прокол.

Если бы однажды ему поставили задачу подобрать иллюстрации для словаря, Аль-Хайтам разместил бы фото Кавеха рядом с буквой «Н». Наглый, надрывный, настойчивый… невероятный, невозможный, неугомонный. Спустя месяц отношений к и без того бесконечному списку эпитетов, характеризующих его, добавляется еще один. Ненасытный. Кавех словно постоянно ощущает тактильный голод. Ему нужно трогать, гладить, царапать. Игриво толкать, ерошить волосы, обнимать, целовать. Не важно, где они находятся: дома, на улице, в «Алькасар-сарае», в продуктовом — он везде лезет. Аль-Хайтаму самую малость неловко от настолько откровенного проявления чувств — по крайней мере на публике. От вечно сцепленных, ладонь в ладони, рук на прогулке. От чужой щеки на плече в общественном транспорте. От пальцев в волосах и мокрых поцелуев в очереди к кассе. От шлепков по заднице на роллердроме. От языка на шее в центре танцпола пустого бара. Кажется, что будь Кавех чуть напористее, Аль-Хайтам бы начал испытывать сенсорные перегрузки чаще — уже совсем не от звуков. Но он словно понимает это: заигрывает с прикосновениями разной степени греховности, балансирует над Бездной ощущений, вовремя подаваясь в противоположную перекосу сторону и сохраняя устойчивость их эквилибристического дуэта. И все же Аль-Хайтам соврал бы, если сказал, что ему не нравится. Да, тяжко, но если долго и упорно выполнять силовые — в конце тренировки неизменно ждет чувство всепоглощающего блаженства. Когда каждую мышцу в теле ломает от экстаза схлынувших усилий и напряжения. Когда кости теряют в прочности и превращаются в вязкое желе. Когда в голове благостная вакуумная пустота. А вот что Аль-Хайтаму не нравится — это ложь, но признавать истину в этот раз ни малейшего желания — так это осознание, что у Кавеха определенно какой-то кинк на секс в публичных местах.

***

В первый раз кажется, что это просто случайность, сиюминутный порыв, возникший на почве безлюдности и темноты парковой аллеи. Кавех воровато озирается по сторонам, простреливая взглядом вперед и назад, толкает Аль-Хайтама прочь с дорожки, под густую черноту сени деревьев, и предусмотрительно зажимает ему рот рукой, чтобы не взрезать сумеречную тишину недовольным и непонимающим воскликом. — Тш-ш, — успокаивающе шипит он. Его глаза лихорадочно блестят, гипнотизируя, заставляя ввериться в чужие руки, одна из которых уже притирается к паху сквозь плотную ткань штанов. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали и нашли? Тело топит смесью из страха и стыда, которая, нагреваясь от прикосновений, вываривается в терпкое возбуждение, скручивающееся спиралью внизу живота. Аль-Хайтам считает, что это абсолютно ненормально, он не должен так реагировать. Ему стоит приказать Кавеху остановиться, бросить свои дурные идеи, убрать руки и подождать до… — Так и знал, что у тебя встанет моментально, — обласкивает беззлобным смехом, в котором тонут все физические и вербальные пререкания. Кавех, сжимая член в ладони, закрепляет свой триумф урчащим: — Обожаю. Периферию сознания озаряет секундной вспышкой: Кавех слишком хорошо его знает — и знает, как и что нужно сказать, мастерски используя чужие слабости и уязвимости в своих интересах. Аль-Хайтам вымученно закатывает глаза и стонет сквозь все еще прижатую ко рту ладонь — выходит лишь невнятное мычание, которое он слышит скорее внутри себя, чем вовне. Дает вжать себя в широкий ствол дерева и болезненно кривится, когда обломанный сучок остро впивается под лопатку. Дискомфорт смазывают скользящие по телу, от лица к бедрам, руки — Кавех опускается вниз, утопая коленями в невысокой траве и вскидывая голову. В темноте рассмотреть трудно, но Аль-Хайтам запросто достраивает в голове и четкий излом ехидной ухмылки, и лисьи морщинки во внешних уголках глаз, и нетерпеливую дрожь в пальцах — он видел это слишком часто, чтобы не запомнить. Хотя, в общем-то, ему хватило и одного — самого первого — раза, который случился через неделю с момента их официального знакомства. Кавех тогда снова позвал его не на чай, накормил домашним ужином, а потом наглядно продемонстрировал приобретенное благодаря «тиктоку» умение временно отключать рвотный рефлекс с помощью хитрой манипуляции с пальцами и подбородком. Началось, конечно, все красиво — с Кавехом иначе быть не могло, вы его вообще видели? — а вот закончилось… да ладно, тоже симпатично. С подбородком, залитым слюной, едва подсохшими дорожками слез на щеках и с вытянутым до предела длинным языком Кавех смотрелся почти божественно в старательных попытках все равно доставить удовольствие, несмотря на невозможность взять член в рот дальше головки. Из короткого воспоминания Аль-Хайтама вытягивает вжик молнии на ширинке, который в тишине парка звучит оглушительно, как выстрел — контрольный в голову. Кавех, не церемонясь, рывком стягивает штаны с бельем до середины бедра. Разгоряченную от притока крови кожу облизывает, вызывая мурашки, контрастно прохладный воздух, и с языка рвется порывчатый стон, который удается ухватить в последний момент, прижав уже собственную ладонь ко рту. Их все еще могут услышать — вдруг в парке затерялся неторопливый собачник или вышедший перед сном на пробежку спортсмен. Но быть тихим — сложно. Кавех проезжается приоткрытыми губами от головки до основания, мягко прикусывает зубами мошонку, даже не столько кусаясь, а играясь, зализывает потревоженное местечко и, не убирая языка, ведет им в обратную сторону, замирая кончиком на уздечке. Аль-Хайтам давится дыханием, кислород надувает легкие, как шарик, распирает до боли в груди. Но он удерживает кашель в першащем горле, за что получает: — Такой тихий. Умница, — мурлычет Кавех и оставляет поцелуй на головке. Аль-Хайтама перетряхивает до основания не то от похвалы, не то от того, насколько чувствительным даже к столь незатейливым ласкам становится его член в руках Кавеха. Всего лишь прикосновение губ, а его уже кидает на грань и перед глазами мельтешат белые точки-искры, расплываясь пятнами и постепенно заслоняя собой темноту. — Ка… в-вех, — жалкий задушенный всхлип. — М-м-м? — заинтригованное мычание звучит будто в самое ухо. Иррационально, ведь Кавех на коленях и исступленно вылизывает его член, хаотично оглаживая языком по всей длине. — Кончай уже, — закусив до боли губу, просит Аль-Хайтам. Внутренности вспарывает саркастичный смешок, который тоже слышится слишком отчетливо: — Скажи это себе, милый. — Скажи ты, — выдавливает из себя Аль-Хайтам, пытаясь в язвительность, но скатываясь в беспомощность. Пальцы на бедрах впиваются в кожу наверняка до красных отметин — сильно, собственнически, подкрепляя нажим в коротком: — Кончай. На конце слова Кавех плотно обхватывает головку губами, кончиком языка обводя ее по кругу и проскальзывая им в дырочку уретры. И вот это добивает — перед глазами плывет густое белое марево, которое погребло, как внезапно сошедшая лавина, под собой все. Аль-Хайтам содрогается в оргазме и заходится в жалостливом скулеже, прикусывая костяшки пальцев и изливаясь в подставленный рот. Он отходит от произошедшего лишь в тот момент, когда его руку отводят от лица и глубоко целуют, делясь остаточным солоноватым вкусом на губах. Веки чудятся неподъемными, будто к каждой ресничке привязаны небольшие гирьки, тянущие вниз. Но Аль-Хайтаму и не нужно смотреть и видеть, чтобы постепенно осознавать себя в пространстве. Кавех помогает сориентироваться: откидывает с его лба челку, подставляя покрытую испариной кожу под дуновение легкого ветерка, трется кончиком носа о висок, подтягивает и застегивает штаны, приводя все в порядок, сжимает поддерживающе трясущуюся ладонь. — Мне понравилось, — делится Кавех лукаво. — Тебе, я так понимаю, тоже. Аль-Хайтам все же справляется с непосильной задачей и открывает глаза. Моргает медленно и заторможенно — от бессилия и плотнее сгустившегося мрака, которые мешали сфокусировать взгляд. Сколько он вот так простоял со спущенными штанами и членом наголо? Десять минут, полчаса, час? Ориентироваться по ускользающему свету трудно — день ото дня скорость у него разная. Но в Бездну время — Кавех тянет Аль-Хайтама за собой, обратно на дорожку аллеи, и между ними повисает глупое: — А ты?.. Кавех оборачивается через плечо и пригвождает к месту задорным: — Не волнуйся. Подрочу дома на воспоминания о том, каким послушным ты был. В свете фонарей его глаза по-прежнему блестят неестественно ярко, фосфорицируют, как у ночного хищника, обещанием дальнейшей расправы с чужими нервами, волей и благоразумием. Аль-Хайтам давит нерациональное предвкушение и опускает взгляд, чтобы не загораться сильнее желанием узнать, на что еще способен Кавех. Коленки чужих штанов перемазаны влажной землей, въевшейся в ткань неравномерным слоем. Весь воздух выбивает из легких прицельным ударом в солнечное сплетение — в автобусе до дома Кавеха, у которого Аль-Хайтам оставил машину, все будут коситься, понимая, чем именно они с ним занимались. По телу расползается чистейший ужас. Не от грядущего немого осуждения незнакомцев, нет. От того, как полыхает в груди кострище восторга: все будут знать, что вот этот потрясающий парень — его парень.

***

Во второй раз Аль-Хайтам начинает смутно подозревать, что все неспроста. Что у Кавеха какой-то план по низведению чужих моральных устоев за пределы нижней границы нормы. Ну, или просто кинк на секс в общественных местах, да. — Никто не увидит, не переживай так, — раздается в самое ухо, пробиваясь через барабанные перепонки дальше и посылая чертовы мурашки по самому мозгу. Наверное, если Кавех попросит спрыгнуть с крыши, Аль-Хайтам беспрекословно подчинится. Потому что сопротивляться мягкому вкрадчивому голосу, покалывающему каждую клеточку тела мелкими разогретыми иглами, попросту невозможно. Особенно, когда в довесок к нему идут не требовательные, но приглашающие прикосновения. Как сейчас — Кавех игриво сжимает бедро, разгоняя в крови остаточные электрические заряды после только что пережитого оргазма. Аль-Хайтам с нажимом сглатывает, чувствуя, как смыкаются стенки пересохшего горла. Беглым взглядом обводит темноту зала, разрезаемую слабыми отсветами картинки на экране. Кроме них с Кавехом здесь только одна-единственная парочка на заднем ряду — и эти парень с девушкой явно интересуются больше друг другом, чем происходящим в фильме или же вокруг. Да уж, никто не увидит, потому что смотреть толком некому. И кадры фильма достаточно темные, чтобы не тревожить дымчатый мрак кинозала — не поэтому ли Кавех выбрал ночной сеанс какого-то дурацкого хоррора? — Пожалуйста, — рокочуще шепчет Кавех, обдавая и так пылающие уши горячим дыханием. Последний бастион нравственности и так дышал на ладан после того, как Аль-Хайтаму бесцеремонно засунули руку в штаны, едва закончилась вводная сцена-флэшбек, но после настолько откровенной просьбы от него остается лишь пустое место. Аль-Хайтам осторожно стекает с кресла на пол и устраивается между разведенных ног Кавеха. Тот милостиво помогает, самостоятельно расстегивая пуговицу и ширинку на штанах, и совсем не помогает, похлопывая ладонью по чужой щеке и одними губами произнося: «Хороший мальчик». У Аль-Хайтама в голове — «ты отвратительный манипулятор». У Аль-Хайтама на языке — смиренный шумный полувздох-полустон и член Кавеха. Пол в кинотеатре явно не предусмотрен для стояния на нем на коленях — твердый до ноющей боли в ногах. Возможно, стоит предложить администрации добавить нововведение — мягкие пушистые коврики хотя бы на последнем вип-ряду. Ну, чтобы как-то оправдать завышенные цены на билеты условным комфортом, который посетители уже будут использовать на свое усмотрение. Не говорить же прямо: «Извините, но ваши залы совсем не приспособлены под желание сделать минет своему парню, разберитесь с этим, пожалуйста». Аль-Хайтам давится членом, отвлекаясь от процесса на режущую подкорку мысль: он хотел отсосать Кавеху, сам, не по наказу или принуждению, а потому что… ему нравится, как пленка восхищения затягивает алые радужки и ложится на губы, растянутые в хищном оскале. На такое смотреть — не насмотришься, поэтому нужно видеть чаще, чтобы хотя бы немного насытиться. А еще если у Кавеха кинк на секс в общественных местах, то у Аль-Хайтама прорезается принятие собственного кинка — на похвалу. Но только от Кавеха и только произнесенную с особенной интонацией. — Осторожнее, — с легким оттенком боли и злости шипит Кавех, сгребая пальцами волосы на затылке Аль-Хайтама и отстраняя его от себя. Аль-Хайтам рвано кивает, что вкупе с тревожной музыкой, заполнившей кинозал, наверняка выглядит уморительно — Кавеха потряхивает в коротком приступе беззвучного смеха, он дергает бедрами, и член, покачиваясь, бьется о губы, намекая не медлить и продолжать. Об этом же сигнализирует ослабившаяся хватка в волосах, на смену которой приходят поощряющие поглаживания — Кавех треплет его по голове так, как мог бы хвалить собаку сестры за идеально исполненную команду. Возможно, именно этим Кавех и занимается — дрессирует под себя. И очень успешно, раз Аль-Хайтам с послушной прилежностью насаживается ртом на член, пропуская его в самое горло, сглатывая и плотнее обхватывая ствол, посылая по нему щекочущие вибрации порыкивающими стонами на грани слышимости. Кавеху такое по нраву. Он кончает, выгнувшись на кресле и запрокинув голову, дрожит долго под успокаивающими поглаживаниями бедер и сыто обмякает. Непослушной рукой тянется к лицу Аль-Хайтама, давит указательным пальцем на губы, понукая открыть рот, и трет подушечкой вдоль всей длины языка. — Ты в этом преступно хорош, — выдыхает Кавех, разморенный и счастливый до края. Но в голосе у него никакой мягкости, только шальной задор безрассудства и властности: — Признайся, как много членов ты пересосал до моего? Аль-Хайтам теряется в ожегшем до паленой плоти стыде — абсолютно неуместном, ведь… Кавех его второй парень за всю жизнь. И член его — тоже второй. Но только если рассматривать с точки зрения порядковой нумерации. По всем остальным он точно первый. — Впрочем, не важно, — вальяжно захлопывая чужой рот, произносит Кавех с безразличием. — Главное, что мой будет последним в этом списке. Уверенность Кавеха в себе соблазнительна. Настолько, что Аль-Хайтам готов простить тому любую вольность, любой дурацкий порыв, любое извращенное желание. Потому что он будет цепляться до последнего, чтобы обещание — это ведь было оно? — реализовалось и их отношения стали для обоих последними. Но все же последующие свидания Аль-Хайтам предпочтет планировать самостоятельно, чтобы никто из них внезапно не оказывался на коленях с членом во рту.

***

Окей, на третий раз невозможно не убедиться — Кавех жаден до адреналина, который черпается из возможности быть пойманными с поличным за непотребствами и гремучей смеси из чужого смущения и вожделения. Никак иначе не объяснить, почему они, теснясь в узкой туалетной кабинке, пытаются утопиться во влажном кусачем поцелуе длиной в объем легких. И все это после экскурсии по небольшому музею криптографии в Порт-Ормосе, с которой Кавех утянул его, привычно пресекая малейшее сопротивление крепкой хваткой пальцев на запястье и взглядом, сшибающим с ног. — Ты выбрал не самое лучшее место, — бормочет Аль-Хайтам на осипшем, не восстановившемся после затяжного поцелуя дыхании и переступает с ноги на ногу. Подошвы ботинок липнут к заскорузлым пятнам мочи с приклеившимися к ним обрывками туалетной бумаги и одноразовых полотенец, в общем, к типично грязному полу общественного туалета. Опускаться на такой — себя не уважать, ведь даже с преградой из подошвы ботинок находиться тут в некоторой степени омерзительно. — А я думаю, обстановка что надо, — отфыркивается Кавех, зачесывая пятерней растрепанную челку назад. Несколько волосков путаются в бесконечных сережках в ушах, и он жмурится правым глазом, дергая рукой сильнее. Именно из-за таких моментов — частых вспышек даже незначительной боли от цепляющихся ко всему украшений — Аль-Хайтам ни за что не поддастся на уговоры проколоть себе еще что-нибудь. Тем более то, на чем Кавех усиленно настаивает. — Даже если ты заплатишь пару-тройку миллионов моры, я не отсосу тебе здесь, — брезгливо морщится Аль-Хайтам. Все-таки у него еще есть некоторое достоинство и границы. — Разве кто-то говорил, что тебе это нужно делать? — веселится Кавех, повисая на плечах Аль-Хайтама и кусая его за подбородок. Выбранный им тон — предвестник катастрофы вселенского масштаба, Аль-Хайтам отбивает сигнал SOS кончиком языка по нёбу. И не зря: — У меня есть идея получше. Кавех изворачивается в чужих руках, укладывается грудью на стенку кабинки — наверняка не менее грязную, чем пол, какой ужас, им нужна будет дезинфекция, — притирается задницей к паху в недвусмысленном намеке взять его прямо сейчас. В гребаном туалете гребаного музея криптографии. Единственная радость, кабинки здесь не как в торговых центрах: не шаткая конструкция из тонких фанерных перегородок, а полноценная комнатка с выложенными плиткой стенами, микроскопической раковиной и дверью с нормальным замком. — У меня с собой ничего нет, — обреченно от липкого смирения перед чужой волей стонет Аль-Хайтам, притираясь бедрами к Кавеху. — Это не проблема, — он оборачивается, откидывая волосы, заслоняющие обзор, через другое плечо. — Смазка и презервативы в поясной сумке. У меня будут заняты руки, так что достань сам, будь добр. Аль-Хайтам рассеяно кивает, упуская из виду начало фразы, точнее не придавая ему значения — очевидно, что Кавех собирается разобраться со своими штанами. Ведь что он еще может сделать? Аль-Хайтам распахивает рот, пытаясь вместе с кислородом сомнительного качества поймать остатки трезвого мышления — о кафель раковины звенит металлическая влажная пробка, которую Кавех выудил за стоппер из своей задницы. Блядские боги, он когда-нибудь сведет его с ума своими выходками. — Чтобы не тратить время на подготовку, — объясняет Кавех, откидываясь затылком на плечо Аль-Хайтама и ехидно смотря из-под ресниц, — я позаботился. — Ты ебаный извращенец, — беззлобно, с восхищением комментирует Аль-Хайтам, ощупывая края растянутого и влажного ануса. — Пока еще не ебаный, — низко смеется Кавех и заводит руку за спину, подтаскивая Аль-Хайтама за загривок для поцелуя, перед которым успевает заметить: — Хоть ты и ведешь себя как последний нёрд и паинька, тебе ведь это все нравится. Значит, ты тоже извращенец. Возможности возразить словами не остается — Кавех вталкивает их своим языком обратно в глотку, — поэтому Аль-Хайтам резковато и мстительно вводит сразу два пальца, скользя по остаткам смазки с игрушки, отчего Кавех пораженно распахивает глаза, но поцелуй не разрывает, лишь болезненно кусает за нижнюю губу в отместку. Как говорится, за все приходится так или иначе платить. Аль-Хайтам вот будет вечность расплачиваться за то, что Вселенная подарила ему Кавеха, от одного вида которого пальцы на ногах поджимались, а в голове буйным цветом распускались, совсем как бутоны на чужих татуировках, разной степени непристойности мысли. Того самого невыносимого Кавеха, который сегодня несколько часов проходил с анальной пробкой, чтобы его грязно выебали в грязном туалете. Пожалуй, вечности не хватит, чтобы расплатиться за такое великолепие, — срок увеличивается с каждым поступательным движением пальцев, от которых Кавех стонет громче, оттягивает волосы на затылке грубее, насаживается резче и до самых костяшек. — Иногда мне кажется, — сбивчиво, спотыкаясь о каждое слово, говорит Аль-Хайтам в зазор небольшой передышки между поцелуями, — что у тебя какая-то жесткая зависимость от секса. Они занимались сексом на каждом свидании — не буквально, до недавнего времени, а где-то в конце, когда оказывались на кровати в спальне или диване в гостинной у Кавеха в квартире. И инициатором всегда оказывался именно Кавех. Аль-Хайтам может вспомнить лишь один раз, когда первым прикоснулся к чужому члену в предложении переспать. Впрочем, нет, не было никакого одного раза — Кавех тогда открыто приглашал к своему телу, посылая деликатные, но вполне простые и понятные сигналы. Аль-Хайтам хочет дополнить свою мысль про зависимость еще и ремаркой про публичные места, но не успевает, потому что Кавех, блаженно прикрыв глаза, нарочито чувственно, с придыханием произносит: — Только от секса с тобой. Аль-Хайтам замирает, как парализованный. Что не очень-то нравится Кавеху — тот обиженно мычит и дергано двигает бедрами вперед-назад, не желая терять ритм. — Если ты сейчас же не перестанешь стоять столбом и твой член не окажется у меня в заднице, клянусь всеми богами — я заблокирую тебя везде и сменю квартиру, — пыша злобой возбужденного, но далекого от разрядки человека, выпаливает он. Угроза действует отрезвляюще, несмотря на ее надуманность и фальшивость — Кавех столько раз за все время, что они вместе, говорил о них, как чем-то финальном-бесконечном-вечном, что веры ему сейчас никакой. Аль-Хайтам напоследок оглаживает податливые шелковистые стенки, надавливая на самую чувствительную точку, отчего Кавеха выламывает в пояснице и вспарывает в горле стоном, и звонко шлепает. Музей криптографии — не самое популярное место, но где-то там, за дверями кабинки и туалета, все-таки есть люди. Например, их экскурсионная группа и следящие за порядком сотрудники. Их с Кавехом могут услышать. Но почему-то — хм, действительно, почему же? — это совершенно не волнует. Аль-Хайтам проходится смазанными поцелуями по лицу Кавеха везде, до куда дотягивается. Не глядя расправляется с бельем и штанами, раскатывает презерватив по уже каменному стояку, на всякий случай добавляя немного смазки — лишним никогда не будет. Первый толчок бедрами выбивает из Кавеха глухое: — Да — ах! — вот так, пожалуйста, еще, сильнее. Аль-Хайтам — как и всегда — слушается. Набирает невозможный темп, стремительно разгоняясь, влажно шлепаясь бедрами о ягодицы и буквально вытирая Кавехом стену. Он ведь так хотел — до спертого дыхания, сведенной от недостатка кислорода глотки, в бессилии распахнутого рта и закатившихся глаз? Даже если нет, получил, что было озвучено. Они делят надсадные стоны на двоих, вплавляясь друг в друга не только телами, но и голосами. И в голове трепыхается — загнанно, как пытающаяся взлететь со сломанным крылом бабочка — только одно: невероятно-невероятно-невероятно. В какой-то момент слово теряет свое значение, тонет в закатной — красно-оранжевой — пелене. Лишь отойдя от оргазма, Аль-Хайтам ловит осознание — это цветы скорби на шее Кавеха, к которой он прижался в забытьи. — Это… — Кавех закашливается, утыкаясь лбом в предплечье, которым он опирался о стену. — …было лучше, чем я себе представлял. Потрясающе. — Поддерживаю, — соглашается Аль-Хайтам, хотя он точно ничего подобного не представлял, и ведет ладонью от бедра к паху Кавеха. Кажется, его уже ничего не должно удивлять — ну действительно, что может поразить больше, чем спонтанно-неспонтанный секс, который понравился настолько, что член слабо подрагивает, стоит пройтись хоть по кромке свежих воспоминаний о плавящемся в его руках Кавехе? Но факт, что Кавех, забрызгав спермой стену, кончил без рук — а это точно так, ими он держался за него, — выбивает почву из-под ног и горестный стон из легких. — Ты серьезно?.. — Аль-Хайтам недвусмысленно царапает лобок Кавеха ногтями. — Сам как думаешь? — Кавех восстанавливается поразительно быстро, и в его голосе снова слышатся игривые заводные нотки. — Ты точно извращенец. — Напоминаю: как и ты, милый. Они приводят себя в порядок: стянуть использованный презерватив, поправить одежду, собрать разбросанные по раковине вещи, помыть руки. У Кавеха даже оказывается с собой антисептик, который он щедро выливает на чужие раскрытые ладони и который втирает в кожу от запястий до середины плеча, кромки рукава футболки. Как знал, что иначе Аль-Хайтам к нему бы не прикоснулся до тех пор, пока они оба не приняли бы душ. Продуманный чертеныш, ничего не скажешь. — Я отказываюсь ходить с тобой на свидания, — говорит Аль-Хайтам, когда они оказываются на улице после долгой проходки по коридору музея под чутким и будто знающим обо всем взглядом билетерши за кассой. Кавех опасливо насупливается и крепче сжимает пальцы на его ладони, как если бы это была плюшевая игрушка, которую у него решили отобрать: — В смысле? — Теперь мы будем видеться только дома. До тех пор, пока ты не научишься держать себя в руках. Аль-Хайтам ждет, что Кавех взорвется слащавой тирадой о том, что не одному ему нравится нарушать общественный порядок и тискаться под угрозой быть застуканными. Но нет — он, расслабляясь, пожимает плечами и роняет простое: — Ладно. — Ладно? — неверяще переспрашивает Аль-Хайтам. — Ага. Ты как раз ни разу не водил меня к себе домой. Теперь не отвертишься, — поясняет Кавех, увлекая его вверх по улице к месту, где они оставили мотоцикл, на котором приехали. — Значит, в следующий раз у меня? — Другие варианты я не рассматриваю.

***

Возможно, Кавех слишком буквально понял условие про умение держать себя в руках. Потому что за весь вечер он ни разу не выказывает желание перейти из вертикальной плоскости в горизонтальную. Даже обнимает во время просмотра фильма как-то… целомудренно, что ли, не опуская руки ниже талии и не закидывая свои невероятно длинные ноги на бедра. Аль-Хайтаму даже как-то неловко в такой ситуации, у него-то даже от таких — без подтекста и намеков на продолжение — прикосновений по вискам бьет железным молоточком желание переспать. Наверное, это просто выработанный месяцами отношений рефлекс: если поблизости есть что-то, на чем можно разложить Кавеха или разложиться самому, то дальше будет секс. Если более прозаично — Аль-Хайтам явно заразился озабоченностью от Кавеха, который в свою очередь от нее магическим образом исцелился. Ну, пиздец. — Мы так никогда раньше не делали, — неожиданно, поднимая голову и смотря глаза в глаза, подает голос Кавех ближе к концу фильма, — но можно я останусь у тебя на ночь? — Да, конечно, — бездумно соглашается Аль-Хайтам, лелея мысль, что может Кавех все также болен, но не так сильно как раньше. Вон, его хватило на целый вечер без домогательств, но ночью-то точно должно что-то случиться! За фантазиями о том, как сладко будет пахнуть его постель еще несколько дней после того, как они ее оприходуют, Аль-Хайтам как-то забывает о важном. О размерах этой самой постели. Он жил несколько лет в гордом одиночестве, и обустройство квартиры было достаточно холостяцким. Несколько книжных шкафов и всего один — для одежды. Гостиная, больше походящая на кабинет, чем на место для уютных вечеров с кем-то перед телевизором. Минимум посуды в шкафчиках кухонного гарнитура и единственный стул за столом. Ну, и кровать — полуторка, на которой двум рослым парням определенно тесновато. Кавеху, впрочем, нормально. Аль-Хайтам хотел, чтобы он закинул на него свои ноги? Пожалуйста! Только все остальное тело идет в довесок — Кавех буквально укладывается на него сверху и устраивает голову на плече, зарываясь лицом в то место, где оно переходит в шею. И больше не двигается, только дышит, посылая волны мурашек по коже. — И все? — как-то чересчур расстроено спрашивает Аль-Хайтам. — Мгм? О, прости, я должен был пожелать тебе спокойной ночи. Вот теперь желаю: спокойной ночи, милый. — Спокойной ночи, — уже не просто расстроено, а обижено откликается Аль-Хайтам и тяжело вздыхает в потолок. Ну, конечно, на что ему стоило рассчитывать? Кавех ведь даже попросил у него футболку для сна — только это вопило о том, что сегодня никакого секса. От-вра-ти-тель-но. Зачем тогда Кавех вообще решил остаться? Чтобы на следующее утро громко жаловаться, как у него ломит все тело из-за неудобной позы, в которой он спал? Или чтобы наказать за выдвинутые не-обвинения в распущенности и накладывание ограничений на его хотелки? Аль-Хайтам снова тяжело вздыхает и прижимает свое недоразумение по имени Кавех ближе; хотя куда уж ближе. Утро начинается с ответа на мучивший даже во сне вопрос. Кавех сонно моргает и причмокивает пересохшими от дыхания через рот губами, мягко целует в яремную впадину, приподнимается на локте и обводит пальцем почти заживший микродермал. Аль-Хайтам ловит его взгляд — слегка расфокусированный, но осознанный и довольный — и наклоняет голову вбок в немом вопросе. — Помнишь, ты говорил про мою зависимость от секса? Я еще поправил тебя, указав, что зависимость у меня от секса с тобой? — голос у Кавеха хриплый ото сна, еще больше похожий на мурчание. — Помню. — Так вот. Мне кажется, про нее можно забыть. У меня теперь новая. Аль-Хайтам удивленно вскидывает брови и ловит запястье Кавеха, останавливая прикосновения к своей груди, чтобы не отвлекали. — И какая же? — язык, пересохший от неосознанного страха чего-то ужасного и скорого, приклеивается к нёбу. Рот затапливает спасительной слюной, когда Кавех, посмеиваясь, отвечает: — Зависимость засыпать и просыпаться с тобой в одной кровати. Потому что можно начинать день как-то так, — на последних словах он подается всем телом вперед, вжимаясь своим стояком в бедро и коленом придавливает чужой, получая на это ошеломленный стон. — Кавех! — возмущенно восклицает Аль-Хайтам и, пытаясь отползти в сторону, чуть не падает с кровати на пол. — Что-о-о? — притворно охает тот, прислоняя ладонь ко рту и широко распахивая глаза. — Хочешь вернуться на шаг назад? Окей, у меня даже есть предложение. Ты же любишь книги? Как тебе идея потрахаться в городской библиотеке? Скоро у студентов экзамены, поэтому по вечерам там людно. Аль-Хайтам вжимает ладонь Кавеха ему в лицо, затыкая уже по-настоящему. — Блядь, только не это! — вымученно стонет Аль-Хайтам, закатывая глаза. — Мне и так комфортно. Просто не сегодня, ладно? У меня важная… Кавех трясет головой, избавляясь от преграды, и перебивает его: — Окей-окей! Но у меня стоит. Если уж я остаюсь без секса этим утром, то ты должен порадовать меня чем-то другим. — Завтраком в постель? — Скучно. — Совместным душем? — Я тебя выебу в нем. — Ладно. Чего ты хочешь? — Проколем тебе соски? Или член? Последнее меня особенно порадует. Правда, плюс-минус пару недель тебе нельзя будет возбуждаться… Но, думаю, это стоит того, ведь до заживления прокола — а это, как ты знаешь, в среднем два-три месяца — я буду только сверху. А какой крышесносный секс у нас будет, когда тебе наконец можно будет натянуть меня. М-м-м, готов кончить только от мыслей об этом. Аль-Хайтам не прерывает Кавеха — невольно утекает сознанием вслед за его фантазиями. И лишь когда тот затихает, устало сетует: — У тебя одна идея охуительнее другой. — За это ты меня и любишь! — горделиво хмыкает Кавех и сцеловывает безоговорочное согласие с этим утверждением с губ Аль-Хайтама, как бы говоря: «Я тебя тоже люблю».