Коробка конфет

Воздушный рис (вариация) — высушенные рисовые зерна

с добавлением сливочного масла и зефира,

иногда с добавлением карамели, шоколада или даже ягод.

       Июль, 1987 г. Старый дом Байерсов горит, как жертвенный костёр. На самом деле, сгорает целый район, в тот момент, когда широкая зазубренная полоса огня простирается вдоль окончательно убитой дороги, ведущей к окраинам города, она поглощает всё, не оставляя и намека на жизнь. Пепел сыпется с неба, теперь не только частицы изнаночного пуха, но ещё и гарь. Горькая сажа, в которой Майк пачкает ладони, пытаясь ухватиться за дрожащую руку Нэнси, упавшей навзничь посреди заднего двора, где некогда стоял сарай. Нэнси болезненно стонет, пока её опухшая красная лодыжка тонет в слизи убитого демогоргона, застреленного из дробовика, который в руках держит Хоппер, идя спиной назад, прикрывая широким телом крохотную Джейн, теряющую последние крупицы надежды. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — Майк бормочет, как в бреду, желая вернуться в безмятежное утро, где он проснулся в собственной постели, прижимаясь с одной стороны боком к Дастину, а с другой упираясь коленом в застежку раскрытого рюкзака с вывалившейся рацией, шуршащей помехами. — Ещё немного! Нэнси хватается за его пальцы, и Майк тянет её на себя рывком, ещё никогда прежде не ощущая себя настолько сильным, даже тогда, когда ему приходилось подпирать рушащиеся стены школьной лаборатории у класса химии. Он закидывает руку сестры на свои плечи, уводя её дальше от очага, Нэнси прыгает на одной ноге, прикусив нижнюю губу, чтобы подавить любой лишний звук, который бы дал всем вокруг знать, как, блять, ей больно. Дом падает. Земля разверзнута, налитая кипящей красной лавой, в любой момент из неё начнут выпрыгивать новые черти-демопсы. Небо серое с черными грязевыми разводами, и красные молнии смотрятся на нем, словно рождественские гирлянды с желтыми всполохами на концах. Гирлянды, которым суждено не погаснуть, а треснуть от перенапряжения. Хоппер делает следующий оглушительный выстрел, и Майк морщится, различая этот звук среди криков, среди рёва и гула, которым наполнен Хоукинс. Воздух вибрирует, словно мотор, разносящийся эхом по ветру. Настоящая катастрофа. Он видит совсем близко фургон Аргайла, нарисованные цветы, скрытые густым дымом, оседающим такими же слоями пыли на одежде, коже, волосах. Дверь фургона открыта нараспашку, а на задних сидениях развалился Уилл. Джойс держит его за руку своей трясущейся ладонью, пытаясь привести в чувства. Майк отдаёт Нэнси в надежные руки Джонатана, у которого вниз по виску стекает кровь из пореза, спрятанного под волосами. Майк подбегает к дверям, влезая в проём, игнорируя крик Дастина за спиной. Кажется, кто-то насильно пихает лом ему в руки. Уилл сидит, запрокинув голову так сильно, что, кажется, сейчас гудящий воздух разрежет громкий хруст его шеи. Из носа парня стекают тонкие струйки крови, засыхающие уродливыми коричневыми каплями на щеках и сухих белых губах. Глаза закатаны, идеально белые, не так, как было у Макс. Без голубых или даже чайных радужек. Белое молоко. Векна разговаривает с ним. — Наушники, — выдыхает Майк. — Где его плеер?! Аргайл копается в магнитоле, сдохшей, но все ещё с перебоями мигающей, демонстрируя время. Неправильное, сбитое — три утра, тридцать три минуты. — Я вставил кассету, — собранно и твёрдо произносит Аргайл. — Я включу её, чувак. Она никогда ещё меня не подводила. В плечо врезается чужой локоть, и Майк сталкивается с жестким злобным взглядом Лукаса, действующего без промедлений. Лукас держит в одной руке пистолет, а во второй рацию, связываясь с Робин и Эдди, мчащимися сюда на внедорожнике, забитом канистрами с бензином — теперь уже лишним балластом. Всё и так горит. — Майк! — Лукас кричит ему в лицо, брызгая слюнями в бешенстве. — Ты ничем ему не поможешь! Пока ты стоишь здесь, как… Он знает, знает. Он всё знает. Пока он стоит здесь, остальные отражают атаки, сражаются с Изнанкой, пытающейся отобрать у них родной город. И, если он сейчас же не возьмёт себя в руки, кто-то ещё погибнет. — Не кричи на него, — Джейн нежно, но дергано отталкивает Лукаса, взяв его за локоть, пока на её плече виснет Макс, невидящая ничего из того, что происходит вокруг. Лукас прикрывает глаза на одну долбанную секунду, перезаряжает пистолет и бросается в пекло. Майк растерянно смотрит в глаза Джейн, всё такие же солнечно-теплые, даже на фоне её серо-зелёного лица, сажи, налипшей на волосы, прядей, подпаленных с одного бока. Её кофта разорвана по краям, потому что один из лоскутов пошёл на то, чтобы перевязать порезанную ладонь. Джейн посылает ему короткую улыбку, запрыгивая в фургон, а Макс остается здесь, ровно стоя на слабых ногах, подлатанных протезами, словно заштопанное одеяло, но держась за металлический бок машины. И Майк видит, как её ногти скребут по пыльному налёту, собирая всю грязь. — Уилер, — она безнадежно выдыхает. — Не стой столбом. Майк вздрагивает, его прошибает холодом изнутри, когда лавина жара несётся на них бурным потоком вместе с ветром, а земля снова трясется, и он, кажется, уже не помнит, какого это — ровно стоять на ногах, ощущать надежную твердость под подошвами ботинок. Как он может уйти? Как он может оставить Уилла одного?.. Макс вслепую пихает его в грудь раскрытой ладонью. — С щитом или на щите. Майк последний раз смотрит на Уилла, все ещё сидящего в окружении любимых людей, и глотает горький ком обиды и несправедливости, понимая, что он ничем не сможет помочь. Что он, наверное, будет последним человеком, которого Уилл захочет использовать в своих воспоминаниях, чтобы сразиться с Векной. Майк набирает в легкие грязный воздух, отхаркивая болотистый ком на землю. Он стискивает нагретый металл, свой родной лом, шаркает обувью на развороте, и бежит. Он бежит к огню, языкам пламени, адовой яме, из которой брызгами, словно в кипящей воде, выпрыгивают демонические собаки. Хоппер совершает очередной прицельный выстрел из дробовика. Лукас стреляет тварям по ногам, а Дастин сносит псов битой с гвоздями обратно в их котёл, заставляя скулить от жуткой боли. В нос бьёт запах гнилой горелой плоти.                      Майк толкает дверь в комнату Эрики, решаясь наконец зайти к Уиллу на третий день после того, как они вытаскивают его из-под заклятия Векны. Они вытаскивают его не в первый раз. И уж точно не в последний. Дом Синклеров находится в самом безопасном районе, практически нетронутый. Комната Эрики до жути девичья, с сиреневыми обоями и одеялом в цветочек, которым накрыты широкие плечи Уилла. Он сидит в полном одиночестве, прижав колени к груди. Джейн вышла из комнаты буквально только что, и здесь все ещё пахнет её ванильным шампунем, одним из последних маленьких напоминаний о нормальной жизни. Они столкнулись в коридоре, и она жестом пальцев показала, что даёт ему две минуты на разговор. Уилл вскидывает усталый взгляд из-под прикрытых век, его губы дергаются в улыбке, а пальцы сжимаются на ткани мягких пижамных штанов. Майк поправляет длинные волосы, убранные в неаккуратный хвост, рубашка висит на нём мешком — он не ест уже третий день, не в силах справиться с тошнотой из-за тревоги. — Хэй, — он садится у изножья кровати, касаясь чужих пальцев ног, спрятанных за шерстяными теплыми носками. — Хочешь чего-нибудь? Уилл вздыхает, мотая головой. — Джейн ушла за конфетами, — его голос такой же хриплый, как у Джойс, когда она скуривает пачку за раз, не заботясь о том, что на прилавках больше нет сигарет. У Майка внутри что-то хлопает, взрывается и подпрыгивает прямо к глотке, каждый раз, стоит ему вспомнить слова Уилла. Они вытащили его из-под заклятья. Уилл схватил свою маму за руку, его лицо и шея блестели от холодного пота, зрачки размером с чернильные точки на бумаге бешено тряслись. Он надломанным голосом повторял одно и то же… «Вы же знаете… Знаете, как сильно я люблю вас всех?». Джойс расплакалась, упав головой ему на колени, её плечи тряслись от беззвучных попыток сделать ровный вдох. Джейн прижала Уилла к себе, спрятав его лицо в воротнике гигантской куртки, которую на неё кто-то надел. Уилл сжал её спину мертвенно-бледными пальцами, размазывая по плотной ткани остатки крови на лице. «Мы тоже любим тебя» — сказала она. Сердце Майка разбилось на крошечные осколки, осыпалось на пол, туда, к саже, песчаной крошкой в следующий же миг. «Даже если… Если я г-гей?». Он ещё никогда не осознавал настолько четко, как ему повезло, что где-то на пути своего сексуального кризиса он встретил Макс с абсолютно идентичной проблемой. Он никогда не мог даже представить, насколько страшно может быть другому человеку признаться в таком. В своей ориентации. Как будто действительно, хоть кто-то из них стал бы относится к Уиллу иначе, узнай о его предпочтениях. Он понятия не имел, что Векна показал Уиллу. Но это убило его внутри, какую-то очень важную и светлую часть, которая раньше принадлежала одному только Уиллу. Майк больше не видит её. — Не знал, что у нас есть конфеты, — он хмыкает, стараясь беззаботно улыбнуться, надеясь хоть как-то облегчить чужую боль. Уилл пожимает плечами, они сидят в тишине, в которой один слишком громко думает, а второй торопится сказать хоть что-нибудь. Если Майк сейчас признается, что его тоже привлекают парни, будет ли это правильным решением? Нэнси сказала, что они обязаны быть максимально честными и открытыми друг с другом, чтобы у Векны не осталось козырей в рукаве. Но имеет ли Майк право рассказать о своей ориентации прямо сейчас? Что, если его попросту сочтут обманщиком? Да, он тоже испытывал трудности с принятием себя, он до сих пор обсуждает других парней — в основном Уилла — лишь с Макс, а в остальном всегда выбирает девушек, потому что так легче. Ведь у него есть целых две опции. Значит, ему проще?.. Значит, он не страдает так же сильно, как Уилл? И, если так, то выходит, нет никакого смысла рассказывать остальным? Разве это серьёзно — бисексуальность? Ведь это означает, что он все ещё может любить девушек, быть нормальным в понимании общества, извращенцем лишь наполовину. Кто-то и вовсе скажет, что мальчики — это временное увлечение, возрастное, такая фаза. И он перерастёт это однажды… Какая хуйня. Он бы хотел поддержать Уилла, сказать ему, что понимает, как это страшно, когда ты влюбляешься в парня, но понимаешь, что тебя осудят за любое поползновение, вознаградят косым взглядом, мерзким оскорблением или даже кулаком в лицо. Он лично не проверял, но представить может. Поэтому он выдает своим ртом ещё большую хуйню. — Знаешь, — поначалу даже задорно, легко. — Я горжусь тем, что ты решился. Уилл молча кивает, спокойно и расслабленно, его снова клонит в сон, дыхание почти превращается в сопение. — И вообще, — Майк продолжает, не в силах заткнуться. — Я всегда знал, что тебе не нравятся девчонки. Уилл вздрагивает. Майк видит в его глазах дождь, отблеск белой молнии, доски разрушенного замка, перепачканные мокрой грязью. — Что? — выдыхает Уилл. — Я имею в виду, — Майк спохватывается, мягко хлопая ладонями по матрасу. — Я хотел сказать, что это нормально. Это круто, да. Такие парни, как ты, нравятся… Другим парням. Он хочет сказать — ты нравишься мне. Мне, Майку, парню, которому тоже нравятся парни, но, очевидно, его рот работает отдельно от мозгов. Он бы хотел снова стать двенадцатилетним: тогда это давалось так легко — выкладывать всё, что у тебя на сердце. Уилл вытягивает шею, всматриваясь в лицо Майка, будто не может поверить в то, что только что услышал. — Извини? Майк хмыкает, тянется к краю его одеяла, поправляя так, чтобы оно хоть немного закрывало чужие холодные ноги. Он мысленно находится в своём выдуманном мире, где Уилл продолжает подыгрывать любому бреду, какой бы он ни сказал. — Просто, типа, — он машет руками вокруг. — Посмотри на меня! Думаешь, такие парни, как я, нравятся другим парням? Чёрт, нет… Если бы ты выглядел, как я, ты бы тоже парням не нравился. И… Хорошо, что ты другой. Вот. Я об этом. Уилл непонятливо хлопает глазами, зависнув и уставившись в одну точку. Майк только начинает осознавать, что он сказал, когда чувствует, как Джейн хватает его за плечи, с силой отрывая от пола, и выталкивает за дверь при помощи телекинеза, закрывая её с громким хлопком. Хлоп-хлоп-хлоп. В глотке взрывается сухой попкорн, рисовые зерна раздирают стенки до крови.                      Все ещё сентябрь, 1989 г. Майк сидит на скамейке перед старшей школой, прямо напротив парковки, где сейчас кучкуются подростки, бросаясь с поздравлениями на баскетбольную команду. Тигры выигрывают первый дружеский матч перед началом сезона, таких будет ещё множество до ноября. Но старт хороший. Все собираются на вечеринку, а Майк хмуро пялится на пустую пачку сигарет, поддакивая Дастину, стоящему рядом. Друг увлечен беседой с новыми членами Адского клуба, у них там вроде бы намечается кампания. — Майк, — Дастин трясет его за плечо, привлекая внимание. — Поедешь с нами? Майк заторможенно мотает головой, трясёт завязками от застиранной серой толстовки, понимая, что в таком состоянии, в котором он находится последние дни, лучшим вариантом будет рухнуть на кровать и не вставать с неё все выходные. Он спрячется под одеялом, накрывшись с головой, и встанет только, если Холли снова заставит помогать ей с делением в столбик. Опыт репетитора у него есть. — Как знаешь, — Дастин окидывает его быстрым обеспокоенным взглядом, но переключается обратно на обсуждение локаций. Что-то с горными пещерами или катакомбами. Майк цепляется взглядом за апельсиновый Рейндж Ровер Лукаса, вокруг которого скачут сокомандники и даже лично их тренер, пожимая парню руку. Но весь интерес концентрируется на скромном кружке по интересам — художники: девчонки с редкими вкраплениями парней, среди которых Уилл. Уилл больше не стесняется быть самым громким, он шутит, а остальные смеются. Он кокетливо поправляет волосы и цокает языком, что со стороны точно выглядит по-гейски, но пусть кто-то только попробует обидеть лучшего друга капитана Синклера. Тогда драться придётся с целой баскетбольной командой. Уилл сияет не только накрашенными ногтями и бусами из бисерами, плетенными вручную, но ещё чем-то, исходящим изнутри. Джейн называет это аурой, Дастин говорит, что это — природное очарование. Ну, а Майк просто уверен, что Уилл наконец перестал бояться быть собой. Всё же, прошло так чертовски много времени. Майк раздраженно трясет пустой пачкой, апатично приваливается головой к холодному столбу и пялится в никуда. Его Никуда никогда не пялится в ответ. Горло все ещё скребет сухой болью, хоть бери, да подавись этими рисовыми зернами. Может, ему просто стоит меньше курить, тогда и все проблемы уйдут. Кто-то заводит мотор машины, и Майк почти не дергается, только упирается ногами в землю, покрепче. Он знает, что гул остается только в голове, что землетрясений в Хоукинсе не ожидается в ближайшие лет сто, ибо литосферные плиты настолько выдохлись, что сами устали двигаться, как и он. Чертовски жалкий. Но ему плевать. Дастин занят с клубом, Лукас болтает с командой, Уилл флиртует с художниками, а Джейн носится с театральным кружком — они уже планируют, у кого будут выпрашивать купить алкоголь для вечеринки. И он знает только одного человека, который тоже в рот ебал это веселье, и лучше останется дома и будет смотреть телик в компании пиццы и жалкой пародии на эль в жестяных банках. Майк дергает Дастина за рукав, предупреждая о том, что отойдёт, иначе, он знает, друг будет искать его повсюду, бегая кругами и крича, как в объявлениях на столбах: «Вы не видели мою собаку? Просьба вернуть хозяину!». Он выбрасывает пустую пачку в урну, по асфальту шагает, как обычно, настороженно, будто в любой момент сможет ощутить толчок. Врачи говорят, что ему следует больше гулять, чтобы привыкнуть к нормальному темпу ходьбы, но Майк предпочитает пересекать дороги максимально быстро, а потом стоять где-нибудь вдоль стены или ещё чего-то, за что можно будет подержаться. А лучше присесть. Ещё лучше — прилечь. Лукас бросает ему приветливую улыбку, Майк отвечает скромным кивком, а потом скрывается между рядами машин, в темноте, куда лишь отдаленно достает тусклый желтый свет фонарей. И никаких мигающих фар. Макс обнаруживается у машины Дастина, привалившись спиной к дверце, так, что ни одна живая душа её не увидит. Она молча курит, второй рукой привычно растирая бедро. Пепел сыпется ей прямо на кожаную куртку — Вау, — Майк искренне улыбается, услышав её раздраженный вздох. — Ты расчесалась. — Вау, — вторит ему Макс. — Ты знаешь, что такое расческа? — Один-один. Майк специально шумит, нудит и бурчит, пристраиваясь рядом, запрокидывает голову и вдыхает холодный вечерний воздух вперемешку с сигаретным дымом. Он не любит Лаки Страйк, но Нэнси их тоже курит, поэтому запах навевает ему ощущение, что он дома, либо у неё в гостях, в Кливленде. — Какая хорошая погода, — тянет Майк. — Смотри, какие яркие звезды. Макс молча впихивает пачку сигарет ему в руки. Майк ухмыляется: его тут понимают без слов. Щелчок зажигалки, крошечный огонёк на кончике, а затем легкие наполняет дым, и его простреливает тревогой, возвращая перед глазами кровавую картинку, в нос бьёт столп пыли, Майк почти закашливается, но быстро приходит в себя. Каждый раз, когда дежавю заканчивается, он будто бы начинает дышать заново. Напоминает себе, что всё произошедшее осталось позади. — Ты прячешься от Лукаса? — ехидно интересуется Майк. Макс поворачивается к нему с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. Даже по её взгляду он может прочесть эту тонну саркастического наигранного удивления — о, боже, как ты догадался? Но всё равно, даже когда она улыбается так противно, его это самую малость согревает. И это не тот мерзотный костедробильный жар, исходящий из-под земли годами ранее, это скорее… Жар от сковородки. Как когда на ней плавится кусок сливочного масла. Сразу вспоминается запах тостов по утрам, когда от завтраков ещё не тошнило. — Я не прячусь. Просто курю. Это уже константа. Макс прячется, Майк убегает, а потом они вдвоем молчат. Идеальная, блять, комбинация. Вот только в последнее время молчать удается все реже, они выстраивают правильную схему разговора по кирпичикам, исследуя позабытую территорию. — Можно тупой вопрос? — выдыхает Майк вместе с дымом. — Что, ещё один? — Макс усмехается. Она дергает плечами, тушит новый окурок носком ботинка и точно не торопится уходить туда, где весело и шумно. Здесь у них — могильно-тихо, но зато тепло. Майк прижимается своим плечом к её, и длинные рыжие пряди безмятежно падают на его блеклую серую толстовку. — Это про Векну, — предупреждает Майк. — Нормально? — Да, — Макс кивает, поморщившись от приступа головной боли. — Плевать. — Так вот, — ещё один серый выдох. — Когда ты была там, под его влиянием. Заклятьем, проклятьем. Что ты вспоминала? — Я уже сотню раз рассказывала, Уилер, — Макс вымученно стонет, засунув замерзшие руки в карманы куртки. — Ты ожидаешь услышать что-то новое? Нет. Майк просто никак не может понять. Все ещё прокручивает в голове тот самый разговор с Уиллом, когда он явно сморозил глупость, но сам не понял какую. Это потом до него дошло, что фраза — парням нравятся такие, как ты — откровенно тупая, но суть в том, что мозг отчаянно цепляется за нелогические несуществующие связи между его словами и тем, что произошло с Уиллом тогда, накануне. Вдруг он случайно процитировал Векну?.. — Обычно это самые счастливые воспоминания, — заученной фразой повторяет Макс. — Я вспоминала походы с Джейн по торговому центру, ночевки, зимний бал и танцы, собрания радиоклуба, в который вы, задроты, сначала не пускали меня. Майк выбрасывает окурок, получив наконец свою дозу правильного дыма, безопасного, встряхивает волосами и рассматривает лицо Макс вблизи. Чтобы побесить. — А я там был? — он ухмыляется. Был ли он в воспоминаниях Уилла? Хоть в одном из них? Макс поворачивается со снисходительной улыбкой, готовясь крыть его трехэтажным матом и порцией оскорблений, связанных с его уровнем интеллекта. И всё-таки, она напоминает топленое масло. Сливочно-сладкая, но если жрать кусками, то можно подавиться или чего хуже. — Одно было, — вдруг выпаливает Макс, пожимая плечами, будто это сущий пустяк. А Майк настораживается. На периферии сознания перестает мигать видение того, что происходит на оживленной части парковки. Он забывает вдруг о накрашенных ногтях, бисере на шее и кокетливых вздохах. Забывает и о кипящей яме, в которой тонет дом лучшего друга, оставшийся целым в далеком детстве. Он здесь. Он сейчас. И у Макс все ещё оранжевые волосы, а пренебрежительный взгляд, кажется, навеки застыл ржавым налетом. Он на пробу касается её волос, но от запаха имбиря и лимона не осталось, на самом деле, почти ничего. Да и кто вообще лечит больное горло леденцами от кашля? — Как мы на скейте катались, — она дергает бровью, отслеживая движение его пальцев, скользящих по чуть менее спутанным прядям. — По спортзалу, в средней. Майк фыркает. — Это было сто лет назад. Макс раздраженно хватает его за запястье, но Майк выкручивается. — Было же. В какой-то момент он просто слишком устает. Он, в принципе, устает теперь всегда и от любой деятельности, отнимающей больше двух минут. Хватает только на покурить и почистить зубы, всё остальное — сверх сил. Он неуклюже хлопает Макс по напряженным плечами, поймав её полный недовольства взгляд. — Поцелуемся? — безразлично спрашивает он. — Ты ебанулся? — больше утверждает, чем спрашивает, она. Майк думает, что если целоваться меньше двух минут, то он вполне потянет. Может, всё чего он хочет, это забыть, как ощущается в руках нагретый металл лома, какой была сажа, когда он отмывал её с рук и сдирал куски сухой кожи с ладоней, оставляя на них кровоточащие мелкие ранки. Может, ему просто осточертело просыпаться каждый чертов день — если поспать всё-таки удается — с одной единственной мыслью: «Опять?». У Дастина есть клуб, у Лукаса есть команда, у Джейн и Уилла свои кружки, свои друзья. У Майка есть только застиранная толстовка и одеяло в непроветренной комнате. У Макс есть только кожаная куртка брата и нескончаемый запас сигарет. — Только быстро, — говорит она, даже не пытаясь закрыть глаза. Их губы встречаются где-то на полпути, Майк нелепо шевелит ртом, ощущая сухость, тепло и вместе с тем легкую сладость от ароматизированного сигаретного фильтра. Он сглатывает слюни, подаваясь вперед, скользит руками по кожаной куртке. Макс устало выдыхает ему в рот, разрешая целовать себя, но даже от такого маленького жеста вниз по горлу стекает кусок топленого сливочного масла, как лучшее лекарство от ангины. Попкорн из острых зерён превращается в воздушный рис, спокойно оседающий на дне пустого желудка.