недорожденный.

“Когда умрёшь, ничего не должно болеть. А я умер. Почему же так больно.

Прошло сто лет. Или сто семьдесят, или тысяча.

Как, оказывается, хуёво на том свете. Точнее, теперь это “этот” свет. Точнее, тьма. Ещё столько же, или втрое больше”

Аль-Атоми Бейкер — Мародёр

      Тьму подвала разрывает тусклый свет единственной лампочки.               Кровь.              Она была везде. Стояла во рту густым, приторно-сладким комком. Чонгук пытается сглотнуть. Горло сжимается, взгляд падает вниз. На полу у его ног валяется несколько пустых, сморщенных пластиковых пакетов. Здесь, в погребе, хранились запасы. Донорские, из больницы. Так много… кто мог выпить столько? Неужели…               Чонгук старается подняться. Руки дрожат так, что у него едва получается оттолкнуться от пола. Ноги подкашиваются, и он, пошатнувшись, падает обратно на колени. Желудок мерзко скручивает спазмом. Его вырвало прямо на пол. Тёмная, густая масса выплеснулась на камень, смешавшись с пылью.       Тело отторгает излишек.       Чонгук рухнул на пол. Он слышал собственное сердце. Гулкие, неровные удары, будто что-то ломилось изнутри его грудной клетки. Он больше не ощущал своё тело целым. Холод камня под бедром был реальным. А вот чувство, будто по его спине ползёт что-то шершавое и тёплое — нет. Или есть? Он резко дернулся в попытке стряхнуть мурашки.       Где он?       Вот он снова в подвале. Но это не он, а кто-то другой рвёт пакеты с кровью зубами.       Или он лежит на ковре в своей комнате?       Он дома, скоро придёт Юнги и снова начнёт надоедать ему историями о своих похождениях в колледже. Расскажет ему все свежие сплетни, а потом они включат очередной фильм на ноутбуке.       Нет, он бежит близ края чёрного леса под беззвездным небом. Воздух густой и пахнет прелой листвой, медью и влажной землёй. Ноги сами несут его вперёд, швыряя тело сквозь стену запутанных стволов. Там, в пятне лунного света, движется фигура. За ним гонится нечто: его копия, разве что сильно искажённая. Длинные конечности, двигающиеся в его сторону с противоестественной скоростью, глаза — две угольные ямы, а рот...Рот был просто тёмной щелью, из которой сочится тот самый сладкий металлический запах. Оно дышит ему в спину.       Рывок, и это нечто опрокидывает его назад. Он падает в ледяную жижу из грязи и гниющих листьев. Чавкающая грязь затягивает его, обволакивает холодной слизью. Он рычит, звук рвётся из горла хриплым, звериным воплем. Чонгук судорожно пытается вдохнуть, но тут же начинает захлёбываться. Зажмуривает глаза.       Теперь Чонгук сидит на полу в уже знакомом подвале, держит в руках... Нет, это не его руки. Бледная, почти синяя кожа, чёрные, кажется, гнилые вены и длинные когти. Эти руки держат большой тёмный пакет. Они подносят его к лицу, и он в отражении пластика видит себя. Страшную гримасу, изуродованную голодом. Челюсти смыкаются на пластике оглушающим хрустом, и чувство, не его, а того, другого, поглотило его на миг: дикое удовлетворение. Теперь оно сыто.       Глотку разорвал крик. Очнулся от кошмара.       Он прижимает дрожащие ладони к лицу. Кожа под пальцами холодная и мокрая. Чья это кожа? Его? Или уже нет? Где заканчивается он и начинается та тварь, которую он сейчас накормил до отвала? Может, границы уже нет. Может, он сейчас и есть она, а эти жалкие мысли это всего лишь последний всплеск умирающего сознания, как мерцание лампочки перед тем, как погаснуть. Он поднимает глаза наверх. Свет заморгал.       Со стороны лестницы послышались глухие шаги. Чонгук головы на звук не поворачивает — страшно. Дрожащие веки прикрываются, а руки сжимаются в кулак. Ладони вспотели. Шаги уже звучат отчетливее, будто совсем рядом: чувствует вибрацию от пола. Они ускоряются.       — Чонгук? — обеспокоенно.       Голос Тэхёна возвращает к реальности. Его словно силком вытянули из ледяной воды. Открывать глаза не хотелось всё равно. По виску скатилась капелька пота.       — Чонгук. — уже настойчивее.       Он все же открывает глаза. Тэхён сидит перед ним на корточках, рассматривает. Вернее сказать, сканирует. Его челюсти крепко сжаты, а взгляд скользит по влажным глазам парня, дрожащей нижней губе, затем спускается к полу, прямо к разбросанным пакетам. Бровь изгибается в немом вопросе.       — Я не хотел, — вырывается, чуть ли не мольбой. Чонгук все же открывает глаза, но сразу тушуется под строгим взглядом Тэхёна.       — Кончилось? — голос у него низкий, почти бесцветный.       Чонгук в ответ лишь кивает, стиснув зубы.       — Я позову Джина. Поднимайся. — отрезает, наконец встав на ноги.       — Нет! — пытается приподняться, но тщетно. Дрожащие ноги поскальзываются на одной из упаковок. — Пожалуйста, не говори никому. Я сейчас... всё уберу.       Тень Тэхёна накрывает его целиком. Чонгук зажмуривается, готовый к грубому приказу, к тяжелой руке, что стащит его за шиворот. Но прикосновение оказывается иным. Твёрдые, уверенные руки скользят под его колени и спину, поднимая с грязного пола одним плавным движением. Чонгук рефлекторно хватается за его плечо, чувствуя под пальцами плотную ткань свитера и неумолимую силу мышц под ней. Точно, ещё одна супер-способность вампиров. Они выносливее муравьёв.       — Жажду нужно тренировать, — говорит Тэхён тихо, поворачивая к лестнице. Его голос звучит очень близко, у самого виска.       — Но я не...       — Знаю. Но тебе стоило сказать кому-то, что тебе плохо. — продолжает, и его голос слегка вибрирует от шагов.       — Кому?       Тэхён не ответил. Даже не посмотрел на него. А Чонгук разрешает себе посмотреть. На его резкую линию скулы, на мягкую тень от ресниц. У Тэхёна всегда была эта родинка на носу? У вампиров вообще бывают родинки?       Руки держат его слишком крепко, чтобы он мог вырваться, и слишком бережно, чтобы это можно было назвать захватом. Чонгук утыкается лбом ему в грудь. Ткань одежды пахнет холодом и чем-то железным. Его сознание цепляется за мелочи. За счёт ступенек под ногами Тэхёна. За то, как тот чуть меняет хват, когда Чонгук вздрагивает. За ровное дыхание над самым его ухом. Разве вампиры дышат? Или он слышит своё собственное дыхание?       — Ты весь ледяной, — тихо говорит Тэхён, будто самому себе.       Чонгук пытается ответить, но язык будто прилип к нёбу. В голове всё ещё плавают обрывки: хруст пластика, тёплая вязкость во рту, собственные когти, которых у него не может быть. Он боится снова закрыть глаза — вдруг после этого они откроются уже не него?       — Я не хотел, чтобы так произошло. — извиняется. Все же, он уничтожил все их запасы.       — Я знаю, — и снова это спокойствие, — и поэтому ты здесь, а не на цепи.       Чонгук вздрогнул.       — На цепи?       Тэхён повёл бровью.       — Ты думаешь, все с жаждой справляются так же, как ты?       Ответа не требовалось. Воображение услужливо подкинуло жестокие картинки, от которых к горлу начинает подступать тошнота. Нужно сосредоточиться на чем-нибудь другом. Ресницы, скулы. Родинка на кончике носа, сильная шея.       — Если я… — он сглотнул, — если я снова сорвусь?       — Тогда я буду рядом, — сказал Тэхён тихо. Вот так просто. — И остановлю тебя.       — А если не получится? — почти шёпотом.       Тэхён впервые за все время, что несёт его, останавливается.       — Тогда это будет моя ошибка, — прямо в глаза смотрит.       Они поднимаются, и ритмичные покачивания почти убаюкивают Чонгука. Дрожь, что прежде била его мелкой дробью, понемногу угасает. Собственная паника вдруг кажется нелепой. Она разбивается о спокойствие Тэхёна, как волна о скалу.       Лестница заканчивается неожиданно, и вампир толкает дверь плечом.

***

      Он сидит на краю кровати, пока Тэхён возится где-то за спиной. Матрас прогибается под ним неглубоко, будто кровать не привыкла к весу живого тела. Чонгук сжимает пальцы, проверяя, нормальные ли они. Пять. Короткие ногти. Никаких когтей.       — Пей, — Тэхён протягивает стакан.       Вода холодная.       Сомнений не было — он привёл его в свою комнату. Здесь пахло им. Он узнал этот аромат: металлический, горький. Его спальня, как оказалось, в разы меньше той, что любезно предоставили Чонгуку в этом особняке. Небольшое окно, темные шторы. Минимум освещения. У стены, возле шкафа, стоит письменный стол. Совсем не такой броский, как в библиотеке. И вместо кресла — аккуратный деревянный стул. Безупречный порядок. Постель выглядит нетронутой. Словно Тэхён и не живёт здесь. Взгляд цепляется за ещё одну деталь: в углу комнаты стоит что-то, накрытое красной тканью. Силуэт предмета показался знакомым.       — Что это? — вырывается громче, чем ему хотелось бы.       Тэхён на Чонгука не смотрит. Лишь указывает ладонью, чтобы тот подошел ближе.       — Посмотри, — коротко.       Чонгук замирает на долю секунды. Может, это какая-нибудь проверка? Любопытство взяло вверх, и он уже подходит к драпировке. Тянется, снимает тяжелую ткань и ахает.       Мольберт стоит тёмным, строгим силуэтом. Станковый, из чёрного матового дерева. На его полке, идеально по центру, покоится холст. У основания, на низкой скамье из того же дерева, все разложено по порядку. Слева — кисти. Выстраиваются на чёрном войлоке по размеру и типу: щетинистые, плоские, круглые. И отдельно, на бархате, лежат кисти из соболя и колонка. В центре лежит плоский футляр. Чонгук не без любопытства щёлкает застёжки. Внутри, в углублении серого фетра, находятся глянцевые тюбики красок.       Всё новое. Чонгук никогда бы не смог позволить себе настолько дорогие материалы. Он вспоминает время, когда только выпускался со школы. В тот знойный август, когда ему пришёл конверт из Национального Университета Искусств. Заветное «рекомендован к зачислению» растворилось в графе «сумма годового взноса». Число было на несколько нулей длиннее той суммы, что лежала у него тогда на банковском счету.       — Ты рисуешь? — заворожённо шепчет, взяв в руку одну из кистей. Её кончик собран идеально. Она не знает краски.       — Нет, — бросает, — это ты рисуешь. Бери.       Сам того не зная, Тэхён подарил ему целый мир в коробке с красками. А когда Чонгук, смущённый, обернулся и на его лице мелькнула простая, человеческая улыбка, стало ясно: дороже этого в тот момент не было ничего.       Под толщей льда тронулась вода. Что-то внутри Тэхёна трещит по швам.