Горшочек, присядь

Шут крутится у зеркала. Точнее, не крутится, а слегка покачивается на высоченных каблучищах. Такого непотребного вида сапоги Михаил видит на нем впервые: не иначе как стащил с какой-нибудь мертвой шлюхи. С кого Шут стащил все остальные тряпки - даже страшно себе представить. Каблук снова подламывается, и страхоебина глухо матерится: помада делает влажный “вжух” по бледной скуле, оставляя след на гриме, который Михаил привык считать частью его кожи. Обидно, досадно, но ладно: к этой хуйне Шут готов всегда, мешок с какой-то бабской хуйней - давно уже не секрет. Вот и теперь он прибегает к его помощи: извлекает ватный диск, льет на него какую-то жидкость и остервенело трет. Помада стирается, грим - нет. Следовательно, это действительно часть его кожи. Фу блядь, фу нахуй, но хули делать, может там, откуда он родом, все такие. — Этсамое… Ты долго там еще? - Михаил сам не понимает, с какого хуя еще не выпиздил его на лестницу прямо в таком виде, один хуй никто не видит его ебала и шлюшьего наряда. — Будешь под руку пиздеть - до рассвета не управлюсь, Горшочек, - обманчиво ласково щебечет Шут, пытаясь наклеить ресницы так, чтоб они держались. Михаил поднимает руки ладонями вверх и вздыхает. Хорошо дома никого нет: объяснить столь долгое залипание у зеркала было бы весьма трудно. Пышные разноцветные юбки мягко шуршат, почему-то возвращая в те мгновения неуловимого детства, когда наряжалась куда-то мама. Конечно, она никогда не надевала таких диких шмоток, всегда выглядела элегантно, но само ощущение… Шут склоняет голову, пальцами приводя в порядок длиннющий блондинистый парик. Странно, но ему такая хуйня отчего-то идет. Особенно розовый корсет с рюшами и чулки в сетку, весьма волнительно обтягивающие его мощные ноги. Михаил ловит себя на мысли, что в захвате таких лях можно душу Богу отдать в прямом смысле. Интересно, какого хуя ему так важно выглядеть как хер пойми что, причем чем мерзотнее - тем пизже? — У тя с батей проблемы чтоль? - Михаил запоздало соображает, что задал этот вопрос не воображаемому Шуту в своей голове, а реальному, отчего тот замер на какое-то время с отсутствующим выражением лица, а потом молча кивнул. - Извини за вопрос, конечно, просто у меня самого… — У тебя самого проблемы, но ты не наряжаешься как шалава, я в курсе, Горшочек, - ласково шепчет Шут, поворачиваясь к зеркалу то одним боком, то другим, чтобы удостовериться в том, что все выглядит так, как он хочет. - У каждого свой способ справляться с этим: я надеваю бабские шмотки, а ты торчишь. — И кто у тебя батя? - Михаил подает Шуту руку, чтоб тот не убился, спускаясь с лестницы, дверной замок щелкает в ночной тишине подъезда как ружейный выстрел. — Самый охуительный колдун моего мира, который мог бы положить весь мир к моим ногам, но разочаровался во мне еще в детстве, вычеркнул из завещания, выпнул из дома и заставил добиваться всего самостоятельно. — Представить не могу, чем таким ты мог его разочаровать. — Сарказм - не твоя сильная сторона, Горшочек, - Шут мягко приваливается к его плечу, и это почему-то приятно. - Я уже как-то рассказывал тебе, но ты как обычно пропустил мои истории мимо ушей. Конечно, я же не Андрюша, что такого интересного я могу тебе поведать… — Жалко, что вы не можете поговорить. Глядишь, подружились бы. — Хуй тебе, - неожиданно злобно шипит Шут. - Я с твоим князьком на одном поле срать не сяду, пиздоглазый хуеглот, чтоб его собаки кладбищенские в уши драли. — Че ты его так не любишь? Шут молчит. Может быть потому, что слишком сосредоточен на спуске с лестницы, который дается ему все сложнее: каблуки все-таки слишком высокие, и он то и дело оступается. Может быть потому, что ему сложно подобрать достаточно доходчивые слова. А может быть потому, что Михаил и сам прекрасно знает: он не любит Князя потому, что Михаил его любит. Потому что даже если они будут ебстись как в последний раз каждую ночь и каждый день, и еще на обеденном перерыве, все равно у них не будет такой же связи, хоть с Андреем они и не ебутся. Даже эта странная связь между разными мирами меркнет в сравнении с самой обыкновенной дружбой. — Я слышу твои мысли, - непривычно тихо говорит Шут. - Ты недалек от правды, но… Сегодня я не хочу тратить на это говно свое время, на свидание ты идешь со мной. Михаил открывает дверь и пропускает его вперед. Настроение у Шута меняется очень быстро. Только что он выглядел почти несчастным, и вот уже крутит жопой, стараясь при этом не наебнуться, да и нотки эти ебучие снова слышны в его скрипучем немного картавом голосе. — А батя твой, ну, ты его когда последний раз видел? - Михаил принимает решение съехать на менее опасную тему, чтобы в случае чего страхоебина вызверилась на своего папашу, а не прокралась ночью в андрюхину хату и не вскрыла ему пузо. — Давно, - Шут сплевывает, долго копается в дамской сумочке, извлекает пачку тонких сигарет, матерясь, выцепляет одну своими ногтищами, наконец, закуривает, выпускает несколько колечек дыма и продолжает. - Когда я выбирал местечко потеплее, его давно уже не было. Уебок ссаный, надеюсь он мучился перед смертью. — Откуда ты знаешь, что он помер? — Вычитал в одной вашей книжке, - Шут снова спотыкается, и Михаил приобнимает его за талию, надеясь, что охотников шариться по дворам в ночи не так много. - Он носил очень тупое и даже противное лицо, но я увидел его сквозь маску. — И когда это случилось? — Да… Хуй знает, Горшочек, я в вашем времени не разбираюсь, для меня все ваши события… - Шут перебирает пальцами в воздухе, пытаясь подобрать подходящее слово, - как миражи на грани сна и бодрствования, вне времени, иллюзорны и одновременны. Судя по всему не так давно. Он и здесь хотел все к рукам прибрать, но не сложилось. — Выходит не такой уж он охуительный колдун, как ты думал. Шут останавливается и смотрит на Михаила огромными сияющими в темноте светлыми глазами. Судя по всему, он в ахуе, а когда кто-то в ахуе, ему лучше не мешать, ахуй торопыг не терпит. Ночь выдалась промозглая и безлунная, и в неровном теплом свете фонаря страхоебина выглядит почти трогательно. В дурацких шмотках, которые, надо сказать, все равно сидят на нем охуительно красиво, с растерянным еблом, стоит посреди двора с сумочкой, из которой на влажный асфальт вот-вот выпадут и сигареты, и помада. Бери и трахай, а еще лучше - веди домой, смывай с ебала все говно, корми, чаем пои и заворачивай в одеяло. — Я мог повторить его судьбу, - тихо говорит Шут. - Так сюда рвался, потому что думал, что здесь нет конкуренции, и я легко смогу стать… — Властителем мира? - Михаил фыркает, но удержаться от ржача на сей раз удается. - Многие пытались. — Да, у нас все проще, народу поменьше. — Потому что мрут побольше. Я тебе вот что скажу, только ты пообещай, что выебываться не будешь. — Что я не буду выебываться? Горшочек, ты себя слышишь? — Ладно, что не будешь выебываться больше обычного, иначе прогоню. — Посмотрел бы я, как ты будешь это делать, но - я заинтригован, друг мой, так что - глаголь. — Тебе не приходило в голову, что он выпиздил тебя из дома не потому, что ты с детства чем-то его разочаровал, а потому, что он сразу увидел в тебе конкурента, который мог бы его сместить? Сюжет банальный пиздец. — Нет, не приходило, - Шут задумчиво чешет затылок, отчего парик забавно подпрыгивает, но на удивление не съезжает набок. - Наверное, его авторитет всегда был для меня безусловным. Но твое видение… мне нравится. Ну, может у меня и будет возможность его спросить. — Ты же сказал, что он помер. — Так он некромант, Горшочек, сегодня помер, завтра ожил. Ну, или лет через сто там, двести. Шут резко разворачивается и продолжает вышагивать по темному двору, призывно виляя задом. Уебский характер уебской хуйни, которая вылезла из уебского мира, но Михаил вынужден признаться самому себе в том, что все эти его уловки охуительно работают. — Не хочу тебя расстраивать, но люди столько не живут. — Я в курсе, Горшочек, на мой вкус вы даже живете слишком долго, особенно ты, но это дело поправимое. Лет-то уже прошло дохуя, не сегодня-завтра может восстанет, вот вы тогда побегаете. Да ты подожди, вы что, не в курсе, что ли? Ладно в книжках своих про это не пишете, это нормально, страх перед колдуном должен присутствовать всегда, это база человеческого общества, но вы ж не просто так его закапывать не стали. — Чего? Кто мы и почему не стали? — Ну, - Шут круто разворачивается на каблуках, спотыкается и падает Михаилу на грудь: к бабке не ходи, именно так он все это и задумывал. - Вы же не просто так положили его в саркофаг и приставили специально обученных рабов, которые должны наблюдать за сохранностью его тела до тех пор, пока он не восстанет и не покорит тех, кто не покорился сразу? Вообще страхоебина тыщехуйственно расположена пососаться, в его глазах ситуация выглядит крайне романтично, но на сей раз сдержать ржач у Михаила не получается. Так вот откуда у этой хуйни такие знакомые нотки в речи, так вот откуда у него эта ебучая фиксация на том, что политика убивает музыку и музыканта впридачу, так вот в кого он такой ебанутый… — Судя по твоим мыслям, ты понял, о ком я говорю, но по каким-то причинам тебя это веселит, - кисло замечает Шут, пытаясь отстраниться, но Михаил не дает ему этого сделать. - Я не прочь поржать над папашей, но, знаешь ли, не люблю когда меня с ним сравнивают. — Ладно, я тоже не люблю, - Михаил примирительно поглаживает Шута по откляченной заднице. - Давай домой, ты два шага сделать не можешь. — Я собирался выйти в свет. Шут обиженно сопит. Возможно, что действительно собирался, а может и только что это придумал, потому что не хочет продолжать разговор и подсознательно стремится туда, где Михаил вынужден будет молчать, чтобы не прослыть поехавшим. Идея приходит внезапно. Вообще-то подобная дичь обычно приходит в больную голову Шута, но, очевидно, связь между ними крепчает с каждым днем. — У меня есть идея, как нам весело провести время в твоем вкусе, но только не сегодня. Ладно, - Шут пожимает плечами и позволяет приобнять себя за плечи. - Все твои идеи говно, но эту я готов выслушать в качестве благодарности за парочку слов, которые мне понравились. — Поедем к твоему папаше. Некоторое время они идут в молчании. В ночной тишине цокают каблучки и шуршат юбки. Приятно пахнет дождем и свежестью. Устало скрипит дверь подъезда. — Проберемся в его логово ночью, поебемся прямо на саркофаге, а потом обоссым, - сообщает Шут так, будто речь идет о чем-то будничном. - Но сначала потрахаемся прямо здесь. Страхоебина вообще-то ниже него, но определенно сильнее. Михаил больно впиливается затылком в стену, но боль не отрезвляет. Совершенно. Теплое пряное дыхание Шута окутывает каким-то особым наркотическим дурманным облаком. Хуй знает в какой момент относительно невинные объятия стали приводить его в полную боевую готовность. — Боевая готовность? - издевательски шепчет Шут, и от его шепота по правой стороне тела бегут жаркие мурашки. - Звучит как тупое сочинение тупого князька. — А ты все его сочинения читал чтоль? — Приходилось, - длинный язык ласково касается шеи, после чего следует весьма чувствительный укус. - Уебские побасенки влюбленного дебила, не стоят моего внимания. А вот это - стоит. Михаил молчит. Во-первых, хуй ты что на это ответишь. Во-вторых, в подъезд кажется кто-то вышел. Не исключено, что покурить. От этого почему-то стоит только крепче. Шут опускается на колени, достает его член ловким движением и прижимается к нему щекой. Его хочется сфотографировать, чтобы потом пересматривать. Проблемы с отцом или нет, а шлюхой ему быть определенно нравится, его от этого прет, у самого небось стояк охуительный чуть ли не с того момента как корсет зашнуровал. — Хорошо ты меня знаешь, - Шут издевательски проводит по члену кончиком языка, ласково целует головку. - Значит и знаешь, чего мне хочется. Михаил медленно наматывает блондинистые локоны на кулак. У него нет уверенности, что парик не свалится нахер после такого, вообще-то должен, это будет пиздец как смешно, и никакого секса уже не будет, но проверить надо. Когда дама просит, отказывать не принято. Резкое движение заставляет Шута запрокинуть голову. Он улыбается почти блаженно, и в сочетании с его жуткими зубами это выглядит сюрреалистично. Михаил медленно поднимает руку, заставляя его подняться с колен. Диспозиция меняется мгновенно. Ебало Шута утыкается в грязную стену, что-то смачно хрустит, возможно что и его нос, но в принципе похуй. Михаил сжимает пальцы на затянутой в корсет талии, опускает ладони вниз, пробирается под юбки и обнаруживает, что на белье страхоебина сегодня наплевала: очевидно, планировала все это с самого начала. — Будет больно, - сообщает Михаил. — Я в курсе, - Шут встряхивает волосами, и от этого отчасти жеманного жеста возбуждение переходит в совершенно неконтролируемую фазу. - Еби уже, Горшочек, вечно ты тупишь, пока жизнь мимо проходит. — Ну ты-то не прошел. Вообще-то почти насухую (харчок не считается) не особо приятно не только тому, кого ебут, но и тому, кто ебет. Но - в чем-то Шутяра прав: живем один раз, и иногда боль может быть даже приятной. Особенно когда такая цаца оставляет на разрисованной стене длинные борозды от когтей, шипит, матерится, визжит, хрипит, но подмахивает как самая опытная шаболда: не зря каблучищи нацепил, небось примеривался еще, проверял, хватит ли длины. Михаил ловит себя на мысли, что их сознание будто стало общим, каким-то хером объединилось, потому что перед глазами почему-то возникают буквально чужие воспоминания. Он смотрит на трогательно выступающие лопатки, болезненно выгнутую спину, по которой сбегают ручейки золотистых волос, и внезапно осознает, что для ночного курильщика выглядит как долбоеб, который трахает стену, и не может удержаться от ржача. У Шута явно есть мнение и на сей счет, но Михаил успевает вытащить, грубо бросает его на колени и вставляет в рот, мало заботясь о том, насколько это должно быть мерзко и в теории больно, если страхоебина не успеет убрать зубы. Он смотрит в его глаза. Светлые, со странным голубоватым ободком. Со звездами где-то в глубине. И чувствует, как обжигающее семя стекает по гортани, оставляет терпкий привкус на языке, а затем - леденящую пустоту в теле и в душе. Михаил хочет что-то сказать, но вместо этого приводит себя в порядок и закуривает. Шут медленно сползает на пару ступенек ниже за сумкой, копается в ней, тоже достает сигарету, бесконечно долго щелкает зажигалкой. У него самого в горле бурлят тысячи слов. Издевательских, как обычно, саркастичных, остроумных. Однако же - ему тоже не хочется говорить. Возможно, это одно из тех мгновений, на которые каждый из них оглянется перед тем, как сдохнуть, чтобы сказать: да, вот в этот момент я был счастлив. Странно, правда, дружок?