прокол.

Аль-Хайтам пролистывает истории по второму кругу, задерживается на той, где тату-машинка в руке мастера выписывает каллиграфическую завитушку на букве «у», потому что невозможно не залипнуть на остром абрисе костяшек пальцев, облепленных черным латексом перчаток. Как минимум, выглядит красиво, как максимум, в голове сразу проносятся дурные, но распаляющие низ живота мысли о том, как эти самые костяшки краснеют после того, как их обладатель впивается в них зубами, сдерживая стоны. Аль-Хайтам трясет головой. Палец на автомате тянется к трем точкам в правом верхнем углу экрана: заблокировать, да, заблокировать fabkaveh_tattooing и другие аккаунты, которые могут быть у этого пользователя или которые он может создать. На страницу Кавеха подписаны тысячи человек — точно не ботов, судя по активности под постами, — а Аль-Хайтам смотрит его истории со своего рабочего профиля — безликого бюро переводов. Вообще ничего подозрительного. Но все равно где-то под кожей скребется страх быть пойманным с поличным и пристыженным за то, что он проводит минимум час в день, дотошно рассматривая фотографии и видео незнакомого человека, словно он какой-то маньяк-сталкер-дрочер. Впрочем, порой именно им себя Аль-Хайтам и считает, потому что знает о Кавехе непозволительно много — от любимой еды (классический буррито с рисом) до имени домашнего питомца (Дори), двухгодовалой акиты ину, принадлежащей его младшей сестре Лайле. Что-то из этого ему рассказал Сайно, через которого он, собственно, и узнал о Кавехе. А все остальное удалось вычислить нехитрым способом — по лайкам, комментариям, подпискам и отметкам на фото (благослови Архонты тех, кто не скрывает свою жизнь в социальных сетях). Успокаивает одно: он хотя бы не лезет к Кавеху. Не пытается завязать знакомство, не кидает ему дикпики посреди ночи, не записывается на сеанс в надежде хоть раз увидеть его лично, а не кучкой пикселей на экране. Хотя удерживать себя от последнего становится с каждым днем тяжелее. Даже несмотря на непонимание, на кой черт людям вообще сдались татуировки. Окей, на ком-то это смотрится красиво, например на Кавехе, чьи предплечья и шею обвивают тонущие в акварельной листве бутоны лотосов кальпалата, падисар и цветов скорби. На Сайно тоже терпимо, если опустить тот факт, что он зачем-то набил себе на ноге огромного шакала (ну, хоть симпатичного). Но все же в большинстве случаев рисунки на теле смотрятся… нелепо. Особенно какие-то глубокомысленные цитаты, устроившиеся на ребрах, вдоль ключиц или пальцев. И что уж говорить о тату на лице. А еще это больно. Калечить себя ради сомнительного изображения, которое останется с тобой до конца жизни? Нет, Аль-Хайтам не понимает. И это последнее, что останавливает его от тапа по ссылке для записи в био профиля Кавеха. Но совсем не останавливает от того, чтобы спустя пару месяцев ночных охов и ахов над чужими фотографиями случайно оказаться на улице, где находился салон «Алькасар-сарай». Аль-Хайтам придирчиво оглядывает вывеску, которая больше подошла какому-то модному инстаграмному кафе с прицелом на аудиторию экологичных и бережных. Шрифт — явно авторский, а не из стандартных — со сводчатыми пиками у букв «а» и «л», выбитый на зеленоватом, будто покрытом патиной, железном прямоугольнике и никакой неоновой подсветки. Дверь, задернутая, как и стеклянная витрина, с внутренней стороны блэкаут шторой, резко распахивается. — О, простите, я вас чуть не сшиб, — раздается знакомый в своей щебечущей звонкости голос. Аль-Хайтам медленно, по миллиметру в секунду, опускает глаза с таблички на расшаркивающегося перед ним Кавеха. Тот придерживает ручку двери, опустив в полупоклоне голову, и указывает внутрь помещения: — Проходите. — Нет-нет, вы ошиблись, я не сюда. Просто… — Аль-Хайтам закусывает губу и судорожно ищет в недрах сознания хоть одну достойную отговорку. Ничего не выходит, потому что Кавех стоит рядом и только от этого факта пересыхает не только в горле, но и во всем теле, отчего разумные мысли скукоживаются, как растения без влаги на палящем солнце. Поэтому Аль-Хайтам заканчивает предложение самым идиотским способом, неопределенно обводя пальцем светлое пространство за порогом: — Просто мимо проходил. Вывеска у вас интересная. А что там? Кавех, понимая, что любезность оказалась лишней, отпускает дверь, отходит на пару шагов к мусорке и вытаскивает из кармана толстовки пачку сигарет с зажигалкой. Аль-Хайтам не торопит ответ — цепляется за то, как пальцы выуживают за фильтр сигарету, как ее обхватывают чуть пухлые губы, как чиркает колесико зажигалки. Как Кавех лениво закуривает и выпускает дым от первой тяжки в сторону, чтобы не попасть им в чужое лицо. Вроде секундные действия, но они будто растягиваются из двадцати четырех кадров в сто двадцать, как при замедленной съемке. Жаль, не в тысячу или даже миллион — Аль-Хайтам готов смотреть на это бесконечно. — Тату-салон, — наконец говорит Кавех, стряхивая образовавшийся на кончике сигареты пепел себе под ноги. Аль-Хайтам следит за траекторией его падения, которая становится траекторией и его падения тоже. На солнце матовым блеском переливается черная кожа штанов, неприлично узких и не скрывающих абсолютно ничего. — Ясно, — насилу отрывая глаза от созерцания длинных стройных ног, сипит сквозь зубы Аль-Хайтам. И проклинает все сущее за свою социальную неловкость. Вот же он — шанс познакомиться без дополнительных предлогов и неловких сообщений в директ. Что там обычно делают нормальные люди — просят стрельнуть сигарету? Он не курит. Спрашивают имя? «Как тебя зовут» — да это даже в голове дико позорно звучит. Уточнить, работает ли Кавех там? Все и так очевидно, если он вышел на перекур. Был бы здесь Сайно… Нет, тогда уровень катастрофичности происходящего пробил бы отметку максимума. Впрочем, его дурость в общении не помешала ему подцепить милейшего паренька-фармацевта, когда они ночью, пьяные в хлам после студенческой вечеринки, завалились в аптеку за чем-нибудь от головной боли на утро. Может, и сейчас бы Сайно со своими талантами смог бы как-то поспособствовать. — Может, хочешь зайти и сделать что-нибудь дурацкое по-быстрому? Ну, знаешь, почувствовать себя ненадолго диким-дерзким-резким и спонтанным, чтобы потом всю жизнь смотреть на рыбий скелет на лодыжке и угорать, каким же смешным придурком ты был. Сейчас как раз несколько мастеров свободны, — неожиданно предлагает Кавех то ли из-за неловкости от затянувшегося молчания и пристального взгляда, то ли из-за желания подзаработать лишних денег, то ли еще из-за чего. — А у тебя есть такие? Дурацкие татуировки в смысле, — спрашивает Аль-Хайтам, переходя на панибратское «ты», раз уж к нему обратились именно так. — Естественно! — восклицает он. — У меня их две. Первую набил первой, уж извини за тавтологию, в семнадцать лет у знакомого, который купил себе машинку и тренировался на знакомых. Это небольшая колибри на правой лопатке. Вся кривая, косая, с выпавшим местами пигментом, но я не хочу ее сводить или перекрывать чем-то новым. И вторым партаком я обзавелся… Хм, дай подумать, — Кавех задумчиво постукивает фильтром почти дотлевшей до основания сигареты по губам и едва заметно хмурится, отчего морщинки во внешних уголках глаз добавляют ему чего-то лисьего. — Точно! Месяца четыре назад. Я был на мальчишнике у друга, и там была тату-лотерея. Ну типа знаешь, что такое глори холл в порно? Вот примерно такая же механика: просовываешь мастеру за ширмой любую часть тела, а он тебе бьет что-то на свой вкус. Аль-Хайтам чувствует, как кровь волнами приливает к щекам. И не понимает, что именно служит тому причиной, потому что все мысли, ранее пожухшие от палящего великолепия Кавеха, теперь носятся семенами орешника китайской ведьмы в голове, отскакивая от черепушки и сталкиваясь друг с другом. Он стоически старается не зацикливаться на одной конкретной — не зря же было использовано сравнение именно с глори холл, — поэтому уточняет, надеясь на совсем не пошлый ответ: — Что в итоге тебе сделали? И где? — Пожалуй, эту информацию я унесу с собой в могилу, — фыркает Кавех и отправляет потухший бычок в мусорку. Зачесывает пятерней длинную челку назад, прихватывая заодно передние пряди и обнажая уши — в правом поблескивает серебряная штанга индастриала, которую Аль-Хайтам не замечал на его фотографиях, — и снова кивает в сторону двери: — Ну так что? Зашел и вышел, приключение на тридцать минут. — Мне не нравятся татуировки, — произносит Аль-Хайтам и тут же больно-больно кусает себя за кончик языка. Ну и не идиот ли? Так жестко подсирать самому себе — это еще надо уметь. Но Кавех не теряет своего боевого настроя и широко улыбается: — Окей, не проблема. Что насчет пирсинга? Тебе бы пошел септум. Или, если работа не позволяет тебе портить, — он изображает пальцами в воздухе кавычки, — свой внешний вид, можем сделать такое, что смогут увидеть только избранные. — Например? — Проколем тебе соски? — мило, что совсем не вяжется с его задорным заговорщическим тоном, хлопает ресницами Кавех. — Я пас, — кое-как и негромко выдавливает из себя Аль-Хайтам и невидяще пялится в чужую грудь. Интересно, нашел бы он под толстовкой Кавеха металлические сережки? Почему-то сомнений у него нет — точно нашел бы. Но скорее штанги с небольшими бусинами на краях, как в ухе. — Есть и более занудные варианты, — не унимается Кавех, явно вошедший в азарт и желающий раскрутить случайного зеваку хоть на что-нибудь. — Микродермал. В яремной впадине или симметрия под ключицами. Красиво, неброско, все девчонки будут в восторге. Или ты по парням? Под вгрызающимся под ребра прищуром Аль-Хайтаму хочется ответить: «По одному конкретному». Правда, скажи он это, тогда уже не только он сам, но и Кавех будет считать его маньяком-сталкером-дрочером. И их история вряд ли развернется так же, как у Джо и Лав из «Ты». — Я подумаю, — игнорируя «ненавязчивый» вопрос об ориентации, говорит Аль-Хайтам. — Может, как-нибудь и заскочу. Не сегодня. — Ну, уже что-то, — Аль-Хайтам не хочет надумывать, но кажется, в голосе звучит искреннее удручение от отказа. Кавех жестом фокусника извлекает из кармана толстовки маленький темно-зеленый прямоугольник с названием студии и протягивает его: — Держи, чтобы не искать наш сайт в интернете, если решишься что-то сделать. И записывайся к мастеру Кавеху. Он делает все по красоте. И вообще, он просто душка! Аль-Хайтам отрывисто кивает, принимая визитку. Вот уж действительно — та еще душка.

***

Семь в длину, пять в ширину. Аль-Хайтам, заложив руки за спину, меряет шагами гостиную. Он заканчивает -дцатый круг по комнате, но так ни к чему и не приходит. Визитка по-прежнему лежит на открытой полке книжного шкафа и немо осуждает его нервическую ходьбу и отсутствие финального решения — примет он приглашение Кавеха или нет. Аль-Хайтам замирает посреди гостиной, звучно хлопает себя ладонями по лицу и ими же его остервенело растирает. Ему двадцать семь, а ведет себя как незрелая заурядная школьница, которую внезапно пригласил на свидание главный красавчик из старших классов. Вот только вряд ли рабочий сеанс хоть отдаленно напоминает свидание. Аль-Хайтам, обессиленный чрезмерными размышлениями и метаниями, плюхается на диван. В руках тут же появляется телефон с открытым на экране тем самым профилем. Розово-оранжевый ободок вокруг аватарки призывно крутится, понукая посмотреть, что у Кавеха произошло за день. Аль-Хайтам разворачивает сторис на весь экран. Несколько видео с процессом нанесения тату, классические ролики «до/после», фотография еды с незатейливой подписью «у меня самые лучшие клиенты, потому что они меня кормят». И в конце — минутные стенания о том, что во всех магазинах закончился один конкретный цвет краски, завершающиеся призывом «если вы из другого города, и вам попадется на глаза нужный бутылек, напишите мне в директ, пожалуйста». Аль-Хайтам воспроизводит это видео повторно. Не чтобы расслышать получше название необходимой Кавеху краски и потом перерыть носом весь интернет в ее поисках (это он сделает после), а чтобы насладиться голосом. С которого, в общем-то, и началась эта дурацкая одержимость — другого слова, подходящего для описания чувств к Кавеху, у него нет. Около трех месяцев назад Сайно выложил к себе в профиль фото своего свежесделанного шакала на левой икре и в тексте поста оставил аккаунт мастера. Честно, Аль-Хайтам даже не обратил на это внимания. Возможно, он бы и не узнал о Кавехе, если бы уже в сторис Сайно не залил видео с процессом. За кадром Сайно рассказывал, что за ужас тут творится, и пошутил очередную дурацкую шутку, на что мастер, так же находящийся вне поля зрения камеры, беззлобно припечатал его к стенке шпилькой о том, что еще немного и шакал превратится в гиену с имбецильной физиономией из «Короля льва». А потом этот самый мастер рассмеялся. Звонко, но низко, парадоксально переглушая звук работающей тату-машинки. И вот тут Аль-Хайтам понял, что почти пропал. У него всегда были, мягко говоря, необычные отношения со звуками. В детстве комиссия музыкальной школы порадовала его бабушку новостью, что ее внук — обладатель абсолютного слуха. Но закончить класс фортепиано Аль-Хайтаму так и не удалось. Большинство композиций, при всей их техничности и красоте, резали уши, а в концертных залах хотелось просто умереть от обилия громких, бьющих железными молоточками по коре мозга звуков. Как выяснилось позднее, испытываемое на выступлениях было банальными сенсорными перегрузками, которые впоследствии стали повторяться с завидной частотой. На переменах в обычной школе, где дети, галдя, носились по коридорам. На улицах и в общественном транспорте, где чужие голоса были меньшим из зол в сравнении с визгливыми клаксонами авто, стуком колес трамваев и поездов или лаем собак. Поэтому большую часть жизни Аль-Хайтам проводил в относительном беззвучии. Квартира с идеальной звукоизоляцией, бессменные наушники с устоявшимся за многие годы плейлистом из максимально комфортных треков, кейс с берушами в рюкзаке на случай, если телефон или плеер разрядится, работа исключительно с текстовыми переводами, а не по живой речи. Просто чтобы слышать меньше раздражающих звуков. Да он даже знакомства часто выбирал, опираясь на то, приятно ли ему слушать человека. Наверное, именно поэтому у него был всего один друг — Сайно, — чей голос не доводил до белого каления (с этим обычно справлялись его анекдоты и шутки). Кавех же звучал… лучше, чем «сносно». Его хотелось слушать. Именно поэтому первым делом Аль-Хайтам изучил все видео, которые лежали в его профиле. Он совсем не понимал некоторые спецтермины, да и в целом информация из роликов вряд ли пригодилась бы ему в жизни, но оторваться не представлялось возможным. Даже если бы Кавех рассказывал о какой-то мерзости — вроде производства чая из экскрементов или извращенных азиатских секс-играх типа «Сахарка» — Аль-Хайтам прокручивал бы эти записи снова и снова. А потом за всеми этими видео заметилось и то, что Кавех красивый. Даже не так — он очень гармоничный. Аль-Хайтаму не нравились татуировки с пирсингом и просто как идея, и как нечто конкретное на людях, но на Кавехе все смотрелось уместно, лаконично, завораживающе. Вообще каждая деталь в его образе была неотъемлемой частью, убери любую — и все очарование исчезнет. Голос так же вплетался вот в эту 5D-картинку, подходил Кавеху. Золотистый, как его волосы, задорный, как взгляд из-под челки и пушистых темных ресниц. С большим разбросом интонаций и переливов нот, как его гардероб, в котором базовые однотонные толстовки-футболки-джинсы сочетались с пестрыми татуировками и блестящими украшениями на пальцах, в ушах и наверняка где-то еще. В общем, Аль-Хайтам окончательно и бесповоротно пропал где-то на третий день и середине профиля, до которой к тому моменту успел добраться. И, кажется, умудрился пропасть еще сильнее — хотя куда уж! — вчера, когда оказался непозволительно близко к Кавеху и понял, что в жизни ощущения от него гораздо сильнее, чем от его диджитал-версии. И теперь стоит разобраться, что с этим делать. Большой палец зависает над ссылкой для записи на сеанс. Как там говорил Кавех — приключение на тридцать минут? Ну, придется немного потерпеть боль, зато в процессе можно будет смотреть на Кавеха. Слушать его. Может, даже поговорить с ним. Не такая уж и большая цена за возможность провести время вместе. Да и последствия этой встречи не навсегда — можно ведь проколоть что-то, а потом вытащить сережку и все. Преисполненный решимости, Аль-Хайтам методично заполняет поля анкеты: имя, контактный телефон, услуга, мастер. Стопорится лишь на последнем пункте — дата и время сеанса. У Кавеха плотная запись вплоть до следующего месяца. Есть небольшие окошки в середине будних дней, в которые Аль-Хайтам ну никак не впишется — собственную работу ему никто не отменял. Вдруг взгляд падает на следующую неделю. Четверг, половина одиннадцатого вечера, последний сеанс перед закрытием студии. Архонты, Селестия и Вселенная — все ему явно благоволят. Это шанс не просто увидеться, но еще и попробовать развить знакомство. Предложение подвезти своего мастера до дома — это ведь не странно? Просто желание помочь, ответная услуга, скажем так. Аль-Хайтам жмет кнопку «Записаться», и телефон тут же вибрирует оповещением от студии в мессенджере. Не так уж и страшно. Пока.

***

В «Алькасар-сарае» ни души. Лишь Кавех, крутящийся вокруг своей оси на компьютерном кресле за стойкой администратора и плюющий в потолок. Он останавливается, когда с тихим звоном колокольчика дверь захлопывается за спиной Аль-Хайтама, переводит взгляд на посетителя и плывет в счастливой улыбке, подскакивая на ноги. — Вау, кто ко мне пришел! — Кавех заваливается локтями на стойку, подпирая кулаками щеки, отчего те очаровательно округляются, как у ребенка. Кидает беглый взгляд вниз, видимо, на экран компьютера с информацией о записях, и по слогам произносит: — Аль-Хай-там. Ударение на второй или третий слог? — Второй, — коротко отвечает Аль-Хайтам и принимается с деланным интересом изучать обстановку, чтобы не пялиться на Кавеха. А там было на что. Несмотря на стойку, прикрывавшую все, что у Кавеха ниже груди, Аль-Хайтам успел оценить легкую белую рубашку — с летящими шифоновыми рукавами, перехваченными плотными манжетами на запястьях, и вырезом, открывающим вид на трогательно (во всех смыслах) выпирающие ключицы. Аль-Хайтам смотрел на них мгновение-другое, но картинка уже успела отпечататься в памяти и повиснуть перед глазами, заслоняя обзор на стену с эскизами местных мастеров. — Проходи на второй этаж, место в самом углу со включенными лампами. Я сейчас подойду, — раздается из-за спины. Аль-Хайтам кивает скорее себе и семенит в сторону лестницы. Второй этаж почти не отличается от первого. Те же белые стены, серо-бежевая напольная плитка, полки из светлого дерева с рядами цветных бутыльков на стенах, небольшие рабочие островки с кушетками, лампами и открытыми двухэтажными тумбами на колесиках. Только окна — панорамные, от пола до потолка, выходящие во внутренний двор — здесь не завешаны шторами и пропускают в помещение естественный свет. Днем, наверное, смотрится более впечатляюще — сейчас на улице уже густые сумерки, и салон погружен в мягкий полумрак, разбавленный лишь желтыми отблесками единственной работающей лампы. Аль-Хайтам усаживается на нужную кушетку. Она противно скрипит под навалившимся весом прозрачной пленкой, в которую обернута. Звук разносится в пустом помещении гулко, почти эхом отскакивая от стен. В этой странной тишине Аль-Хайтам чувствует себя неуютно. Он сцепляет руки в замок на коленях и ждет. Кавех поднимается следом спустя бесконечную гнетущесть момента ожидания, в котором время тягуче растягивается, как жвачка. Он резкими отточенными движениями включает дополнительное освещение, с грохотом роняет раскладной стул перед кушеткой, придвигает к себе тумбу-столик. С нижнего яруса достает моток пищевой пленки и плотно оборачивает ей верхний. Аль-Хайтам концентрируется на чужих действиях, чтобы успокоить колышущуюся в желудке и поднимающуюся кислым вверх по пищеводу тревогу. В нос ударяет запах антисептика, которым Кавех сбрызгивает затянутую в пленку тумбочку, и от этого мутить начинает сильнее. Аль-Хайтам сглатывает подступающую желчную тошноту и напрягает мышцы шеи, стискивая горло, чтобы точно ничего не вырвалось. — Так что ты хочешь в итоге? — уточняет Кавех и, предварительно закатав рукава, натягивает одноразовые медицинские перчатки, плотно облегающие его длинные пальцы. Аль-Хайтам не очень улавливает суть вопроса. У него в голове — бардак из задач. Не наблевать от волнения под ноги Кавеха. Не затопить его слюной, которой во рту выделяется в десятки раз больше, чем в обычное время, потому что, ну, вырез на рубашке оказывается гораздо глубже и в нем просматриваются не только ключицы, но и подтянутый без фанатизма пресс и чертова сережка в пупке. С красным, мать его, камушком. И на нем снова были надеты кожаные штаны. Как в таком состоянии слушать и уж тем более слышать? — Тебя, — ляпает Аль-Хайтам по наитию. И запоздало понимает, что сказал что-то не то, потому что Кавех вскидывает бровь и смотрит так, будто его огорошили сомнительными новостями из какой-нибудь желтой газетенки. А затем смеется: — Этого в перечне услуг салона нет. Аль-Хайтам готов провалиться под землю, молит Архонтов, Селестию и Вселенную, чтобы они действительно прямо сейчас утащили его куда угодно, лишь бы подальше от ехидного взгляда Кавеха, сидящего рядом, буквально в десятке-другом сантиметров. Но теперь Боги не так уж и желают выполнять его немые просьбы и запросы. Аль-Хайтам запрокидывает голову и тяжело вздыхает. — Я имел в виду, что решил послушаться тебя. — Неужели? — в голосе Кавеха мелькают хитрые, лукавые нотки. — Ага, — бесцветно и пораженчески откликается Аль-Хайтам; его отговорку раскусили в два счета, сомнений быть не может. — Давай микродермал. Один. Не в яремной впадине, а пониже. — Посмотрим, получится ли. Если ты щуплый, то придется выбирать другое место. Можем упереться в кость и «якорь» будет некуда ставить, — объясняет Кавех, возвращаясь в работе к легкому тону без намека на насмешку или издевку. Аль-Хайтам стягивает разом свою толстовку и футболку под ней и откладывает их на кушетку сбоку. Кавех присвистывает, и за этим следует холодное скользящее прикосновение к груди, от которого мурашки бегут по всему телу. — Оке-ей, — вдохновленно тянет Кавех, проминая пальцами мышцы, — с этим можно работать. Сейчас принесу инструменты. Кавех возвращается так же быстро, как и исчезает. Он сгружает на тумбу ворох крафтовых пакетов. — Смотри, — он снова подхватывает один из них, надрывает и вытаскивает наружу небольшую трубочку с заостренным срезанным кончиком. — Это панч, специальный скальпель, которым я сделаю надрез-кармашек на коже для установки «якоря» украшения. Он, как и все остальные инструменты, только из стерилизатора, так что за гигиену, всякие гепатиты, сифилисы и прочее можешь не переживать. Аль-Хайтам понятливо угукает и почти умирает, только сейчас в полной мере осознавая, что добровольно подписался на какую-то экзекуцию, где его будут протыкать и вживлять под кожу всякие металлические штуки. — Как у тебя с болевым порогом? — уточняет Кавех, удерживая скальпель в одной руке, а второй потроша упаковку с ватными дисками, спрятавшуюся внизу, за мотком пленки. — Прокол делается не дольше пяти минут. И ты выбрал удачное место, где кожа не такая чувствительная. Но все же я должен спросить, вдруг понадобится анестезия? — Думаю, пять минут я потерпеть смогу, — сомневаясь в каждом произнесенном слове, предполагает Аль-Хайтам. — Чýдно! — восклицает Кавех. Поднимается на ноги и легонько толкает Аль-Хайтама локтем: — А теперь ложись и смотри куда-нибудь в потолок. Я буду описывать все, что собираюсь сделать. Постарайся сосредоточиться на моем голосе и обязательно говори, если что-то будет не так. Договорились? — Ага. Аль-Хайтам покорно устраивается на кушетке, как ему и сказали, и вытягивает руки вдоль туловища, цепляясь пальцами за края наброшенного поверх пленки одноразового коврика. Старается не обращать внимания на очередные пшики флакона с антисептиком, на влажное прикосновение ватного диска к коже, на легкий тычок кончика маркера в место будущего прокола, на прошившую до костей, но быстро схлынувшую вспышку боли от вгрызшегося в ткани скальпеля, на холод от какого-то другого инструмента и на ощущение инородной железяки в теле. Вслушивается в чужой голос, но не слова — и тонет в его пуховой мягкости, притупляющей прочие ощущения. — Я вставлю самое простенькое украшение, сможешь поменять его позже, когда прокол заживет, — ласково и успокаивающе мурлычет Кавех, продолжая возиться с установкой пирсинга. И почти сразу же отстраняется, довольно оповещая: — Ну вот и все, готово! Аль-Хайтам рывком принимает положение сидя, выныривая на сушу реальности. Действительно, все прошло быстро — быстрее, чем он предполагал, — и не так уж болезненно, хотя поврежденная кожа продолжала поднывать. Он опускает подбородок к груди и тянется к небольшому зеленому, похожему на изумруд камушку на чуть окровавленной коже, как получает шлепок по ладони. — А ну стоять! Куда лезешь? — шикает Кавех, недовольно хмурясь. — Я еще не промыл прокол. Да и трогать его грязными руками — не комильфо. Вообще лучше его не трогать ближайшие две недели. Я выдам тебе памятку по уходу, когда будешь расплачиваться. Раз мастер наказал не трогать, значит Аль-Хайтам не будет. Он вскидывает руки в капитулирующем жесте, и лицо Кавеха разглаживается, сменяя хмурость на дружелюбную улыбку. — Умница, — поощряюще похлопывает его по плечу Кавех. Бережно проходится свежим ватным диском по краям украшения, вытирая капли крови, и в завершение запечатывает прокол пластырем. — Можешь одеваться и спускаться. Аль-Хайтам еще некоторое время сидит неподвижно, гипнотизируя взглядом белый прямоугольник пластыря у себя на груди. Отмирает только из-за шеи, отозвавшейся тянущей болью от напряжения в мышцах. Пиздецкий пиздец. Что он только что сделал и зачем? Нет, несмотря ни на что, это были божественные пять минут, полные прикосновений (жаль не кожа к коже), мелодичного голоса Кавеха и его запаха — терпкого древесно-цитрусового парфюма. Но что теперь делать с этой штуковиной в груди непонятно. Аль-Хайтам читал в интернете, что избавиться от нее сложнее, чем от прокола, например, уха — нужно обратиться к мастеру или врачу. И угораздило же его ляпнуть, что он хочет именно микродермал, опять сам себе поднасрал. — Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Кавех, когда Аль-Хайтам наконец спускается на первый этаж. — Да, в полном, — неловко потирает ладонью затылок Аль-Хайтам и кривится от неприятных ощущений в груди. — Просто немного непривычно. Кавех заметно расслабляется и машет рукой: — Не переживай, скоро ты забудешь о существовании микродермала, и каждый взгляд в зеркало на себя без одежды будет сопровождаться одним и тем же вопросом «что это за хрень и откуда она здесь взялась». — Три месяца так-то долгий срок. — Ой, начитаются своих интернетов, а потом переживают, — с толикой раздражения закатывает глаза Кавех. — Да, в среднем на полное заживление почти любого прокола уходит от трех до шести месяцев. Но ключевое тут — пометка «в среднем». У кого-то через месяц уже все окей, а у кого-то восстановление занимает и год. Но не бери в голову. Если будешь правильно ухаживать за проколом, кстати, держи памятку, — Кавех протягивает небольшую брошюрку того же цвета, что и визитки салона, — то все будет окей. Если что-то пойдет не так, на последней странице указаны мои контакты. Пиши в любое время. — А это, — Аль-Хайтам обводит головой помещение, — твой салон? Ну, раз твои контакты напечатаны в типовой памятке. Или это какой-то технический номер, и все мастера говорят «это я», чтобы создать иллюзию идеального клиентского сервиса? Кавех несдержанно громко смеется, его буквально сгибает пополам. Аль-Хайтаму снова хочется провалиться под землю. Или вскрыться — этот вариант более реализуем, как минимум, он знает, где лежит скальпель. И он уже почти пятится обратно к лестнице, как Кавех выпрямляется, утирая выступившие на глазах слезы. — Прости, — все еще срываясь на скачущем и рваном дыхании, говорит Кавех. — Но с каким серьезным лицом ты несешь всякую чушь. Ты бы видел себя. Нет, салон не мой. Точнее, был когда-то, но его пришлось продать. Там долгая история, не хочу вдаваться в подробности, если честно. Да и в ней нет смысла: просто я тут работаю кем-то вроде… управляющего? И периодически беру клиентов. — У тебя запись на месяц вперед. — Я тебя умоляю, — отфыркивается Кавех и демонстрирует свои пальцы, помахивая ими в воздухе на манер веера. — Это все доступ к расписанию и ловкость рук. Фикция, чтобы мне не мешали заниматься своими делами и записывались только на действительно удобное время. Как сейчас, когда вокруг ни души и никто не отвлекает. — Вот как, — хмыкает Аль-Хайтам и скидывает с одного плеча лямку рюкзака, чтобы достать бумажник и убрать выданную ему памятку. — Значит, мне в любом случае повезло успеть забить одно из твоих редких свободных окошек. — Вообще, ты мог бы написать мне напрямую. Я бы придумал что-нибудь. Зря я, что ли, выдал тебе визитку с сайтом, на котором указаны все личные аккаунты мастеров в инсте? — подмигивает Кавех. — Жаль, ты не додумался это сделать. Это неприкрытый флирт. Точно он, потому что в довесок к словам Кавех собирает волосы резинкой в высокий хвост, наклоняет голову, обнажая шею, и смотрит с очевидным вызовом. Сейчас бы сказать что-то в духе: «Теперь-то уж точно напишу». Но Аль-Хайтам лишь стыдливо тупится в пол, находя невероятно интересной россыпь коричневых пятнышек от пролитого утром кофе на шнурках кроссовок. — Ладно, забей, — сокрушенно вздыхает Кавех. — С тебя две тысячи. И, пожалуйста, пусть у тебя будет наличка, а не карта. Я уже закрыл кассу, пока ты возился наверху. Аль-Хайтам проверяет содержимое кошелька в своих руках на удачу — у него редко водились физические деньги, платить картой гораздо удобнее и следить за расходами по банковскому приложению в разы проще. И все-таки в одном из отделений находится пригоршня монет разных номиналов. Аль-Хайтам протягивает их Кавеху, и тот сразу сгружает их в небольшую коробочку на стойке, под которой уже лежит бумажка с пометкой переложить их завтра в кассу. — Что ж, хорошего тебе вечера! — на прощание желает Кавех и исчезает за дверью, очевидно, подсобного помещения. Предночной холодный воздух отрезвляет, очищает голову от мыслей, как ледяной душ от чрезмерного количества выпитого алкоголя. Аль-Хайтам глубоко, во всю силу легких, распирая ребра изнутри, вдыхает и снова кривится. С резкими да и вообще какими-либо движениями, затрагивающими мышцы грудного отдела, стоит быть осторожнее. Он оборачивается на вход в салон и задумчиво пожевывает губу. Еще не все потеряно. Нужно дождаться, когда Кавех покажется на улице, переступить через свои стеснение и неловкость — и просто предложить подвезти его до дома. Аль-Хайтам ощупывает передний карман джинсов, внезапно беспочвенно запаниковав, что потерял ключи от машины, и дергается, когда его старенький «вольво» верещит сигналкой от случайного нажатия на брелок. Часы показывают уже половину двенадцатого, и Аль-Хайтам прогоняет в голове унылую мысль, что Кавех наверняка закрыл салон изнутри и вышел через черный выход. Но не успел он в полной мере разочароваться от очередного прокола — юмореска, достойная Сайно, ха! — как из-за двери «Алькасар-сарая» появляется тот, кого он ожидал последние полчаса. Кавех теряется на мгновение, застывая с распахнутым в пораженном «о» ртом, но быстро встряхивается и возвращается к привычному виду — улыбке, хитрому прищуру и некоторой ленце во всем теле. — Кого-то ждешь? — не смущаясь, издевается Кавех, глядя через плечо, пока запирает салон на ключ. Аль-Хайтам впивается крепче в лямку рюкзака, словно если отпустит — некое стихийное бедствие унесет его в открытый океан или космос. Отталкивается задницей от двери пассажирского сиденья своей машины и резко выпускает весь воздух, дух и крупицы уверенности вместе с коротким: — Да, тебя. Кавех заинтригованно мычит, засовывая ключи в карман кожаной, как и штаны, куртки, и одним взглядом показывает, что ждет продолжения. — Тебя подвезти до дома? — негромко предлагает Аль-Хайтам, чувствуя как сердце заполошно бьется где-то в глотке, а не на положенном ему месте. Это вызывает дискомфорт и дышать будто становится сложнее. Но все ощущения исчезают, сметаются одной фразой, брошенной Кавехом: — Нет, спасибо. Кавех проходит мимо и останавливается в паре шагов — у припаркованного и прицепленного к специальной стоянке мотоцикла. Аль-Хайтам тупо смотрит ему в спину, пока он возится с замком, перекидывает ногу через сидение, скрипя кожей о кожу и проверяет что-то на телефоне, не спеша трогаться с места. Кажется, без шансов. И судьба просто дразнила Аль-Хайтама призрачными возможностями, за которые в итоге не получилось бы ухватиться, как ни старайся. Он обходит машину по кругу и открывает водительскую дверцу, замирая на неожиданном оклике: — Но ты можешь меня проводить. — Кавех пяткой поднимает подножку и, прежде чем тронуться, сверкает из-за забрала шлема глазами ярче, чем светят фонари вдоль дороги: — Если догонишь, конечно. Аль-Хайтам — совсем не гонщик. И вообще на дорогах привык вести себя чересчур осмотрительно. Но сейчас втапливает педаль газа в пол, несясь по пустынным улицам Сумеру следом за издевательски моргающим задними поворотниками мотоциклом. Впрочем, не то чтобы они двигались на критических скоростях: сто двадцать километров в час — чуть больше (ага, вдвое), чем средняя допустимая в городе. Повороты на ней, конечно, даются не так плавно, как хотелось бы, но машину заносит несильно. Останавливаются они во дворе классического спальника на окраине. Низкоэтажная застройка из светлого камня и с зелеными крышами, в десятке метров — тенистая набережная под сенью деревьев. Приятный район, отмечает Аль-Хайтам, вытаскивая ключ зажигания и отстегивая ремень безопасности. Кавех паркует свой мотоцикл, давая пару минут на размышления — что дальше-то? Социальные взаимодействия вдруг становятся еще более сложной задачкой, чем когда-либо. Потому что Аль-Хайтам точно не думал, что однажды окажется на другом конце города, ночью, после шутливого преследования, спровоцированного человеком, о котором он думал уже несколько месяцев и которого хотел попробовать позвать на свидание с окончанием у кого-нибудь дома. Кавех будто считывает смятение на его лице и берет инициативу в свои руки. Как и во все предыдущие разы. Он, засунув руки в карманы, кивает в сторону подъезда. — Не хочешь заглянуть не на чай? Аль-Хайтам вытягивается по струнке от удивления. Вероятность, что он неправильно расслышал, велика. Как и риск снова продемонстрировать свою глупость, сказав что-то невпопад. Поэтому Аль-Хайтам бездумно кивает, как традиционная игрушка из Ли Юэ. Будь что будет — его любой расклад устроит, что с чаем, что без него. Кавех разрождается слепящей сильнее, чем прочие, улыбкой, выпрастывает руку, цепляясь пальцами за рукав толстовки, и тянет его за собой. Что ж, Аль-Хайтаму уже нравится. Нравится еще больше, когда Кавех без предупреждений прижимается к нему в лифте, вдавливая всем своим весом в стенку кабины, как только с тихим лязгом захлопываются створки-дверцы. Беззастенчиво лезет холодными пальцами под верхнюю одежду, царапая кожу короткими ногтями, и вылизывает его рот так жадно и голодно, словно не Аль-Хайтам долгое время желал завалить его в кровать, а наоборот. От такого напора внизу живота горячим тугим жгутом стягивается возбуждение, и в голове словно переключается тумблер, меняя окрас у волнения с тревожно-неуклюжего на предвкушающе-пылкий. Аль-Хайтам размыкает губы, позволяя чужому языку скользнуть в свой рот, одной рукой притягивает Кавеха за шею ближе, не давая разорвать поцелуй, а второй так же беспардонно шарится в вырезе его рубашки (зачем он вообще, если не для этого). Сдавленно стонет, почти переходя на утробное рычание, когда подушечки пальцев натыкаются на те самые сережки в сосках, о существовании которых он не так давно размышлял. Каким-то магическим образом, путаясь руками и не отлипая друг от друга, они оказываются в квартире. Мир сужается до одной точки — одного человека — его поцелуев, прикосновений и тепла. Все остальное становится каким-то не важным. Поэтому Аль-Хайтам ловит дезориентацию в пространстве, не понимая, где именно находится, когда Кавех отстраняется, чтобы скинуть с себя куртку с рубашкой и помочь ему избавиться от толстовки и футболки. Куда делись рюкзак и обувь — да Бездна их знает! Найдутся потом. Все происходит невероятно стремительно, но Аль-Хайтам не пытается замедлить или — не дай Архонты! — остановить Кавеха. Кажется, что попробуй он это сделать — все рассыплется, закончится и больше никогда не повторится. Ведомый этим страхом он с упоением изучает тело Кавеха. Цветы с его шеи сползают вниз на левое плечо и спускаются дальше по руке. Татуировки на коже не гладкие — где-то слегка бугристые, где-то шершавые, словно это рисунок акварельными карандашами и пастелью на бумаге. Аль-Хайтам проверяет, одинаково ли они ощущаются пальцами и языком. Да. Под ключицами, под тем местом, где они соединяются с лопатками, поблескивают красным, как и сережка в пупке, аккуратные треугольные микродермалы. Аль-Хайтам в десятитысячный раз убеждается: Кавеху все эти бесполезные и безвкусные — а еще, как показал сегодняшний вечер, точно болезненные — украшательства до безумия идут. Аль-Хайтам оставляет сухие поцелуи одними губами поверх каждой сережки. Если в одном ухе у Кавеха индастриал и пустующая дырка в мочке, то во втором — пяток проколов, соединенных тонкой серебристой цепочкой-протяжкой с еще одним красным камешком на стоппере. Аль-Хайтам цепляет металлический кончик зубами и тянет его на себя, и Кавех сдавленно шипит, подаваясь следом и прижимаясь ближе. Они все еще стоят, обнаженные по пояс. И Кавеху очевидно это надоедает — он хватается за чужие предплечья и буквально падает спиной навзничь. Короткой вспышкой в мозгу Аль-Хайтама проносится страх, что они со всей дури впечатаются в твердый пол или еще что-то. Но он тухнет, стоит ему почувствовать предплечьями и коленями пружинящий матрас. Кавех упирается ему ладонью в грудь, бережно растопырив пальцы, чтобы не задеть скрытый под пластырем прокол, и не давая навалиться окончательно, и смотрит заискивающе, медленно моргая. — У меня нет презервативов, и тебе не стоит сейчас особенно напрягаться. Поэтому, — рука смещается выше, и Кавех ногтем давит на нижнюю губу Аль-Хайтама, обнажая нижний ряд зубов, — отсосешь мне? Аль-Хайтам ловит чужое запястье и длинно, влажно облизывает ладонь от основания до кончиков пальцев, обхватывая подушечки указательного и среднего губами. Кавеху согласия в такой форме достаточно — он плотоядно скалится, высвобождает руку из хватки и давит на плечи, понукая опуститься ниже. Аль-Хайтам беспрекословно повинуется и попутно обласкивает каждый сантиметр тела Кавеха, соединяя вереницей поцелуев все украшения в нем — от ключиц к соскам, а затем к пупку. Когда пальцы ложатся на тугую пуговицу штанов, Кавех подкидывает бедра над кроватью. Но это ничуть не облегчает задачу по избавлению его от остатков одежды: ткань словно намертво приклеилась к коже и не желала отлипать, поддаваясь едва ли не по сантиметру. — Прости, не знал, что сегодня эти штаны будут не самым удачным выбором, — Кавех закусывает ребро ладони, но это не особо сдерживает его смех. — Отчасти очень даже удачным, — замечает Аль-Хайтам, упорно продолжая борьбу со штанами и постепенно высвобождая ноги Кавеха из их плена. — Смотришься в них невероятно горячо. — Рад, что ты оценил, — с придыханием произносит Кавех и нетерпеливо ерзает на постели, не то помогая, не то мешая. — Блядская Селестия! Дерни их посильнее, чтобы хотя бы спустить до колен, этого будет достаточно. Если порвутся — похуй. Куплю новые. Аль-Хайтам поступает, как ему велено. И замирает при виде ажурного сплетения тонких белых линий, складывающихся в кружевной узор, опоясывающий бедро Кавеха. — Это?.. — Горло пересыхает на самом начале предложения. Аль-Хайтам судорожно сглатывает несколько раз, пытаясь его промочить, чтобы продолжить. — Тот самый второй партак? Кавех приоткрывает рот в беззвучном «да», которое все равно фантомным набатом раздается в голове. Аль-Хайтам завороженно повторяет подушечками пальцев контуры татуировки, напоминающей подвязку невесты, и после припадает к ней губами, медленно и горячо обтираясь ими о кожу. Кавех задушено хихикает, как если бы ему было щекотно, и треплет Аль-Хайтама по волосам на затылке, чуть оттягивая короткие пряди. — Это еще не самое интересное, — интригует Кавех. В голове — ни малейшего предположения, что же такое эдакое еще удастся найти на его теле. Да и Аль-Хайтам не хочет думать и выдвигать гипотезы, он хочет увидеть — как можно скорее. Штаны окончательно застревают чуть ниже колен, но этого достаточно, чтобы спустить к ним белье и закинуть стреноженные тканью щиколотки себе за шею. И вот теперь, находясь носом к стоящему члену, Аль-Хайтам восхищенным взглядом облизывает самое интересное. Не только по мнению Кавеха, но и его тоже. — Как тебе? — урчит Кавех, поводя бедрами из стороны в сторону, насколько это позволяла их поза и треклятые штаны. — Мне нравится, — с благоговением признается Аль-Хайтам и своевременно сдерживается от совершенно неуместного вопроса, больно ли было набивать татуировку на члене. Да и к тому же очевидно, что да, иначе и быть не могло. — Отлично. А теперь хватит пялиться и возьми уже в рот, иначе я не сдержусь и обкончаю твое прекрасное личико, так и не узнав, насколько хорошо ты сосешь, — в голосе Кавеха прорезаются стальные приказные нотки, которых Аль-Хайтам за ним раньше не замечал. И надеется, что их еще доведется услышать, потому что от них в собственных штанах становится все теснее и теснее. Аль-Хайтам придерживает основание члена рукой и оставляет поверх черного силуэта колючей проволоки, обвивающей ствол наравне с голубоватыми венками, короткие черточки-мазки кончиком языка. Кавех над макушкой уже захлебывается дыханием, хотя еще ничего толком не началось. Это подбадривает действовать откровеннее, напористее. До первых сдавленных стонов, когда губы смыкаются на покрасневшей и блестящей от естественной смазки головке. До протяжного и высокого аха, когда удается пропустить член в горло, пусть всего на короткую секунду. До горячечных скомканных «да-пожалуйста-быстрее-вот-так-обхвати-губами-плотнее-блядь-невероятно», когда они ловят общий ритм, толкаясь навстречу друг другу — Кавех бедрами, а Аль-Хайтам ртом. — Я… почти… о, Боги… — рвано выстанывает Кавех и ладонью слабо давит Аль-Хайтаму на лоб, намекая отстраниться. Но он упирается, настойчиво насаживается ниже, несмотря на сведенную судорогой челюсть, саднящие уголки губ и застилающую глаза мутной пеленой влагу. Кавех кончает бурно и долго, зажимая между трясущимися коленями чужую голову, впиваясь зубами в костяшки пальцев и издавая ни с чем не сравнимые звуки. Если бы уши уловили последние в полную силу, а не через преграду в виде ног, наверное, Аль-Хайтам спустил бы следом, без дополнительной стимуляции, в штаны — позорно. Но нет. Кавех неосознанно приходит на выручку и здесь. И, отойдя от оргазма и кое-как избавив Аль-Хайтама от клетки из своих по-прежнему сцепленных штанами ног, тянет его вверх, после подминая под себя. Поразительно резвыми для разморенного оргазмом человека расправляется с петлей на пуговице джинсов и ширинкой, оттягивает резинку трусов до мошонки и плотно обхватывает уже почти болезненно пульсирующий от возбуждения член. Аль-Хайтам отворачивается и прячет лицо в подушке, потому что на кончиках ушей горит стыд от скорого финала. Ему не хватает буквально пары ритмичных движений вверх-вниз холодных пальцев, чтобы дойти до грани. Неожиданно тепло тела под боком исчезает. Аль-Хайтама подкидывает на кровати, когда по члену проходится горячий язык. Он распахивает глаза, когда Кавех снова укладывается рядом и как-то застенчиво дергает уголком губ: — Только так. Рвотный рефлекс, — секундно кривится он, затем прижимаясь губами к уху и вкрадчиво выдыхая в него: — Но я же не могу отпустить тебя просто так. Поэтому расскажи, где мне еще тебя коснуться или поцеловать, чтобы тебе понравилось. Аль-Хайтам давится стоном, на что получает негромкий смешок: — У кого-то чувствительные уши, я правильно понял? — мурлычет Кавех и царапает зубами мочку, наверняка покрасневшую еще до того, как ее коснулись. — Теперь уверен. Это так мило. Если раньше горело только в паху и на кончиках ушей, то теперь у Аль-Хайтама горит все тело, каждая его клеточка. От того, как размеренно и гладко рука скользит по члену. От того, какой мокрой и жаркой ощущается чужая грудь, прижатая к боку. От того, как зубы покусываниями проходятся по кромке уха. От того, как в шумном дыхании, забивающимся в сердцевину мозга, переливаются унисоном их стоны. Оргазм накрывает белой лавиной под веками, когда Кавех низко шепчет: — Ну же, милый, давай. И это настоящее чудо, что ему, Аль-Хайтаму, удалось продержаться дольше ожидаемого и, видимо, ничуть не разочаровать Кавеха, потому что тот одаривает его сытой улыбкой и тычется губами в ямку под ухом, довольно урча. — Ты прелесть, — растягивая букву «е» и потираясь, как кот, щекой о плечо, делится Кавех. — Ты… тоже… прелесть, — беря паузу перед каждым следующим словом, откликается Аль-Хайтам, невидяще пялясь в потолок. Пожалуй, это самый странный и потрясающий вечер в его жизни. Настолько, что как-то с трудом верится, что сейчас внезапно он не проснется в собственной кровати с мокрыми трусами. О том, что это все-таки реальность, напоминает несильный укус в мочку уха. — Вынужден извиниться еще раз, — начинает Кавех, приподнявшись на предплечье. — Мне завтра рано вставать, поэтому тебе придется уехать домой. Иначе ни ты, ни я не доберемся до работы утром. Потому что я бы точно не отказался проваляться с тобой в постели весь день, выбравшись из нее только ради курьера с доставкой презервативов. — Да-да, — слабо кивает Аль-Хайтам. — Я бы и сам не остался, если бы ты предложил. Улыбка Кавеха снова робкая, благодарная за понимание. Его ладонь ложится Аль-Хайтаму на щеку, и он склоняется вперед, прижимаясь к губам в едва ли не целомудренном поцелуе — без зубов и языков. От этого вкупе с заявлениями о возможном продолжении — как минимум в плане секса — предательски щемит сердце. Аль-Хайтаму хочется верить, что спонтанность сегодняшнего вечера перетечет в стабильность, потому что с Кавехом слишком хорошо. Они минимально приводят себя в порядок влажными салфетками, найденными Кавехом в прикроватной тумбочке, и натягивают вещи обратно. Точнее, это делает только Аль-Хайтам, которому предстоит выйти на улицу. А Кавех, сдавшись в неравной борьбе с узкими штанами, которые из-за влажной кожи теперь не двигались ни в одну сторону, так и остался стреноженным и передвигался по квартире мелкими семенящими шажками. — Удачно добраться до дома, — желает Кавех после еще одного поцелуя уже на пороге. — Угу, — не находит других слов Аль-Хайтам. В голове опять творится полный сумбур, и мысли путаются в узлы. Вроде хочется намекнуть о своем желании увидеться снова, совсем не обязательно именно в постели, но не получается выдавить из себя и звука. Поэтому он поправляет рюкзак на плече и выходит в подъезд. — Аль-Хайтам! Кавех, растрепанный, в одних трусах и с багровым засосом на шее (и когда только успелось?), виснет на ручке двери, высовываясь за порог. — Да? — оборачивается через плечо Аль-Хайтам, замирая посреди лестницы и чуть не пропуская ступеньку. Вот неловко бы вышло, если бы кроссовок таки соскользнул с покатого края, и все закончилось бы новой кровью — от разбитого в столкновении с полом носа. — Как насчет того, чтобы заскочить ко мне еще раз не на чай? — прикусывает губу Кавех и звучит преступно хорошо в своем кокетливом предложении. — За чашкой чая, впрочем, тоже можем встретиться как-нибудь. — С удовольствием, — выдыхает Аль-Хайтам, стискивая пальцами перила, чтобы хоть как-то выплеснуть рвущийся изнутри восторг и при этом не выглядеть как последний идиот. — Дать тебе… — Не переживай. Я возьму твой номер у Сайно, — пулеметной очередью выпаливает Кавех. Аль-Хайтам заторможенно моргает. — Что? — непонятливо уточняет он, смотря не на Кавеха, сквозь него. Тот щерится, как мультяшный кот, только заточивший жирную свежую рыбеху, стащенную из чужой сумки. — А ты думал, я всех симпатичных парней таскаю к себе домой? — Я бы не удивился, — слова вылетают изо рта неосмысленно, на автомате. — Забавный ты, — замечает Кавех и улыбается уже нежно-нежно, может показаться, что даже влюбленно. — Все как и говорил Сайно. Передавай ему привет обязательно.