Коробка конфет

Марципан — смесь измельчённого в муку миндаля и сахарной пудры.

Сентябрь, 1989 г. Из жестяного ведра, перебивок ради, по каплям льётся дёготь, заставляя горячий сахарный сироп играть новыми красками. И Макс теряется. Сначала приходит горечь, которую не сможет затмить ни одна сладость мира — потеря. Не только старшего брата или, например, веры в способность собственной матери быть взрослым и ответственным человеком, а не инфантильной девчонкой, запертой в теле женщины и, теперь, матери-одиночки. Чего-то ещё, чего-то важного. Вина. И к чему она её привела?.. Месяцы реабилитации в больнице. Зрение, спасённое силами Джейн, но с такой несправедливо огромной отдачей, что они едва ли не потеряли её, хрупкую и маленькую супергероиню, в последней битве с Векной. Астигматизм, два протеза — один долговечный, в тазобедренном суставе, потому что полностью сделан из керамики, второй нужно будет заменить к двадцати пяти годам, там уже металл-плюс-пластик. Возможность. Продолжать жить среди людей: не слоняться по углам безликой тенью, багровым комком ненависти и самоуничижения, не прятаться под тремя слоями одеяла, прижимая к себе перед сном — как будто она действительно спала — пачку скользкого-липкого мармелада и плеер с кассетами. Каждая кассета — подарок. Каждый подарок — сборник, от всех подряд из партии. Лирическая альтернатива, панк и новая волна от Уилла, топовые позиции в радиочартах от Лукаса и Джейн, а ещё какая-то муть от Уилера. По большей части ей зашли только кассеты Эдди, потому что очень уж напоминали музыку, которую слушал Билли. Ещё немного того, что ей настойчиво всучил Дастин… Неожиданно, аудиокниги. Она и не знала, что такие существуют. Никогда не интересовалась раньше. И, может, Азимов не слишком-то ей зашёл, если не считать Конец Вечности, под который она спала, как младенец, но вот Конец детства авторства Артура Кларка пришёлся по душе. Она переслушала его трижды за то время, что старшую школу Хоукинса отстраивали по кирпичикам. Школа. Не слово, а ощущение, потому что в голове до сих пор замыленный жарой и изнаночным пеплом диалог… — И типа в школу больше ходить не надо? — Да некуда, блин! Там тупо кострище, Майк, ебучая гора пепла. — Я вижу одни плюсы… — Мы напротив кладбища. Школы не было, была физиотерапия, лечебная физкультура и попытка ходить по дну бассейна, три нервных срыва, во время одного из которых она снова рассталась с Лукасом, но, кажется, в тот раз было слишком больно, причём не ей — ему, потому что их воображаемая запятая превратилась в точку, а его спортивная куртка перекочевала обратно к своему владельцу. Макс быстро нашла ей замену. Как и всем важным, значимым вещам в своей жизни, ведь… — Ты просто неудачница, если думаешь, что люди стоят того, чтобы по ним убиваться. Либо ты, либо тебя, — чуть хриплым, солоноватым и приглушенным из-за сигареты во рту, голосом старшего брата. Макс не нужна куртка команды Тигров, она раскопала все ещё целую кожанку Билли, провалявшуюся среди пыльных коробок за диваном в импровизированной гостиной трейлера. Когда Форест Хиллз не стало, но зато Изнанка постепенно растворилась красным заревом так, будто её никогда и не существовало, Оуэнс со своей конторой, которая до сих пор оплачивает ей терапию, перевёз их с мамой в цивильный, пригодный для жизни дом. Дастин получает права и каждое утро теперь подвозит её до школы на своём серебристом Игле. В школе Макс больше не нужно справляться с тревогой из-за скрежета когтей по окнам, больше не нужно держаться за стены, едва почувствовав толчок земли под ногами, хотя все ещё порой тянет, даже не нужно носить на лице дурацкий шарф, чтобы спокойно дышать на улице, без риска приступа удушья. Нет. Она налегке. Куртка, кеды. Чистый воздух, который она быстро перестает ценить, начав курить, как только сигареты возвращаются на полки магазинов. — Сколько у тебя уроков? — привычно спрашивает Дастин, поправляя на ходу покрытые лаком волосы. — Не знаю, — отвечает Макс, ни разу не открыв своё расписание с тех пор, как две недели назад начался учебный год в выпускном классе. — Если шесть, я подожду. Она кивает, машет ему рукой и мысленно посылает, но не к черту, а к его дружкам-задротам из клуба Подземелий, где Дастин теперь играет роль Мастера. В клубе один только молодняк: Лукас занят баскетболом, ему на смену приходит младшая сестра, Уилл переключается на факультатив по искусству — новый в их школе, до этого была только театралка и музыка. А Майк… Макс не знает, что творится у него в голове. Честно, ей бы со своим дерьмом сначала разобраться. Типичный день в школе отличается от выживания в постапокалипсисе лишь тем, что ей больше не приходится прятаться от монстров. Теперь она прячется от людей. Макс не ходит в столовую, не только потому что там противно пахнет краской. Она ненавидит сплетни, ненавидит косые взгляды, наполненные жалостью. — Ты боец, а не тряпка. Пусть лучше себя жалеют, — она даже не уверена, говорил ли он это на самом деле. Макс пытается бороться с голосом старшего брата в своей голове. Она начала бороться ещё до того, как Билли не стало. Она борется с тригонометрией, борется с химией, с шкафчиками, которые всегда громко хлопают дверцами, со звонками на урок, бьющими по черепной коробке, с тем, что у них с Джейн почти никогда не совпадают классы, и ей приходится скучать по их шепоткам и хихиканью на задних партах. Она идёт по коридору, игнорируя весь мир и то, как замдиректора принюхивается к ней по пути, потому что от куртки несёт табачным дымом за версту. Причем не её тонкими Лаки Страйк, а въевшимися навечно красными Мальборо. Макс тормозит на повороте, делая вид, что её искренне заинтересовал плакат с объявлением на стене — очередное собрание самотерапии, группа поддержки. У шкафчиков стоит Лукас. Рядом с Лукасом девчонка, наверное, второй или даже первый год, весёлая, заводная, в короткой юбке, из-под которой торчит стройная пара совершенно здоровых гладких ног. Бедро простреливает фантомной болью, Макс кусает губы и надеется, что до класса дойдёт ровным шагом, без хромоты. Во рту привкус сырого теста — словно наволочка подушки ближе к утру, когда рассвет рябит в окнах молочно-желтым, бежевым, тесто рыхлое, распадающееся на руках, но прилипающее к кончикам пальцев, забивающееся под ногти, что потом трудно сгрызть. — Ты залипла? Майк Уилер вырастает сбоку почти двухметровым столбом, а она снова ловит себя на мысли, что это вовсе не он, а некий неудачный клон. От Майка из детства остаются только волосы, секущиеся, вечно растрепанные, но уже не в той милой стадии — неряшливый мальчишка, а в какой-то болезненной, как когда валяешься с температурой четвертый день подряд, не в силах смыть с головы пот и грязь. Глаза тоже остаются его. Она раньше никогда не вглядывалась в чужие глаза, начала тогда, когда вернулось зрение, и первыми были карие, как карамельные конфеты с шоколадной начинкой — Джейн. Оленьи, заплаканные. — Иди сюда, — Макс тянет его за руку, прячась за чужой неширокой грудью, на которой висит балахон из застиранной серой толстовки. Она выглядывает над его плечом, видя только головы Лукаса и безымянной девицы. Майк мотает головой, как пёс, пытаясь понять, что она там высматривает, а когда находит, закатывает глаза, и его щеки втягиваются так сильно, что она могла бы порезаться об эту недовольную мину и многоугольные скулы. — Это Лив, — отвечает он, будто бы она спрашивала, будто бы хотела знать. — Оливия, из группы поддержки. Чирлидерша. Конечно. Чирлидершам положено носить короткие юбки, скакать, прыгать, летать над полом, а ещё воздушно хихикать и отгонять бабочек на манер диснеевских принцесс. Если бы Макс была персонажем мультика Дисней, то в лучшем случае сыграла бы Малефисенту из Спящей красавицы, носила бы на голове острые пугающие рога, а ещё пышный плащ, за которым бы не было видно, как именно она ходит, как неровно переставляет ноги. В худшем случае она бы идеально подошла на роль черного котла, бурлящего чем-то едким и острым. Но точно не сырым. — Они встречаются? — Макс не интересно, но она должна знать, чтобы не попасть в какую-нибудь неловкую ситуацию: она до сих пор по привычке может взять Лукаса за руку, особенно, когда становится тяжело ходить, может приобнять его в шутку и даже поцеловать в щеку, если настроение совсем хорошее. Если у Лукаса наконец, после трёх их серьёзных расставаний, появится другая девушка, Макс должна быть готова. — Он не говорил, — Майк жмёт плечами, дергано, будто его кости под кофтой ходят гармошкой, последний раз, когда Макс случайно видела его без одежды, у парня так сильно торчали рёбра, а кожа была такой бледной, что ей казалось, её нет вовсе — только голый скелет. Но там был стресс, там был Векна и самый разгар их с Уиллом беготни друг от друга. — Но она ему нравится? — спрашивает Макс, потому что названная Лив крутит волосы на пальцах, а ещё бьёт Лукаса по груди своей маленькой ладошкой так, как делают все девчонки, даже Макс, потому что это самый базовый флирт, основа младших классов: нравится — ударь. — Могу спросить, — Майк недоуменно и заторможенно чешет себя за ухом, шелестя взъерошенными сухими кудрями. Макс не закатывает глаза, хотя очень хочет, вместо этого она вдруг смещает вектор своего внимания с заднего фона на передний, а здесь — Майк. Да, всё тот же Майк. Только ещё хуже, чем обычно: мешки под глазами, такие большие, что их хочется оттянуть пальцами вниз и посмотреть, отскочат ли вообще обратно, пропавшие с лица веснушки, вместо них — жирные черные точки на носу, кожа сухая, губы обветренные, но такие ярко-красные, с острыми ранками, что сразу становится всё ясно… — Кошмары? — Сегодня лучше, — Майк опускает плечи, сглатывает, тянет себя за шнурки на толстовке, а Макс шлепает его по руке, просто чтобы коснуться холодной кожи, подтвердить догадки. — Где-то в полпятого уснул. Мог раньше, просто хотел позвонить Нэнси. — И как? — она хватается за его шнурки, натягивая резинку в капюшоне, завязывает небольшой бантик, развязывает и заново. — Не дозвонился, — Майк почти не хмуро наблюдает за её действиями, он скорее пробежится по школьному спортзалу без штанов, чем признается, что ему нравится тактильный контакт с другими людьми. В этом плане — плане зажатости — им обоим повезло меньше всего, когда Изнанка вынуждала держаться плечом к плечу с близкими. — Ты мог позвонить мне. — Я думал, ты спишь. Они оба знают, что нет. Самое болезненное в общей травме то, что ты никогда не можешь быть уверен на все сто процентов, что чувствуют другие. Ты можешь догадываться, но боишься спросить, потому что сам не знаешь, как отреагировал бы на подобные вопросы — кто-то злится, потому что не хочет снова проезжаться когтями по ране, кто-то бесится, кто-то уходит в откат и замыкается, а кому-то только дай повод выговориться. Макс любит молчать. Майк тоже любит молчать, хотя, когда не надо, он болтает, не затыкаясь. Где-то посреди землетрясений и красных молний, разрезающих небо так, будто оно вот-вот треснет и осыпится уродливыми грязевыми комками на землю, они нашли друг друга, чтобы просто тупо сидеть и молчать. Это не было уютное молчание, это не было молчание-я-понимаю-тебя-без-слов. Это была тишина, в которой им обоим было нечего сказать, в которой они оба ничего друг от друга не требовали — честности, открытости, поддержки. Нет… Просто, блять, помолчи вместе со мной, Уилер, потому что, если я ещё хоть раз услышу вдохновляющую речь или чьи-то мечты о домике на берегу океана в перспективе светлого будущего, я самолично повешусь, не дожидаясь, когда наконец меня заберёт Векна. Может, в этот момент за неё говорит Билли, потому что мысли Макс — все ещё нечто скомканное, чему она не может придать острую форму. Она кладёт руки ему на плечи, Майк не шевелится, только смотрит на неё своим типичным ты-ударилась-головой-?-взглядом. Лукас поворачивается в их сторону только на одно мгновенье, а у неё во рту привкус сырого теста приобретает оттенок жаренной сладко-острой стружки миндаля. Орех горчит, но тесто, неожиданно опасно-приторное, такое, когда кусаешь маленький краешек, но уже понимаешь, что не наешься одной конфетой. — Расслабься, — она давит ему на плечи, ничуть не ощущая себя виноватой, потому что Майк не раз поступал так же, и не раз именно вместе с ней. Не по отношению к ней, нет. Вместе. — Я не хочу в этом участвовать, — говорит он, перебирая пальцами края карманов своей кофты. — Попроси Дастина. — Смешно, — Макс фыркает. Она слишком любит Дастина, он для неё дороже, чем все аудиокниги и пачки мармелада на свете. Ладно, с мармеладом она бы ещё поспорила… Звонок прозвенит совсем скоро, но Оливия все ещё настойчиво зазывает Лукаса куда-то, судя по тому, как он напряженно пожимает плечами, как всегда делает, когда задумывается, проверяя мысленно свои планы на ближайшую неделю — у него там всё забито тренировками, играми и посиделками с остальными спортсменами, это если ещё не учитывать их благотворительную деятельность по отстраиванию детской муниципальной библиотеки. Герой хренов. Не то, что Уилер. Уилер, кроме школы, никуда не вылезает. Сидит в своей комнате целыми днями и занимается не пойми чем, пока его не вытянут твёрдой хваткой Джейн или бешенными криками Дастина, снова нашедшего некие необычные обломки-остатки-ебучую-грязь, которую срочно надо изучить на наличие изнаночных токсинов. — Ладно, — Майк цокает языком, кладя руки ей на талию, и на одно короткое мгновение тело Макс прошибает током, потому что Лукас смотрит на них, и ей приходится отвести взгляд в сторону. — Довольна? Руки Майка — не что-то новое, но она задумывается: когда в последний раз кто-то касался её в том самом смысле? Они постоянно обнимаются с Джейн, это тепло, это сладко и липко, остается цветным соком во рту. С Дастином всегда быстро, но крепко. Со Стивом или Эдди так, что можно закрыть глаза и представить, будто её обнимает Билли, чего не случалось в последнем десятилетии. Лукас не обнимал её так, как обнимают девушек, когда их хотят. Он обнимал её, как особо хрупкое стекло, антиквариат, упакованный в коробку с пенопластовым наполнителем, будто она треснет от лишнего давление пальцев, расплавится от слишком горячего выдоха. — Сильнее, — просит Макс, и, хотя звенит звонок, Майк не колеблется, потому что на урок никто из них не торопится, им всё равно из жалости завышают оценки, а учителя больше делают упор на лекции, чем на тесты, чтобы лишний раз не подвергать учеников стрессу. Она не знает, каким путем пошёл Лукас: прошёл ли он мимо них или зашёл в кабинет на другом конце коридора. Она смотрит на мешки Майка под глазами и хочет стереть их пальцами, начисто, а затем раскрасить щеки маминым карандашом для бровей — нарисовать темные веснушки. Майк сжимает её талию сильнее, Макс держит его за плечи. Со стороны они выглядят как два придурка, застывших доисторическими каменными обломками, типа Стоунхенджа. Слишком неловко, слишком напряженно, но больше не сыро, даже не столько остро, скорее сахарно, как пыль, как мука, как… Пудра. И хочется чихнуть, а лучше почесать нос. — Долго ещё? — спрашивает Уилер, бегая взглядом где угодно, только не по её лицу или телу. — У меня руки затекли. — Неженка, — крошечным комочком миндального теста, маленьким глотком кондитерского коньяка, свежим-острым, как ликёр амаретто для шоколадных тортов, воспоминание с истекшим сроком годности, когда небо было голубым, трава зелёной, а в школу её подвозил не Дастин на серебристом Игле, а Билли на голубом Камаро. И всё же, при всей грусти, отдает тающим солнцем… И Майк улыбается тоже, нелепо, криво, как делает всегда, но так, будто его это тепло коснулось тоже, и так же сильно опьянило, встряхнув. Макс с силой отталкивает его от себя, а Майк машет руками в воздухе, как новорожденный птенец, которого вытолкнули из гнезда. Но не летит, твердо встает на ноги. Вздыхает, протягивает ей свой худой локоть, за который Макс нехотя, но все же благодарно — микроблагодарно — хватается. — Химия? — спрашивает Уилер. — И у тебя? Майк кивает, ведя её вдоль коридора. — Каковы шансы того, что мы сможем сжечь школу второй раз? — Я даже лакмусовой бумажкой пользоваться не умею… — задумывается Макс. — Но знаю формулу спирта. — Самое главное, — Майк почти смеется, чуть хрипит, но больше не выглядит сдутым, как старый баскетбольный мяч. И пусть спортивная куртка не такая мягкая, как кожаная. Пусть Стив и Эдди никогда не заменят ей ни старшего брата, ни, выражаясь словами её терапевтки, отцовскую фигуру. Пусть сахарный сироп будет горчить дёгтем до конца жизни, потому что бедро никогда не перестанет болеть у неё в голове, напоминая обо всём, что так хочется похоронить. Она не собирается давиться сырым тестом, она собирается напиться миндальным ликером и заесть его ложками сахара, жрать до тех пор, пока голос, продолжающий учить её жизни, не замолкнет навсегда… — Если сердце болит, — плевком на асфальт, щелчком зажигалки и новой затяжкой красных Мальборо. — Просто сожги его.