У истоков Ночи

Смутно, урывками помнилось, как они спешили прочь из катакомб, как вышли на свет; почему-то почти сразу, как Арлен пришёл в себя, его повололкли, как котёнка, наверх, и он снова увидел часовню, где некогда нашли мёртвым Говарда Тайлера. Леона кричала о чём-то, но он всё ещё улавливал лишь отдельные отрывки: - … Сборище идиотов! Ночью, без приказа… - … Девчонку укусили! Ты хоть понимаешь, что… - … Если до рассвета мы не доберёмся до штаба… Перед глазами всё мелькало, тряслось, болело в груди; он бежал, сам не понимая, куда, зная только, что останавливаться нельзя. За спиною кто-то завывал, громко и отчаянно; страшно даже обернуться – вдруг увидишь там жуткую тварь, вроде той, из подземелий? Удар сердца – подвёрнутую ногу сводит болью, но, бежишь, неловко косолапя, боясь наступить сильнее; удар – и бьёт в лицо хаос снежной метели. Мелькают дома, мутные пятна фонарей, и почему-то кажешься себе ничтожным, маленьким существом. Двигаются, сходятся тёмные громады, и проще не смотреть на них вовсе, чтобы только не испугаться сильнее. Лучше глядеть только прямо, на спину Леоны; лучше – сжимать ладонь Клариссы, тащить её за собой. Нет земли, нет неба, ничего нет – только бешеный вихрь чёрного и белого, и где-то далеко – пляшущая вверх-вниз тонкая полоска, очертившая линию горизонта. И уже не ясно, бежит ли кто-то рядом, кроме Клариссы, или все остались там, наедине со странным порождением ночи, которому ни священные символы, ни серебро, ни соль не причинили серьёзного вреда. Позади закричал Эдмунд, и Леона метнулась на звук; Арлен едва успел шарахнуться в сторону, разжав руку. Клариссе повезло меньше: старшая Хранительница налетела на неё и уронила на подмёрзшую, заснеженную мостовую. Не извинилась, лишь заорала, глядя назад: - Замотай шею и заткни ей рот чем-нибудь! Не хватало ещё тебя вытягивать… И только теперь Арлен понял: Грустная Леди и её тени не гонятся за ними, а вой исходил от Марии. Брат скинул её с плеч, и сейчас смотрел широко распахнутыми глазами на корчащееся на земле существо. Нет, даже не просто скинул – отскочил, словно перед ним не сестра, а прокажённая, изъеденная болезнью. Мария корчилась, вопила во всё горло, и от прокушенного, окровавленного запястья растекалась вверх чернота. Вены, обыкновенно едва просвечивавшие сквозь прозрачную кожу, вздулись и потемнели; она царапала мостовую, ломая и сдирая ногти, и то и дело впивалась зубами то в ворот рубашки, а то и в собственную плоть. Зубами. Тонкими, но слишком крупными клыками. - Да заткни ты ей рот, говорю! – убедившись, что и повторный приказ не торопятся исполнять, Леона сплюнула на мостовую и принялась кое-как отдирать рукав собственного камзола. Треск ткани – крики должны были заглушить его, но звук отчётливый, слишком громкий. А потом старшая Хранительница почему-то оказалась рядом, она протягивала руку и повторяла что-то; в уши как вода залилась, и только шелестело далёкое: Алистер… - … Дай мне кинжал! Арлен медленно моргнул, возвращаясь в реальность; сквозь привидевшееся изящное личико Грустной Леди проступало лицо Леоны, нахмуренные брови, вздувшиеся шрамы. Старшая Хранительница скалила зубы, будто и сама обратилась чудовищным порождением ночи, и нетерпеливо дёргалась. Мелькнула страшная мысль – и пальцы сами сильнее сжали рукоять: - Вы её убьёте?! - Во имя Трёх, перестань изображать слабоумного и дай сюда кинжал! – оцарапав ему руку, Леона вырвала оружие из его рук и помчалась к извивающейся Марии. Быстрое движение – и в рану на запястье вонзилось серебрянное лезвие, и всё тело укушенной девушки вскинулось вверх, изогнулось так сильно, что Арлен не удивился бы, если бы к крикам примешался треск ломающегося позвоночника. - Прекратите! – возопил Эдмунд, готовый наброситься на Леону с кулаками, но Кинан ухватил его за ворот и проорал прямо в ухо: - Надо так! Если в кровь серебро попадает, зараза уходит. Он один почти не казался испуганным или растерянным, будто происходило нечто, что прежде ему доводилось видеть не раз. Тем временем Мария затихла – умерла? Нет, грудь слабо вздымалась, даже, скорее, дёргалась вверх-вниз: тяжёлое, резкое дыхание, как у больной. По бокам, в тёмных домах – ни звука, ни одного недовольного выкрика или зажжённой свечи. Наверное, стоило бы порадоваться, что в Старом Городе не живут, иначе бы могли явиться посторонние. Леона тем временем развернула бурную деятельность: не извлекая кинжал, она примотала его к запястью Марии. Задумалась на мгновение, затем – завела безвольно болтающиеся руки ей за спину и связала. Даже не хотелось думать, зачем. - Нам нужно обратно в штаб. Солнечный свет… - она недовольно поморщилась, глядя на горизонт – всё светлее, всё шире становилась полоска. Добраться до штаба, пока солнце не взойдёт? Пересечь полгорода, открытое пространство за стенами, лес? Она серьёзно?! - Моя сестра… она же ещё не вампир, да? – совершенно жалко пролепетал Эдмунд, будто разом растеряв свою обычную самоуверенность. Но Леона лишь отмахнулась: - Времени нет! Объясню по дороге. Лучше неси её и замотай чем-нибудь шею. Роланд! Твой порез тоже лучше укрыть. Ни от кого не должно пахнуть кровью, понятно?! Арлен едва успел кивнуть – и бег продолжился. Одно дело – бежать от угрозы, невидимой, неведомой и оттого пугающей; совсем другое – нестись наперегонки с солнцем. Ворот то и дело норовит распахнуться, как ни придерживай; выныривает из-за поворота человек – нет, не ночная тварь, всего лишь бродяга, и чудом успеваешь увернуться. Вслед несётся сбивчивая ругань, кажется, даже прилетает по спине мелким камешком, но оборачиваться нельзя. Только вперёд. Вперёд, под сбивчивый, задыхающийся голос Леоны: - Вампиры… Ими становятся, когда умирают от укуса. А дурёха выживет. - Тогда… уфф… куда бежим-то?! – простонал Роланд, которому из-за комплекции приходилось хуже остальных. – Если она – человек… - Не совсем. Заткнись! - Но ведь… - Потом! Когда-то, глядя на Леону, Арлен думал: не женщина, а сгусток сплошного хладнокровия, от одного взгляда – мороз по коже. Но теперь он нёсся за ней, задыхающейся, давящейся встречным ветром, и не мог понять, куда делась каменная маска. Как прежде – ярость, как прежде – хмурый взгляд единственного глаза. Только теперь чувства прорвались наружу, хлестали через край. Солнце поднималось над горизонтом, и Арлен благодарил тучи. Пока они не разойдутся, пока не прольётся прямой солнечный свет – время есть. Откуда эти мысли? Может, из прочитанных книг, а может, знала какая-то часть внутри него. Та самая, которая заставляла бояться темноты, шарахаться от мотыльков, прятаться с головой под одеялом. - В лес, быстрее! По крайней мере, сейчас уже не звенят в глубине леса колокольчики, не таятся за каждым деревом призрачные девушки: они, предчувствуя новый день, разбегаются по своим норам. Впрочем, что-то подсказывало: даже откройся здесь и сейчас вход в преисподнюю, большинству бегущих уже всё равно. Колет в груди, сдавливает, больно дышать; уже почти не заметно, что подгибается нога. Даже задан своеобразный ритм: боль в груди – боль в щиколотке – и снова в груди. Кажется, ещё немного, и тащить придётся его. Совсем чуть-чуть, уже видна впереди ограда! Мелькнуло среди деревьев солнце – и Мария, до того безвольно повисшая на руках брата, распахнула глаза и завизжала; лишь мельком Арлен заметил – чёрные, абсолютно чёрные, как если бы темнота из вен просочилась прямо в глазные яблоки. Там, где попадал на бледную кожу свет, она начинала стремительно краснеть, вздуваться, как от ожога. Мария раскрыла рот, и Эдмунд, кажется, готов был разжать руки и скинуть сестру на землю, но остановил его предупреждающий крик Леоны: - Держись в тени! Эй, Ситтл! Ты слышишь?! Тебя зовут Мария. Мария Ситтл! Вы, остальные, держите ворота! Потемнело – солнце зашло за тучи? Нет, кажется, это уже темнеет в глазах. Арлен навалился на створку; он смутно помнил, как Хранители проделали остаток пути; просто в какой-то миг прекратились крики, сменившись надрывными рыданиями, хлопнула дверь. А затем отступила пульсирующая пелена, и послышались звуки, отличные от стука крови в висках: - … Говори с ней. Она не должна забыть себя. Забудет – станет вурдалаком. За пару суток, если не извлекать лезвие, всё закончится. Эдмунд, вспотевший, с трудом глотающий воздух, покосился на Леону мутным взглядом. Очевидно, у него тоже плохо получалось думать. Дышать – больно. Думать тоже. - Тебя зовут Мария. Ты – дочь гробовщика. А ещё ты жуткая дура и не различаешь видения и попытки ночных выродков… уфф… тебя контролировать. Старшая Хранительница говорила, но то и дело зло косилась на Эдмунда. Лежащая на полу Мария, на чьей щеке вздувался крупный волдырь, лишь всхлипывала и мотала головой. - Пара суток. С ней всё время должен кто-то находиться. Лучше всего – ты. Слишком быстро, слишком быстро всё менялось. Наверное, поэтому мысли не поспевали, а в голове звенела пустота. С остальными дела обстояли не лучше: Роланд баюкал раненную руку, Кинан почти висел на дверном косяке, Кларисса и вовсе сидела на полу, привалившись к стене. Надо собраться с силами. Надо действовать. - Она же меня укусит… - пролепетал Эдмунд. Леона не стала его успокаивать, лишь безжалостно кивнула: - Полноценными вампирами становятся, сдохнув от укуса. А вот если выживет, забыв себя – превратится в упыря без разума и воли. Знаешь, отчего забывают себя? От боли. Она чуть наклонилась вперёд, и сверкнул на её шее амулет с лунным камнем; откуда вдруг такая уверенность в своих словах? Конечно, есть тысячи разумных объяснений – она давно в Хранителях, могла видеть такие превращения не единожды… Почему же легче всего верится в самое простое и самое страшное? В то, что она знает эту боль не понаслышке? - Можно приковать её в подвале, если будет буянить. Но ты должен быть рядом. Остальные не сгодятся. Ты – её брат. Тебя она знает и помнит лучше, чем любого из нас. Впрочем, если трусишь, держи. И молодой Хранитель, до того казавшийся уверенным, в ужасе уставился на пистолет в своих руках, медленно перевёл взгляд на сестру и одними губами спросил: - Зачем?.. - Если не собираешься её спасать – сам и стреляй. Пока что её легче прикончить, чем после окончательного обращения. Арлен вглядывался в окаменевшее лицо старшей Хранительницы, искал хоть тень, хоть малейший признак того, что она не всерьёз; смотрел – и не находил. Раздражение. Усталость. Больше ничего. - Что тут такое? - он поднял голову, посмотрел на замершую наверху лестницы Илин. Наверное, нужно было объяснить, сказать. Слов не было. А Эдмунд, окончательно осознав происходящее, отшвырнул от себя пистолет, точно ядовитую гадину, и настойчиво прошептал: - Тебя зовут Мария. Я – твой брат. Помнишь?.. Ответом послужил нечеловеческий вой.