Горшочек, присядь

Шут смотрит на свое лицо, силясь разглядеть оригинальные черты в сумраке горшковской спальни. Зеркальце Ольги стоит на подоконнике так, чтобы в нем отражался неровный лунный свет, то и дело перекрываемый облаками. Окна открыты, легкие занавески красивого бирюзового цвета колышутся на ночном освежающем ветру. В зеркальце можно увидеть спину Горшка, блестящую от пота, несмотря на ночную прохладу, красивый изгиб бедер Ольги, часть шкафа, кучу шмоток на полу. Шут заставляет себя отвести взгляд от бюстгальтера, который он же ей и сунул в руки прежде чем она купила какую-то совершенно не привлекательную тряпку, и возвращается к созерцанию собственного лика. М-да, папенька бы его выпорол. И вовсе не за то, с кем он спит, наплевав на собственную гордость и первоначальный замысел: вряд ли его прародителю вообще было бы до этого дело. За то, что его отпрыск совершенно бездарно выкатился в чужой мир, просрав собственное тело (возможно что и с концами), да так тут и застрял. И до сих пор не сделал ровным счетом ничего, чтобы это исправить, а только увязал все глубже и глубже. Шут попытался припомнить, что говорил отец в таких случаях помимо ругательств и проклятий. Возможно, он пропустил какие-то важные наставления. По всему выходило, что ничего он не пропустил: папаша не считал необходимым уделять время его обучению, а может и сам не знал ничего полезного. Учитывая его идиотскую кончину, так оно и было. Про отца Горшку Шут, конечно, напиздел. Во-первых, в этом мире нельзя никому доверять: особенно тому, кого ты изначально планировал угробить и не то чтобы до конца передумал на сей счет. Во-вторых, он привык припездывать. Не так чтоб сильно, по мелочи, но в результате любая его история так или иначе обрастала такими деталями, что от первоначального события оставался разве что замысел. В данном случае он зацепился за ассоциации, на которые сам Горшок до этого не обращал внимания и решил развить шутку, которая ему самому показалась забавной, тем более что Горшочек и не думал поставить его слова под сомнения, как бы идиотски они ни звучали. Нельзя сказать чтоб Шут соврал во всем: его отец действительно откинулся примерно в то же время и действительно был (или оставался? хер его пойми) некромантом, так что у него в теории были еще шансы восстать и дать всем просраться. В особенности если учесть, как с ним поступили люди. Колдунов, знаете ли, принято сжигать не просто так. Если бы упомянутый Ильич таки оказался колдуном, ему не составило бы труда выбраться, разве что его не запер бы нахрен другой колдун посильнее, в какой-нибудь специальный колдунонагибательный саркофаг, такого тоже нельзя было исключать. Папеньку же его и вовсе утопили, а всякий знает, что вода - лучшее, что вообще можно колдуну предложить. Вода - это жизнь, это спасение, если только его папаша не больший идиот, чем можно было себе представить. Он возвращался к мыслям об отце не просто так. Во-первых, его до усрачки пугала мысль о том, что он в результате закончит точно так же. Не в том смысле, что люди его утопят, а в том, что он здесь сдохнет, пусть это и было отчасти его собственным решением. Каждое живое существо так или иначе стремится к сохранению жизни, и Шут не был исключением. Да, он смирился с тем, что Горшок в большей степени заслуживает бессмертия и лучшего мира, в котором ему не пришлось бы применять зелья для расширения сознания и облегчения бытия, но смириться с тем, что для этого ему придется развеяться по миру - нет уж, спасибо. Вся его некогда эгоцентричная натура этому яро сопротивлялась. А каждый ребенок, коим в любом случае остается до самой смерти каждый человек, в минуту опасности подсознательно стремится оказаться под надежной защитой родителя. Не то чтоб папенька его хоть раз от чего-то защитил, но все же. О том, чтоб обратиться с этой проблемой к живому колдуну, с которым он уже встречался, Шут даже не думал. Зеркальце Ольги послушно отражало неприглядную действительность. Грим, ставший в момент перехода частью его кожи, кое-где потрескался, причем трещины оказались довольно глубокими и выглядели как шрамы. Некоторые проколы гноились, парик снимался только вместе со скальпом. Шут вздохнул. Все колдуны так или иначе носят маски. Редко кто довольствуется собственным лицом. Кто-то, получив могущество, добавляет себе шарма, кто-то - меняет внешность, спасаясь от разъяренных князей или баронов. Результат всегда одинаков: никто не знает, как выглядит колдун. Шут едва помнил свою собственную внешность. Не то чтобы она его действительно интересовала, но в юности, кажется, дамы считали его вполне симпатичным. Придвинув к себе таз с водой, покорно дожидавшийся своей очереди вот уже несколько часов, Шут покосился на супружескую чету. Горшок на шумы в комнате не реагировал уже много лет, Ольга тоже уже успела привыкнуть, только повела плечом и плотнее закуталась в одеяло. Вот и ладненько. Опустив лицо в воду, Шут заставил себя вспомнить то немногое, что еще оставалось в его памяти. Разгульный образ жизни и абсолютная уверенность в скорой неотвратимой кончине негативно сказывались на его когнитивных способностях, иначе говоря - большая часть заклинаний из его башки благополучно выветрились вместе со спиртом. Но это он помнил. Да и то только потому, что папаня буквально вколотил эти слова в его голову подвернувшейся под руку оглоблей. После умывания зеркало отразило совершенно иную картину. Шут присвистнул, еще раз оглянулся, зафиксировал отсутствие движения и принялся пялиться на самого себя. Собственного лица он не видел уже не одну сотню лет. Смазливым он бы себя не назвал. Во всяком случае, на лбу у него не было написано “еби меня как дешевую шлюху”, в отличие от горшковского князька в его юные годы. В уголках глаз собрались паутинки морщинок, намекающие на то, что их обладатель не прочь посмеяться. Красивый угол мощной челюсти, приятная, не крестьянская форма носа, открытые, светлые глаза. Колдуны так не выглядят. Может, потому его рожа и мозолила папаше глаза. Человек, которого Шут видел в зеркале, выглядел тем, кому можно довериться. Выглядел надежно. Выглядел вовсе не так, как ему следовало бы. Наверное, поэтому он и предпочел забыть собственное лицо. Вскрылась и еще одна интересная деталь: оказывается, он когда-то был блондином. Вот, почему его все время тянуло на светлые парики. — Это че такое, е-мое? - прохрипел Горшок, приближения которого Шут не заметил, и потому едва не сдох от ужаса. — Это мое лицо, Горшочек, - как мог язвительно заметил он, но собственный голос внезапно решил его предать и прозвучал вовсе не так как следовало: проведя языком по зубам, Шут убедился, что дело именно в них, им вздумалось обратиться нормальными вслед за остальной рожей, обокрав его на весь имевшийся в запасе шарм. - Точнее, когда-то им было, любуйся, но помни: с первыми лучами солнца оно превратится в тыкву. — Там не так было, - сварливо заметил Горшок, усаживаясь на корточки рядом с ним и пялясь совершенно без стеснения не только на лицо, но и вообще на все открытые части тела. - Ты почему всегда так не ходишь? — Во-первых, тебе нравится трахаться с чудовищем, не перебивай, я слышу твои мысли и знаю, что так оно и есть. Во-вторых, не для тебя это все. Я подумал… - Шут закусил губу, не зная, стоит ли делиться этим с Горшком, которого он прежде ввел в заблуждение, но решил, что углубляться в правду не обязательно. - Я подумал, что если мой папенька уже ходит где-нибудь здесь, он вполне может быть похож на меня. — Мужик, который тебя терпеть не мог? Логично. — Иди ты! — Тихо, Олю разбудишь. — Ну так иди и спой ей колыбельную, - прошипел Шут, отодвигая зеркало к окну и поднимаясь с табуретки. - Или Андрюшку своего попроси, у него сказочки заебись выходят. Ольга так и не проснулась. Или сделала вид. С ее стороны все это, вероятно, выглядело дико. Не раз уже ей приходилось слышать, как ее муж спорит, ругается или угорает сам с собой. Недавно она стала интересоваться: “А вот этот твой демон, он сейчас здесь? Что он делает? Что он сказал?”. Не то чтобы Шута это раздражало, по какой-то причине он не мог ревновать Горшка к женщинам, но становиться в один ряд с кем-то еще ему не хотелось. Это было отвратительно. — Ну че ты это самое. Принесли долбоеба дурные ноги. Шут бесился, но ради приличия делал это молча, устроившись на кухне в самом темном углу. Кожу уже начинало стягивать, время близилось к рассвету, но пара часов еще оставалась. Пара часов на что? На то, чтобы чувствовать себя жалким? Не жилось ему спокойно, надо было в воду глядеть, мало его батя пиздил, честное слово, надо было больше. По каким-то причинам вода очистила не только его тело, но и душу, на которую за сотни лет налипло столько грязи, что самого себя за всем этим он уже и не видел. Шут слышал, как Ольга жаловалась кому-то, что после педикюра ей больно ходить. Мол, пяточки сделали как у младенца, все мозоли убрали, а ведь именно эти некрасивые штуки и защищают. Ходила она и страдала, каждый шаг как по стеклу. Сейчас он ощущал себя точно так же, только болело не снаружи, а внутри. У него был план, четкая стратегия и прекрасный способ справляться со всем этим дерьмом. Обворожительная зубастая улыбка, абсолютное отсутствие совести и четкое осознание, что он рожден исключительно для того, чтобы править миром. Все это идеально сочеталось с коктейлем из врожденной харизмы и выработанного стиля. Никто и ничто не могло причинить ему боль: он стал достаточно искушенным, чтобы отразить любое нападение, а обижаться на смертных - идиотизм, тем более когда для них существует столько разнообразных смертей… Как чудесно, что с рассветом “костюм” снова будет с ним, и испытывать эти… чувства больше не придется. — Ты прям принц получается, е-мое, под херней этой своей, - в свойственной ему медвежьей манере поведал Горшок, для которого эта фраза, очевидно, означала изящную попытку примирения. — Рад, что тебе нравится, - кисло заметил Шут. - Какое счастье, что ты видишь это в последний раз. — Да мне в целом без разницы, как ты выглядишь, - Горшок смущенно почесал репу и как-то неловко взял его за руки, явно не зная, что делать дальше. - Просто не думал, что у тебя есть еще какое-то лицо. — Я могу сделать себе любое, - сжалился Шут. - Просто когда я здесь оказался, первым, что я увидел, был ваш ебучий баннер. — Набил себе татушку получается. — Ага, - Шут улыбнулся. - На все лицо. Поцелуй получился неожиданным и необычным. Во всяком случае, раньше все было совершенно не так. Может, зубы мешали. А может, они сами себе мешали, постоянно пытаясь друг друга победить, пусть и в такой своеобразной схватке. Оказалось, что губы у Горшка не сухие и обветренные, а вполне мягкие и немного влажные. Что ладони у него - удивительно нежные, а прикосновения - едва ощутимые, но при этом волнующие. На сей раз не было той всепоглощающей страсти, какая сопровождала их быстрые случки в различных неподходящих для этого местах. Была только нежность, тепло и что-то… Что-то такое, от чего Шут точно сблевал бы, будь он в “костюме”. Но сейчас… Сейчас это ощущение ему нравилось. Оно рождалось где-то в животе, разрасталось, становилось все горячее и горячее, поднималось выше, к горлу, изливалось из приоткрытых губ сдержанным стоном, хотя его-то никто кроме Горшка слышать точно не мог. Переводить диалог в горизонтальную плоскость почему-то тоже не хотелось. Хотелось бесконечно целоваться вот так, у холодильника, медленно лаская друг друга ладонями, изучая кончиками пальцев выступающие позвонки, лопатки, холодные плечи. Хотелось сжимать друг друга в объятиях, утыкаться носом в ямочку между ключиц, вдыхать запах живого тела, слышать биение сердца. Слышать биение собственного сердца, которое отдавалось гулом в ушах. Хотелось, чтобы рассвет никогда не наступал. Но он, конечно же, наступил, потому что ему наплевать было, чего там Шуту хочется. Время глухо к человеческим желаниям, да и к колдунским чаще всего тоже. — Иди, - сварливо бурчит Шут, для которого возвращение “костюма” ощущется весьма… сковывающе после нескольких часов относительной свободы. - Ольга твоя проснется. Горшок молча повинуется. Он останавливается на какое-то время в дверях. Мучительно подбирает слова, с этим у него часто бывают проблемы. Шут знает, что он хочет сказать. Что они найдут выход. Что он расспросит другого колдуна еще раз. Что он будет искать. Что они вместе могут заняться поисками папаши. Но вместо всего этого он просто угукает и исчезает в коридоре. Не потому, что так и не смог сообразить, как лучше все это высказать в одном предложении, и не потому, что посчитал, что лучше вовсе всего этого не говорить. А потому, что сам соображает: ничего этого не будет. Нет у него уже времени пропадать хрен знает где хрен знает с кем в поисках хрен знает кого. Ответственности становится все больше, в том числе - благодаря обещаниям, которые он сам раздает, не задумываясь о последствиях. И проблем тоже становится больше. В его картине мира колдун сам может о себе позаботится, куда важнее трещина, которая возникает между ним и Князем, и на которую этот самый колдун любуется с истинным наслаждением. Шут вздыхает и трет переносицу. За окном занимается рассвет. Сидя на подоконнике, Шут наблюдает за тем, как медленно поднимается розоватое солнце над лесом, укрытым белой дымкой тумана, отражается в каждой капельке росы. На мгновение сердце взрывается щемящей тоской по дому, по запахам, звукам, воспоминаниям. Останавливается. И снова гонит кровь колдуна по телу, но на сей раз - без ненужных розовых соплей. И утро становится всего лишь еще одним ебучим утром в гребаном мире в самой жопе мироздания, сдохнуть здесь - позор на весь его колдунский род, в какое бы время суток это ни случилось.