Ничего святого не осталось

— Святой Отец, я согрешил! — голос Вэша гулко прокатывается вдоль обшарпанных стен небольшой церквушки. Эхом отражается от пустых скамей, мутных икон и окон, прячется средь недавно зажжённых свечей, путается в чёрных волосах единственного сегодня священника.       Вульфвуд скептично хмыкает, отвлекается от своей безмолвной рефлексии и открывает глаза. Невысказанные слова молитвы мороком застывают на тонких губах. Боль, тугим обручем сковавшая голову из-за стресса, потихоньку отступает, стоит только переключиться на человекоподобное стихийное бедствие позади себя. Самое любимое косматое недоразумение на свете. Рядом с Вэшем мир Николаса расцветает ярчайшими красками. Банально — до дрожи, а что ещё можно сказать? Вульфвуд ведь не поэт, не певец и не человек высокой культуры. Он священник. И, по совместительству, убийца.       Но с убийствами Николас вроде как завязал.       Вэш Ураган приближается к цели быстро. Каждый шаг словно выстрел, но пуль Николас не боится. В церкви никого кроме них двоих да громоздкого угловатого гроба. Сделанный из песчаника на несколько небольших человек, издалека его не сложно перепутать с квадратным алтарём или чем-то схожим. Заходящее солнце рисует на бездушной крышке свои причудливые узоры, сквозь потрескавшиеся от неумолимо бегущего времени витражи. Картина воистину завораживает. Неудивительно, что Тонгари этим видом пока не смущён. Ключевое слово — пока. — Ещё раз скажешь про мужеложство — пеняй на себя. — Он был слишком хорош в постели, так что я ни о чём не жалею. — Вдруг Вэш замирает. Очевидно, наконец-то смекает, что его собеседник стоит на коленях не просто так. — Ох, прости, я мешаю работать? Если хочешь, могу подождать снаружи или здесь… если можно? — Забей, я давно закончил. Это уже так… для души. — Вульфвуд неопределённо разводит руками.       В доказательство своих слов, через мгновение он легко поднимается на ноги, едва отряхивая ткань брюк от налипшего слоя пыли. Стоит моргнуть — Вэш тут же оказывается рядом. Николас чувствует у виска его тёплое размеренное дыханье, а локтем неосторожно заезжает в крепкий корпус, скрытый за алым плащом, когда разминает затёкшее плечо.       Вэш тихо фырчит. Смотрит не на Николаса, но вперёд — взглядом сквозь очки упирается в крышку неаккуратного саркофага. Наконец понимает в чём дело, неловко ойкает и вытягивается в струнку от удивления. Его хлынувшее через край сожаление чуть ли не физически рассекает Вульфвуду горло, тяжёлой наковальней с новой силой бьёт по обручу стресса, раскалённым прутом впиваясь в больную голову. Мучительно неприятно. — Это что, гроб? — Ага.       Вэш напряжённо хмурится: — Он необычный. — Сделан на троих детей, — и, прежде чем Тонгари успеет всё осознать, Николас заблаговременно переключает тему. — Как ты меня нашёл? — Логично искать священника в единственной на округу церкви… — всегда звучный голос Вэша Урагана неизбежно срывается на свистящий шёпот.       Он не отводит глаза от гроба. Ему тоже чертовски больно. Возможно, больнее, чем многим людям. Больнее, чем Николасу? Здесь Вульфвуд готов поспорить. — Не логично. Мы оба знаем, что моё… гм, духовное ремесло не особо востребовано у народа. А теперь идём. Не на что здесь смотреть.       Николас красноречиво подхватывает за ремешки оставленный рядом «Каратель». Ему приходится держать лицо за двоих, не хватало обоим сейчас расплакаться и поплыть. Вульфвуд без того практически весь день на грани, думая об этом.       Жизнь слишком жестока. Дети ведь никогда не умирают естественным образом — это всегда последствие ужасной несправедливости. Болезней ли, убийства ли — Николасу, честно, наплевать. Если Бог действительно есть — почему он позволяет умирать детям? Вот чего даже искренне верующему точно никогда не понять. Николасу не всё равно. Психосоматика — прямое доказательство его неравнодушия, но трепаться о настоящих чувствах Вульфвуд давно отвык.       Хоронить людей обычно не сложно — точно уж легче, чем людей убивать. Хоронить детей гораздо сложнее, а убивать детей невозможно. О таком даже думать нельзя, чтобы на душу грех не брать. — Ник, мне очень жаль… — Тонгари, давай переключимся. Я же пытаюсь! — звучит слишком резко. Возможно, грубо. Впрочем, Вэшу не привыкать. — Расскажи лучше, как прошёл твой день, или что-то вроде.       Николас берёт ситуацию в руки, требовательно цепляет собеседника за локоть протеза и настойчиво тащит на выход. Подальше от гроба. Опять бежит от проблем? Нет, официальная версия: просто здесь не хватает воздуха — вокруг слишком пыльно, душно и нелюдимо (последнее — не аргумент, просто первое, что на ум попалось). Вэш не сопротивляется, тряпичной куклой волочится за Вульфвудом. Шмыгает острым носом и напряжённо молчит. Замыкается, гад, но эмоцию уже не остановишь. — Ник, я хотел бы… тебя поддержать… — Ты заплакать готов — так себе поддержка, Тонгари.       Вэш всхлипывает громче, и в уголках глаз Николаса тоже начинает характерно щипать. Боль всё больше сгущается у висков, концентрируется на подкорке, давит на мозг, стреляет в затылок. Нет, так совсем не годится. Выйдут на улицу — и разрыдаются, два здоровенных лба. Надо срочно решать проблему. Около самого выхода, в гнетущем полумраке заброшенной церкви, Вульфвуд резко тормозит, разворачивает Вэша Урагана к себе и как следует встряхивает. — Ну вот что ты устроил, балда?! — резкий выкрик Николаса отрезвляет, но совершенно не сочетается с его мягким, трепетным взглядом.       Он отставляет свой крест — тяжеленную ношу — к ближайшей колонне, чтобы пальцами дотянуться до оправы с жёлтыми линзами на чужой переносице. Аккуратно снимает очки, открывает себе обзор на потрясающие бирюзовые глаза, яркий блеск которых всегда будет дарить Николасу надежду на лучшую долю даже в худшие времена. Даже в беспроглядной тьме. Вульфвуд случайно смазывает неровные дорожки слёз, нежно прижимает ладонь к щеке Тонгари и сам приближается к его лицу. Вэша откровенно потряхивает. Он доверчиво льнёт в ответ на ласку, пытается что-то сказать, но, раздираемый горьким рыданием, только сипит и нечленораздельно шлёпает губами.       Николас осторожно целует. Успокаивает, как может. Пытается успокоиться сам.       Вэш обхватывает его талию и спину, притягивает с такой силой, что у Вульфвуда рёбра трещат. Или это пиджак? Тонгари сжимает несчастную ткань в кулак, отвечает на поцелуй отчаянно и остервенело, будто сейчас от него зависит вся жизнь. У Николаса кружится голова, без того обычно загруженная перманентной болью да невесёлыми мыслями. Он отрывается от Вэша первым, но не отстраняется, а просто глотает воздух, как воду. Тёплым касанием языка вдруг слабовольно слизывает соль с любимых бархатных щёк. Тонгари смешливо фыркает. Ещё немного трясётся, жалко всхлипывает, однако потихоньку — шажок за шажком — приходит в себя. — Вот так, молодец. Ты хорошо справляешься. — Николас шепчет, кончиком носа утыкаясь в кожу.       Вэш снова шмыгает, пытаясь перебороть предательскую дрожь: — М-м, где-то это я уже слышал.       Очередь Николаса красноречиво фыркнуть, немного смутившись. Тонгари шутит — это хороший знак. Возможно, если продолжить, он окончательно успокоится. — В Божьем храме о таком не говорят.       Теперь Вэш возмущённо сопит и осуждающе вздыхает. — Помилуйте, отче! Я вспоминал про работу… а вы о чём? — невинность очень идёт его высокому голосу, выбивая из Вульфвуда новый тихий смешок. — Ладно, ты победил.       Тонгари явно с каждой минутой становится лучше. Он ослабляет хватку на талии партнёра и слегка отстраняется, чтобы посмотреть глаза в глаза. Пускай в полутьме помещения нет никакого смысла — не видно ведь ни черта. Николасу уж точно. Предчувствие перемены темы на более серьёзную острыми осколками впивается в смуглую кожу.       Предчувствие не обманывает. — Отбросим шутки. Ты бежишь от разговора, который тебе самому нужен, Николас. Людям… так делать нельзя. Я знаю, тебе тоже плохо.       Тонгари, как обычно, проницательно прожигает взглядом насквозь. Беспощадно дербанит остатки чужой душонки. На самом деле, от такой заботы легче Николасу никогда не становится, но он примирительно улыбается и наконец идёт на уступку, мягко поглаживая пальцами правой руки точёную скулу Вэша. — Хорошо. Давай сначала ты расскажешь про свой день, а потом уже я — про свой. Так тебя устроит?       Вэш Ураган, немного подумав, серьёзно кивает. А потом вновь слабовольно притягивает священника ближе — протез опускает на спину, рукой зарывается в жёсткие волосы нежно-нежно, тут же выбивая у Вульфвуда хриплый расслабленный вздох. Объятия Вэша — определённо его зона комфорта. Головная боль плавно отступает, сменяется всепоглощающей нежностью к обнимающему его существу и сладкой негой. От удовольствия Николас прикрывает глаза и, впервые за много часов, позволяет накопившейся усталости в теле полноправно забрать своё. — Мой день прошёл просто отлично. — Негромко рассказывает Тонгари, ласково массируя затылок партнёра. — В поисках слухов про разыскиваемых бандитов, я зашёл в трактир одной милой женщины. Выяснилось, что у неё заболела официантка, а дочке-помощнице пришлось отлучиться на бóльшую часть дня. Ну, я и предложил её заменить, пока не вернётся. С условиями работы, кстати, повезло! Помимо символической платы, меня покормили обедом и даже отдали половину заработанных чаевых. — М-м, и правда повезло, — согласно тянет Николас, поудобнее укладываясь щекой на жёстком стыке между протезом и плечом Вэша. — Много оставляли на чай? — Нет, не особо. Наверное, я недостаточно мил. — Тонгари хихикает. — Дело не в тебе.       «Просто одни люди — жадные злые уёбки, а других душит бедность», — хочет добавить Вульфвуд, но благоразумно молчит. Вера Вэша в человечество — слишком надёжна и непоколебима. Спорить с ним бесполезно, да и не хочется, если честно. В конце концов, Николас тоже человек. А когда в тебя верит хоть кто-то подобный Богу — очень приятно. — Это не важно, я остался не ради денег. Просто хотел помочь милой даме и заодно послушать людей, в трактирах они разговорчивые. Говорят, в соседнем городке, к западу отсюда, планируется большой фестиваль пива! Ни на что не намекаю, но туда могут съехаться всякие отморозки и-… — Ты просто хочешь на фестиваль пива. — О, зануда, как будто ты нет! — Предпочитаю спиртное покрепче. — Ухмыляется Николас. — Больше ничего не узнал? — Из полезного нет. Но слышал, что в городе объявился священник с вызывающим вырезом на груди. — Что, прям так и сказали? — Как рассказчик, могу слегка приукрашать, — лукаво увиливает Вэш, — так вот, его видели в компании мужчины, и они направлялись к старой заброшенной церкви. Правда, про похороны никто не сказал ни слова…       На какое-то время между Николасом и Вэшем повисает неловкая тишина. Вульфвуд понимает — его очередь говорить, но так неохота. Тонгари непрозрачно намекает: — Как прошёл твой день? — Тот мужчина, господин Браун, поймал меня прямо на рынке. Священника во мне узнать не сложно, поэтому он сразу спросил, не составит ли мне труда отпеть его ребятишек. Он и его семья — православные христиане, но местная церковь загнулась много лет назад…       В горле что-то скребётся, поэтому Николас прерывается и глухо прокашливается, отстраняясь от чужого нагретого плеча. Теперь Вэш ловит его лицо тёплой ладонью в перчатке, лбом утыкается в лоб и сам закрывает глаза. Поддерживает, как умеет. Похож на большого пушистого кота. — Как они погибли? — Я не спрашивал, он не рассказывал, — резко отрезает Вульфвуд, — такие подробности, отягощающие процесс работы, предпочитаю не знать. — Короткая пауза. Душевное откровение. — Самому старшему — лет десять на вид. Это были худые, измождённые дети… родители их не лучше. — И ты взял с них-… — Ни копейки.       Облегчённый выдох напротив разве что не обжигает смуглое лицо. Николас криво, болезненно улыбается собственным хаотичным мыслям. Что ему брать с бедняков? Обдирать нищих до последней нитки — не по-христиански. А бросать детей — даже мёртвых — не в принципах Николаса Д. Вульфвуда. — Ни копейки не взял… — задумчиво повторяет Николас, — мы вообще едва этот гроб вдвоём дотащили — Браун настоял, что хочет отпеть их в церкви. До соблюдения всех канонов нам было как до Лун, но главное, что клиентам в итоге спокойнее. Хоронить будут завтра. Правда, как — в душе не… знаю. Без денег людям нынче не помогают. Не хочешь заняться благотворительностью, Тонгари? — За тобой — хоть на край света. — Славно. — Вульфвуд серьёзно кивает. — Тогда вернёмся к утру.       Удивительно, но на сердце внезапно становится легче. Будто исповедался в церкви. Николасу давно пора. Глубокое дыхание Вэша приятно успокаивает, словно божья благодать. Рядом с ним хорошо и спокойно. Под крылом ангела невозможно иначе. — Короче, я без денег, — заканчивает мысль Вульфвуд, — весь день, как священник, только молился: сначала за мёртвых детей, а потом, когда Брауны ушли, за своих — живых.       По сиротскому приюту Николас скучает больше всего на свете. — Это не страшно, на сегодня нам хватит. — Вэш мягко ему улыбается и открывает глаза. — Я обязательно верну. — Потом как-нибудь сочтёмся.       Это правда. Деньги друг друга они давно перестали считать: слишком часто находят, теряют, проигрывают, пропивают. Не считают долгов, потому что не важно, на самом деле. Мирская суета… богатство не в кошельке, но в душе.       Одно на двоих — так распорядился фатум.