Guárdate del agua mansa

Он не пьет. Не курит. Не разговаривает. Наверное, даже не трахается. Необъяснимо скучный человек с кухонным ножом. Но это ничего. Луис привык разговаривать с аутистами. Не будь он биологом — пошел бы в мозгоправы. Говорят, нынче модная профессия и набирает популярность. Луис косится себе за плечо: янки на грани бессознательного, клюет носом из-под длинной челки, мелко покачивается. Его спина крепкая, приятно-теплая и пахнет терпким потом. Его неуклонно клонит назад (спасибо тебе, матушка гравитация), так что Луис выполняет многофункциональную роль человеческой подставки. Признаться, спустя столько времени в этой блядской деревне и после многочасового лежания в мешке с заклеенным ртом — это здорово скрашивает будни. Будень. Или как оно там на английском?.. Янки вздыхает сумрачно и спутанно, вздрагивает в бреду так, что у Луиса под курткой пробегает голодная мурашка. Напротив у стены поднос с проржавевшими пятнами, но в остатках мутного и металлического — все равно виднеются кое-какие отражения. Например, гладко-белый локоть над бесстыдно выпирающим бицепсом или — поднятые цепью руки в черных кандалах и обрезанных перчатках. Луис пялится на этот локоть последние сто тысяч минут бездействия и невыносимой скуки. Это красиво. Даже капельку жутко оттого — насколько. Округлый рельеф упрямых мышц, свежая кожа, не испятнанная любимым украшением местных — проказой; наконец, запах. Овечья кожа, хлопок и пот здорового сильного мужчины. Луис в курсе, что его нынешние мысли были бы нормальны в любой другой ситуации, кроме этой; с другой стороны — С другой стороны, он все-таки биолог. А этот янки — редкий образец торжества генетики над посредственностью и убожеством. — Профессиональный интерес, — подытоживает Луис вслух. Губы все еще болят от сдернутой наспех изоленты — все еще хочется говорить хотя бы потому, что до этого было нельзя. Рассуждает: — Все же странный вы народ, северяне. А этот, к тому же — А этот, к тому же, очнулся. Янки выныривает в реальность, как машина из гибернации. Раз — подключена периферия, два — проведен анализ местности; три — выработан первичный план действий. Луис слышит: сначала уставший, ненормально низкий голос, от которого под ребрами становится тепло и колюче; сразу после — удивленный лязг цепей и взвывшие им в тон собственные мышцы, когда янки дергает руки вниз. Он недовольный, сильный и не в курсе про слово «нет». Луис морщится по миллиону причин. Например, оттого, как его руки взлетают вверх на этой железной «качельке», выворачиваясь в суставах. Или оттого, как неприятно стать еще более безоружным — со вздернутыми к потолку запястьями и открытой для удара грудью. Или… ну… Ладно, эта ассоциация и правда ненормальная. И он не будет ее думать. Янки поднимается первым, по-кошачьи плавно — так, будто у него не затекли ноги, ему в вену не вкололи паразита и у него совсем не кружится голова от удара, голода и тошноты. Он отступает спиной к стене, механически-точно занимает наблюдательную позицию. Встает — будто специально — под рассеянный свет потолочной лампы. Начинает озираться. Он красивый. Сам по себе и без выкрутасов. Ему не нужно подбирать ракурс или выражение лица, или стиль в одежде — за него все делает тусклый свет и тени на выступающих под кожей венах. Еще — вчера, когда они «встретились», янки был в куртке, а сегодня — без. Оказывается, это круто меняет дело. От всего этого под ребрами ноет дважды сильнее, просто помешательство какое-то. — Hombre, как ты здесь оказался, ума не приложу, с таким-то лицом… — бормочет Луис на полтона ниже, адресуя вопрос исключительно в пустоту. Янки не слышит, его взгляд скользит вдоль стен и потолка, дырявых ведер и прохудившихся шкафов — мимолетно цепляется за Луиса, как за заусеницу на деревяшке — равнодушно следует мимо. Это не столько обидно, сколько раздражает. Как будто ты опостылевший хозяйский кот, и никто не хочет с тобой играть. И Луис больше не может заткнуться. Забывает про точки и паузы, и про пробелы; говорит и говорит, и говорит — пытается заглушить молчание и электрические мурашки на спине, недовольно мерзнущие в отсутствии чужого тепла. Сначала спрашивает имя, потом представляется сам, потом — пытается скабрезить, но нынче он совсем не в форме — или это янки его не слышит. Первый раз такое, честно говоря. Кстати, этого янки зовут Леон. Луис бы подумал, что имя — обманка и вообще слишком французское; но Леон бросает его мимоходом, как единственную настолько бесполезную вещь из арсенала личного. — Слушай, ты можешь перестать это дела… Луиса на цепи дергает туда-сюда, как ржавое ведро в пустом колодце. Леон сильный (кажется, Луис уже упоминал это про себя некоторое количество раз), и его брожение по затхлому сараю в кандалах больше напоминает волка на цепи. Этот волк слегка раздражен и вовсе не испуган. Просто что-то мешает ему ходить и прямо сейчас он решает эту проблему радикально. Черт тянет Луиса за язык, когда он упоминает похищенную девчонку. То, как с пару минут назад, его руки вздернули вверх — теперь кажется не более, чем прелюдией для самых маленьких. Леон просто перехватывает цепь обеими руками и дергает на себя. Раз-два. И Луис покорно бежит ему навстречу, мелко перебирая ногами. Повисает на цепи мешком. Они почти одного роста, Луис выше разве что на пару дюймов — чисто формальная разница, не имеющая никакого смысла, когда ты подвешен, как коровья туша. Кажется, еще один рывок, и его втянет в крепление под потолком, расплющит и протянет тонкой пленкой в ту узкую щель, куда с трудом влезает палец. Сука. Это больно. Это унизительно. И еще — от этого учащается пульс. Леон подается вперед едва на дюйм. В ноздри врезается смесь: остатки ледяного одеколона и мускус технической смазки. Все как по книжке. Существование таких людей должно быть запрещено на законодательном уровне. — Говори. Сейчас. — Его голос вбивает точки Луису в голову заместо гвоздей. Он по-звериному близко, и у него толику шумное от раздражения дыхание, от которого тянет порохом и травами. Лампа высветляет крепкую шею и выступающий кадык. Наплечная кобура — угольно-черная и пустая, но даже так — угрожающая. А что тут говорить? — Ладно, ладно… Луиса передергивает от того, как быстро, без возражений он начинает отвечать, но даже эта мысль — приходит после, а не до. Ему ведь не страшно — янки вовсе не выглядит, как палач-садист. В его серых глазах только равнодушная усталость и кодекс военного. Он даже бить его не станет, просто потому что подобное ему претит. Разве что вздохнет мученически и повторит «вопрос» на такт медленнее, будто это не он тут амбал под шесть футов ростом, которому интеллект не полагается по закону жанра. Но — Но янки говорит «говори», и ты хочешь подчиниться. Потому что так нужно и так правильно. Потому что, как ни крути, не всякое животное человек, но всякий человек — немножко животное. Луис начинает отвечать, и этого достаточно, чтобы необъяснимо скучный янки в который раз потерял к нему интерес и снова начал долбить цепью о крепление. Как будто Луис не более, чем говорящий телевизор, под который утренняя тренировка идет бодрее. — … ты вообще меня слушаешь? — это срывается само по себе, где-то между мыслью о крепких широких плечах и фразой про то, что девчонку утащили в старую церковь. Господи. Леон — ахренеть — останавливает свои тяжеловесные рывки на нечитаемое мгновение. Смотрит сквозь воздух по неуклонной прямой. Наверное, это вместо «да». Ничего не говорит, когда его мышцы начинают последнее волчье усилие. Луис видит слайдами: невидимый нейронный импульс; выверенный удар сердца, вкачивающий в артерии кровь под давлением; гармоничное движение сухожилий-мышц-костей… И потолочное крепление разбивается к херам. Леон даже не отскакивает по инерции — делает ровный спокойный шаг назад, без труда гася энергию порвавшегося металла. Луис — ну он-то, ясное дело, теряет равновесие и отлетает назад, как теннисный мячик от ракетки; приземляется на тощую задницу и хребет — но кого здесь это волнует? — Поаккуратнее, amigo, — ворчит машинально, пытаясь распутаться. Amigo не отвечает, дергает его на себя — да сколько, сука, можно! — в этот раз протирает им пол целиком. Сзади становится шумно и что-то ревет. Следом — мимо пролетает топор местного. Еще следом — вокруг его башки обматывается цепь. Это уже двустороннее действие — может быть, Луис здесь не самый сильный, но со скоростью реакции у него все в порядке. И вот это уже парный танец с равновесным усилием. И Луис честно пытается не отставать от партнера. Пытается тянуть цепь на свою сторону с тем же упорством, что и Леон на противоположную — хотя бы потому, что от этого зависит его жизнь. Вроде бы. В голову приходит дурацкая ассоциация: так старый мерин прижимает к голове уши, пытаясь поспеть за молодым рысаком. Луис фыркает и прикрывает глаза. С точки зрения его мышц, все это продолжается нестерпимо долгое время (секунды две); с точки зрения Леона — видимо, тоже, но по иной причине. Во всяком случае, этот его около-героический жест — колено, вдолбленное в пол, как кулак, и рванувшая вслед за ним цепь — так и выглядят. Или нет. С пола не видно ни черта, и вокруг вздымается пыль, колючая и серая. Луис кашляет и держится за грудь, собирает себя по частям достойно быстро, но на фоне осточертевшего янки — все равно выглядит, как плещущая хвостом рыба с переломанным хребтом. — Que cansado estoy, — звук собственного голоса и родного языка успокаивают; поиски ключа, скрытые за бессмыслицей — тоже. — La misma cosa cada vez. ¿Cuándo esto terminará? Луис наблюдает украдкой: Леон кажется уставшим впервые за все время их краткого, но энергичного знакомства. Его движения все такие же до суровости медленные и плавные, лишенные одышки и усталости. Лоб почти сухой, и пальцы не дрожат. Но — взгляд. Он победил, опять, как и всегда — и теперь не знает, что с этим делать. И да — он все еще молчит. Серьезно. Все еще. Сколько он сказал слов сегодня? Шесть, десять? — Ты всегда такой, да? — ключ совсем рядом: тяжелый, железный и грязный. Темнеет матовым боком рядом с тушей почившего «дровосека» и его погнутым топором. Бери — не хочу, ну зачем ты тянешь?.. Честно — Луиса сейчас бы устроило простое «да». Ну или что там еще — кивок, взгляд, наклон головы, поднявшиеся и опустившиеся плечи, от движения которых сводит жилы. В конце концов, они почти побратались в этой неказистой битве. С другой стороны — какая, к черту, разница, раз у него почти — уже — есть ключ? Замок простой, если не топорный. Расщелкивается от одного движения, и цепи падают на пол с теперь уже приятным звоном. Он жив, невредим и свободен. Выкрутился — снова и как обычно. Луис улыбается сначала механически, после взгляда на обернувшегося Леона — откровенно смакует. Оказывается, у янки есть эмоции — такие же убийственно-прямые, как и любой его жест. Он сильный и быстрый, и чертовски красивый — зеркально к этому простой и до смешного лишенный гибкости. Не знающий, что такое жить в слабом хрупком теле. И на этой территории — территории Луиса — он проигрывает. Луис отступает спиной, уходя победителем. Может делать это быстрее, но — выражение лица и краткая вспышка ярости, и вынужденная беспомощность, и блеснувшее обещание на лезвии взгляда. Оно того стоит. Чтобы задержаться еще на полвздоха. Чтобы сладко улыбнуться и бросить в угол ключ, как лакомую кость. Он играет с огнем, когда бросает едва ли не с обещанием: — Позже, amigo. И захлопывает за собой дверь, напоследок запечатляя в памяти ровные мышцы согнувшейся над полом спины. Это тепло — он тоже запомнит, да.        Их следующие несколько встреч происходят в исключительно одностороннем порядке — Луис прикладывает к этому все усилия. Он впервые видит человека, который действительно идет через деревню по дорогам. При свете дня, с кухонным ножом, имея при себе ровно ноль брони, которая могла бы защитить от вил, выстрелов, динамита и чужих зубов. Избегая потайных ходов, обходных закоулков или крыш. Леон идет — просто идет, как механический дроид, как бессмертное божество — и, кажется, не знает о том, что можно по-другому. Обходит капканы; равнодушно, без отвращения целится в движущиеся уродство едва с десяти футов; иногда украдкой вытирает с лица пот и копоть. Все еще выглядит бесцветно уставшим, но теперь, в отличие от прошлого раза, разговаривает. Сам с собой и даже как будто бы шутит, всаживая очередную пулю в голову бабки в застиранном платке или уворачиваясь от вил (такое вообще возможно?) бугристого мужика. Los Ganados не очень-то жалуют чужаков — что при жизни, что после. Они тупые, злобные и стайные, как дикие собаки. Леон же точно горный оползень — стихийное явление, которым так приятно восхищаться издалека (из-за угла). Это чистой воды идиотизм — наблюдать за ним сквозь щели в досках, прорехи глухо забитых дверей и просветы между крыш. Но здесь есть, на что посмотреть. Словно смотришь тягучий, нескончаемый фильм — или отрывок на бесконечном повторе. Одинаковые отточенные жесты и блики на взметнувшемся лезвии (кто знал, что затупившимся кухонным ножом можно творить такое), и мощное движение ноги с разворота, похожее на водоворот (с грохотом разбивающее дерево в щепки), и молниеносное движение ладоней, оканчивающееся хрустом позвонков (пугающе тихое в своей безукоризненной аккуратности). Ты знаешь, что у этого фильма Очень Плохая Концовка. В конце они оба умрут, и все такое, но… Снова это идиотское «но». К черту его. Хотя бы и потому, что безопаснее, чем за спиной этого парня — нигде в деревне в принципе быть не может. Знать бы, насколько его еще хватит. И… — Долго будешь это делать? Луис хмурится от перебитой мысли. Он через крышу и за углом, вплотную прижимается к трухлявому дереву обеими лопатками уже какую минуту. Под аккомпанемент выстрелов и воплей — пялится на перламутровый закат с кровавыми прожилками. Небо над далеким озером красивое и по-осеннему холодное. То, что обращаются непосредственно к нему — доходит не сразу и по случайности. Вроде с пару минут назад Леон вышел из дома, расщелкнул капкан, выпустив незнакомого пса с неожиданно добрым напутствием (кто бы знал, что у него есть и такой тон), а потом… Как вообще догадался? Услышал, что ли? — Дерево здесь тонкое, — говорит Леон, не меняя тональности; слышится характерный щелчок взведенного курка и шуршание одежды. — Если тебя здесь нет, то и нестрашно, что выстрелю, верно? Луис морщится. Выстрелит, нет?.. Неприкрытый блеф, без сомнения. С другой стороны — с чего бы ему, в конце концов, беречь одинокий патрон после стольких часов беспросветной бойни. Округу все равно не распугаешь — здесь ровно ноль живых или мертвых. Одни только грязные листья кружатся на ветру и кудахтают растревоженные серые курицы. Ладно. Можно и посудачить, раз собеседник просит. Луис решается на счет семь. Невесть с чего задерживает дыхание, прежде чем огибает собой косяк дома — перетекает в расслабленную позу с отставленной ногой и рукой на бедре. Даже успевает набросить на лицо наспех собранную из усмешек улыбку. Приятный молодой мужчина в вольно расстегнутой куртке и с располагающей улыбкой на узких губах большого рта. А легкая небритость — так и вовсе придает шарм. Леону ожидаемо наплевать. Оказывается, он даже не поднял руку для выстрела — оказывается, его пистолет надежно в кобуре, а в пальцах мнется разноцветный хвостик лечебной травы. Луис очень хорошо знает, откуда она взялась, но не будем сейчас об этом. Леон опускается на раздолбанное крылечко, широко расставляя крепкие ноги в армейских штанах. Бесцветно смотрит на Луиса снизу-вверх и медленно зажимает травинку зубами. Ну, говорят его темные хмурые глаза, где эта твоя хваленая словоохотливость, caballero?.. — Bienvenido a nuestro pequeño y humilde pueblo, — улыбается Луис лучисто. Слова сами собой складываются в испанский; губы — в английский. Получается черт знает что. Леон смотрит в ответ без вопросительного, даже не подняв брови. Камень — не человек. Луис выпускает нервную усмешку, почти отлепляется от стены. Тут же вспоминает: сорванное крепление и играючи свернутая шея «дровосека». На спине, за округлым плечом, к тому же, теперь красуется дробовик с оцарапанной рукоятью. Подходить больше не хочется — особенно на открытую местность и на расстояние прыжка. Не начатый жест — или импульс — вызывает в серых глазах усмешку. Колкую и крохотную, но для того, кто привык вертеть людскими умами, достаточно и этого. — Старался потише, как мышка, — Луис спешно вспоминает английский и как разговаривать. — Не хотел отвлекать такого красавчика от серьезных дел. Dios mío. Он не знает, что хуже — то, что он несет, или ледяное молчание не совсем человека напротив. — Да, — соглашается Леон вдруг и вслух. — Местный торговец просил отстрелять пару крыс. Последнюю как раз не отыщу. Для него это длинная фраза. Интонационно напоминающая ровную линию на кардиомониторе больного — того, на чьем мизинце вскоре появится одинокая бирка с инициалами «Л.С.Н.» и датой бесславной кончины. Умер от страха, или что-то такое. Луис проглатывает следующую недо-шутку. После нее — стрекот сверчков и одинокий клубок перекати-поля в пустой голове. Леон медленно протягивает травинку меж пальцев, запорашивая колено мелкой взвесью. Оставляет один только голый, безжизненный стебелек. Смотрит задумчиво на собственные мозолистые пальцы. Говорит, не поднимая головы: — Ты назвал мне свое имя. Луис прикрывает глаза. Было дело. Сболтнуть настоящее имя, засвеченное во всех розыскных госсписках — сделано. Начать флиртовать самым идиотским из способов с одним из — это очевидно — лучших спецагентов правительственной группировки — готово. Устроить удаленную слежку и попасться на топорном блефе — конечно же да. Виновен по всем статьям. Причина? Он идиот. Леон поднимает голову. Смотрит ровно и внимательно, безо всякого выражения. Он ждет ответа, но сегодня у Луиса какая-то катастрофичная беда со словами — их просто нет. Он даже не знал, что так бывает. И этой мысли исполняется уже второй раз. Леон поводит обоими плечами одновременно, разминая, и от этого сложно не задержать дыхание. Продолжает: — Получил твое розыскное досье, — полные светлые губы очерчивают воздух в слова: отчетливо американская «р» и резко-звонкие согласные. Каждая буква — выстрел точно в голову, и ни одного патрона мимо. — Хм, — Луис ежится: янки так и не надел куртку, хотя вещи свои забрал. Жарко ему, что ли. — И что там? Луис, разумеется, выдающийся ученый и отличительный сотрудник. Надо думать, о тех высотах, что он добился всего-то за несколько лет — прочие мечтают десятилетиями. Изысканный интеллект, яркий талант, харизма, опять же; и, конечно же, потрясающая способность к чтению душ. К тому же — — Ничего, — Леон сплевывает травинку под ноги. — Ты участвовал в паре разработок безрецептурных препаратов, все из которых провалились. Луис смаргивает. … что? Нет, правда. Что. Леон снова смотрит — внимательно, бесстрастно, исподлобья. Его локти расслабленно опираются на колени. Лоб гладкий и светлый, поверх него — безобразная полоса пороха. Ее легко стереть, если провести вдоль подушечкой большого пальца. Луис смаргивает снова — на этот раз опасно (привычно) неправильную мысль. Прищуривается. Люди всегда трепятся четырежды больше, когда пытаются доказать чужую неправоту, не так ли?.. — Ты специально это сказал? — Сказал — что? — Это. — Я получил досье, — Леон вздыхает, прикрывая глаза. — Пересказал суть. И все. Ничегошеньки больше не добавляет. Луис проглатывает слова одно за одним: теперь-то их до черта и каждое сказанное вслух — может похоронить его в свинцовый короб заживо. В конце концов, это просто смешно. Леон даже не пытается действовать не так дешево, не так примитивно. Подбирает самую дурацкую из манипуляций — и это работает. Только вот терпения у него маловато. — Ладно, — он поднимается цельным раздраженным рывком. Неотдаленно напоминает ту самую волчью тварь, попавшуюся в капкан с полчаса назад. — Хватит глупостей. — Делает ровный, размашистый шаг вперед, проталкивая собой даже воздух. Леон все еще внизу, Луис все еще наверху, и все равно — рефлекс-реакция-оторопь. Луис мелко отступает-отпрыгивает, неуклюже втыкается лопаткой в навес фанерной крыши. Морщится от толчка и тихо материт себя за слабость на льющемся испанском. Леон — это что-то новенькое — поднимает уголок губы в крохотной улыбке. Насмешливой и пронзительной, как зубная боль от ледяной воды. Эта улыбка исчезает почти сразу; и ее не должно быть видно в сгущающемся смородиновом сумраке, пропахшем кровью и гарью — но Луис успевает. Заметить-запомнить-поплыть. Проклятый янки. К счастью, вселенная возвращает ему сторицей. Леон делает еще один волчий шаг — или пытается. Выглядит удивленным, когда его тяжелое монолитное тело не справляется; пропускает сигнал не в ту сторону. Ему сводит мышцу в ноге, и лицо расчерчивает спазм боли. Мучительно-краткий, похожий на молнию, расколовшую небо. Это, как вспышка, и Луис сразу видит все целиком: и отпечатанную вокруг шеи синеву крупных пальцев, и потемневшие порезы на руках, и сбитые от усталости плечи. Как, вообще, не заметил все это раньше. Местные постарались?.. Нет, это вряд ли, у этой плесени бы силенок не хватило. Или старина Мендес?.. Да, точно, он ведь слышал его прогорклый голос и грохочущую поступь. Еще был выстрел и звон битого стекла. — Ты в порядке, hermanito? — Луис, не задумываясь, делает обратное движение к краю крыши; наклоняется, всматриваясь вниз. Что сказать — он славный и добрый малый. Совсем незлопамятный. За что и расплачивается. Луис чудом, на рефлексах, успевает выбросить вперед руку с пистолетом, зеркально отражая встречное движение. Кажется, его душевный порыв янки расценил несколько иначе. — В порядке, — нехорошо отзывается Леон, сжимая зубы. Ему приходится запрокидывать голову, чтобы целиться, и с этого ракурса смотреть на него еще больнее. Он легонько встряхивает левой рукой, подставляя на свет пустую пачку из-под патронов. — Знакомо? Луис некоторое время пялится на мозолистые пальцы, сжимающие картон до глубоких вмятин. — Не понимаю, о чем ты. — Патроны. Травы. Ингредиенты. Это не деревня, а мечта мародера. Куда ни плюнь — попадешь в валяющиеся под ногами припасы. Довольно необычно, учитывая, как местные трясутся за свое добро. — Все еще не понимаю, о чем ты. Да брось, говорит начинающий раскаляться взгляд Леона. Хватит меня дурить, это совсем не смешно и очень тупо. — Старина Мендес, должно быть, сильно тебя потрепал, — мягчит Луис, смешивая в голосе аккуратное сожаление и приторную заботу. Невидимо медленно переносит вес на другую ногу — если скрыться во-о-н за той трубой, можно будет уйти почти изящно, а главное — быстро. — Но я тебя понимаю. В этой деревне у многих парано… Зря он решил, что в этот раз янки будет слушать, как он треплется. Здесь не так уж и высоко, можно запрыгнуть на контейнеры, потом подтянуться и — попасть на крышу. Леон отчего-то движется совсем в другую сторону, но Луис не успевает одновременно бежать и думать. Так что он просто отшатывается на все тот же дурацкий острый край, отталкивается в сторону через боль и бежит к трубе. До нее совсем недалеко, и можно, не гася скорость, прокрутить тело вокруг, чтобы сменить направление и разогнаться еще сильнее. Выполнить не самый грациозный, но спасительный прыжок — на соседнюю крышу. Нырнуть в окно верхнего этажа, пробежать навылет, перемахнуть через подоконник и завернуть за угол. Там сторожевая вышка и спуск вниз — Дуло пистолета подло врезается сбоку и под челюсть. Выбивает дух и скорость. Не один ты здесь знаешь обходные пути, придурок. Ладно. План C. Луис медленно поднимает на лицо ширму улыбки и раскрытые ладони — в воздух. В деревне почти целиком стемнело, так что в качестве освещения у него слабое небесное свечение сквозь ржавые облака и мерцающие яростью глаза по левому борту. Просто прекрасно. — «Позже, amigo»? — тихое, начинающее разгоняться у уха. — Сейчас — достаточно поздно? Или еще подождем? — Да брось, — Луис пытается вздохнуть. Плохая идея, потому что снова — древесный одеколон, и хлопок, и кожа, и молочно-теплый запах живой крови. — Просто дружеская шутка. Я ведь помог тебе с тем парнем, так? Скрасил заключение и — — Помню, что на том конце цепи постоянно что-то болталось и мешало мне работать. Дыхание горячее, а тон обледенелый, как хрустящие под ногами стеклянные осколки. Луис проглатывает первую ложку презрения, но эта чашка слишком глубокая, еще и пахнет преотвратно. Да какого черта? Он подбирает слова, отбрасывает дежурные улыбки слой за слоем. Щерится в ответ теперь уже по-настоящему зло. У янки это вызывает нечто, опасно похожее на удовлетворенный смешок, но в темноте так сразу и не разберешь. — Ладно, — выплевывает Луис. — Может быть, я подбросил тебе пару-другую патронов и лекарств. Страшное, должно быть, оскорбление. Mi culpa. В следующий раз — оставлю подыхать, как есть. В гордости и тишине. — Зачем? — Леону плевать. Он как будто бы слышит только те слова, что имеют явный практический смысл. Как будто бы все прочее — белый шум, тщательно отфильтровываемый из его сознания, особенно, если дело касается старины Луиса. — Эта благотворительность? — Ты в этой деревне пару дней, — разгоняется Луис по встречной. — До сих пор жив. Заслуживает некоторого внимания. К тому же… Тут становилось скучновато, если ты понимаешь, о чем я. Дуло под челюстью нехорошо вздрагивает. Так бывает, когда по незнанию хватаешься за электрический провод. Сначала колюче, а потом сердце пропускает удар, и внутри становится пусто и трудно дышать. — Не надо, — лицо Леона придвигается ближе (хотя куда уже ближе); металл вжимается в кожу до рельефного отпечатка, равнодушный и твердый. — Мне лечить. Луис бессильно скрипит зубами, пытается отодвинуться. Понимает отдаленно и с ужасом, что дело не только в прижатой к виску пушке, или этом почти металлическом оскале, который вот-вот сожмется у него на шее всеми четырьмя клыками. На плече — сомкнутые капканом твердые пальцы, вдавливаются всей пятерней сквозь плотную кожу куртки до тупеющей боли в пережатых сосудах. Как, блять, это можно было не заметить сразу?.. Он переводит взгляд со своего плеча на чужую руку — вот грубо обрезанные на пальцах плотные перчатки; за ними — тонко-белые линии шрамов вдоль предплечья и одинокая родинка у локтевой косточки. Выше — тугие жгуты мышц, уходящие под хлопковый край рукава живыми проводами. Ворот слишком высокий и почти целиком обхватывает шею, которая такого диаметра, что Луису едва хватит обеих ладоней, хотя кто ему позволит конечно… И лицо. Злые серые глаза смотрят сквозь сумрак и спутанную челку. Кожа влажная от пота и боли. Стальные пряди липнут к ней вперемешку. На это можно смотреть бесконечно. Пока не сдохнешь. — Ладно, ладно… — хрипит-шепчет Луис, не в силах не улыбаться. Леона его реакция раздражает до желваков, до подрагивающей в напряжении фактурной челюсти. Это рефлекс, защитная реакция, но Луис не знает, как объяснить ее так, чтобы не проебаться еще сильнее. — Я умею стрелять и способен себя защитить. Но идти в лобовую — не совсем мой формат. Зато, заметил, тебе такое нравится. И у тебя отлично получается, amigo! Ты их раскидываешь буквально одной левой. Я такое видел только в крутых боевиках. Ты еще и выглядишь просто, как… — Dios mio, боже, помоги мне заткнуться, помоги. — В общем, я подумал — почему бы нам не помочь друг другу? Леон размыкает губы не сразу. Обрабатывает поток информации, пытаясь обнаружить в нем хоть что-то ценное. Безуспешно. Луису чудится короткий рык, когда Леон начинает говорить, но он продолжает тупо улыбаться, как блаженный, тяжело дышать и пялиться на янки во все глаза. — Помощь? — хватка на руке сбивается в металл. Да, у этого парня всегда есть запас… прочности. — Исподтишка? Странные у тебя понятия о партнерстве. Луис сглатывает. Он сказал, партнерство?.. Серьезно? Из всех слов, которые можно было бы выбрать для их, пусть и особой ситуации? — Да брось, amigo. Я тебе, ты — мне, — ничего лучше, конечно, придумать было нельзя. — И в расчете. Луис подправляет нервную оторопь на лице благодушной улыбкой. Или она ему такой кажется. Обычно — эта его улыбка смущает людей до уютного румянца на щеках; или вызывает напоказ раздраженную усмешку — такую, за которой прячут мягкое и беззащитное. Обычно люди — всех полов, расцветок и профессий — любят с ним разговаривать; сначала, конечно, мешкают, но после расщелкиваются, как чугунный замок на кованом сундуке; начинают охотно вынимать из закромов драгоценное и не очень, и даже задают встречные вопросы. Обычно. Леон вроде не движется, но его образ — лицо и плечи, и тяжелая рука с пистолетом под челюстью, и нехорошая звенящая злость — раздуваются, остаются единственным, что Луис может сейчас видеть. Он рассеянно думает, что ему почти нестрашно. Что он устал. Что янки может катиться к черту, но лучше бы нет. Вспоминает, как думал, что тогда — в сарае, скованные одной цепью на двоих, сначала спина к спине, а позже взгляд ко взгляду — они были близко. Ну да, как же. Леон словно чего-то ждет. Наверное, привык, что люди начинают выкладывать все разом, когда он оборачивается в эту свою злобную ипостась, как какой-нибудь Джекилл из повести Стивенсона. Еще чуть-чуть — и его лицо разорвется по швам, целиком обернется в гигантскую пасть. Проглотит бедного маленького Луиса целиком, перемелет зубами его хрупкие косточки и выплюнет объедки местным los perritos locos. Если выплюнет. Сумасшедший ублюдок с шикарной задницей. Луис крохотно вздрагивает от промелькнувшей мысли и от подступившей нервной икоты. Леон в ответ непонимающе хмурится. Сбавляет напор. Спрашивает больше строго, чем зло: — Ты выстрелил священнику в голову? Вопрос раздается где-то отдельно от сознания и разума. Голос студеный, как талая вода, и звучит в пустой голове церковным колоколом. Луис разлепляет губы. Очень хочется пить. — …что? — Священник. Душил меня. Ты выстрелил через окно, и он ушел. Это был ты? Окно?.. Священник?.. Зачем ему священник, он исповедовался всего-то полгода назад… Луис отвечает рассеянно: — Да. Зачем он это сказал?.. Вдох-выдох. Янки своим дыханием превращает весь кислород деревни в чистый огонь. Смотрит пристально и вроде верит. — Обойдешься без «спасибо». Ну надо же, какая мы цаца. Леон не торопится опускать дуло, но хватка на плече слабнет. Тупое онемение в плече сменяется полком прожорливых мурашек, от этого хочется еще сильнее смеяться. Или попросить вернуть руку, чтобы это закончилось. — Насчет патронов… — начинает Леон; переступает с ноги на ногу, перенося вес тела на здоровую мышцу. Раз-два. Его разомкнутые губы; и крупные плечи, закрывающие собой небо; и блеснувшая в сумраке крупная пряжка ремня — все это летит вниз, в адский провал треснувшего по швам досок пола. Вот он есть, когда Луис опускает веки, а вот поднимает — и его и след простыл. Был волчок и не стало. Луис ошалевши смотрит перед собой. Вокруг крыша и целая деревня — такая огромная без прибивающего к земле взгляда янки; такая пустая и холодная, залитая бледным маревом луны. Просто ахуеть можно. Он здесь все еще не самый сильный (и не самый упитанный), но со скоростью реакции у него все еще — все в порядке. Луис определяется с направлением гораздо раньше, чем снизу начинают и перестают доноситься сдавленные проклятия. Когда Леон угрожающе поднимается, упираясь плотной ладонью в стену — Луис уже на оранжево-голубой крыше, через три дома на юг. Но, возможно — и впервые в его дурной жизни — это не то направление, которое бы стоило выбрать.