Guárdate del agua mansa

Луис думает, что это невозможно. Он ученый, и такие мысли ему не положены, но даже бессмертия недостаточно, чтобы пройти эту блядскую деревню хотя бы и по околице. Луис считает, у каждого человека есть соизмеримый предел, нужно только его нащупать и — будем честными — у янки он есть тоже. Но янки идет вперед. Все еще идет вперед. И он лучшее, что случалось с этой деревней. El Castigo de Dios собственной персоной. Луис опускает бинокль, липкими от холодного пота пальцами лезет под куртку. В нагрудном кармане — безымянный пакет на плоской прищепке. Табачная смесь внутри не ахти какая: сыровата, кое-где проглядывает труха и плесень, но все же лучше, чем ничего. Найти подходящую для самокрутки бумагу было труднее. Пальцы привычно, в почти ритуальном жесте, прокручивают бумагу, закладывая табак щепотками, уплотняют. Руки трясутся, так что получается чуток перекошено и неравномерно. Луис затягивается, откидывает голову к космически-черному небу. Голова кружится от увиденного. Янки загарпунил Del Lago. Всадил твари в хребет столько зубастых копий, что хватило бы на маленькую стаю косаток. В какой-то момент — Луис пропускает дым не в те дыхательные пути, давится горьким до слез — Del Lago развернулся наоборот и раскрыл гнилую пасть, как цветок — лепестки. Что сделал янки? Ну, он убил его. А что еще он мог сделать. Гребаный янки выловил самого жирного сома в этой червивой луже. Жаль только фотку на почетную доску придорожного бара не запечатлели. У озера на побережье уже вьется дымок, и отсюда виден небольшой костер. Ясное дело, он человек и ему нужен сон, отдых и хоть какая-то еда. Луис тоже человек, а не голодная собака, но хочется добрести вниз по склону, лечь рядом у сырого бревна, прикрыть глаза и послушать, как трескаются полые деревяшки, сгорая и лопаясь. В конце концов — сказать что-нибудь навроде: «Хороший бросок, hombre, но замах был слабоват, да и угол не тот…» Не тот, сука, угол. Как же. Луис мелко трусит вдоль невесть какого камыша и скульптурно разваленных камней. В отсутствии местных это место почти загляденье: луна на небе выдавлена ровным полукругом, рябит на воде бледными бликами, и ветер сносит трупную вонь вместе с течением. Благодать. Леон сидит у берега на том самом сыром бревне; на камнях над костром плавится мутный яичный белок, на самодельном вертеле — блестит боком толстый карп. Даже пахнет какими-то травами заместо специй. Луис загодя поднимает обе руки ладонями вперед — заученный за годы жест; аккуратно идет по озерной гальке, пытаясь не оскальзываться. Вступает в круг света с легким поклоном головы. — Ты хуже паразита, — Леон флегматично смотрит на мясо. Возле правого ботинка пустая смятая скорлупа — Луис узнает былое гадючье яйцо. Да, парень не из брезгливых. — Не избавишься. — Сравнение обидное, — честно признается Луис. Ждет формально-короткое, прежде чем опустить руки. — Особенно, в окрестном ландшафте. Вглядывается внимательнее, пока позволяют. Янки вроде как расслаблен и самую каплю устал, но на футболке у него темные склизкие пятна; недостиранная от крови перчатка сушится над костром; и дышит он медленно, будто нехотя. Встречный взгляд пресный и неживой — неприятно напоминает глаза той лохматой mestizo из капкана. Это неправильно и странно. Будто утром тебе вручили золотую монету, а вечером того же дня она превратилась в дырявый медяк. — Выглядишь хуже, чем местные, — пытается подтрунивать. — Пошел ты нахер. Браво, Луис. Начали отлично. — Могу я?.. Леон наблюдает направление вежливого взгляда и элегантный взмах руки в сторону бревна. Уточняет ровно: — Всегда так реагируешь, когда нахер шлют? — Знаю, что ты несерьезно. — Еще и с первого раза не понимаешь. Луис в подтверждение садится на другом конце — по ощущению, это как противоположный полюс стремительно расширяющейся галактики. Говорит он, шутит, улыбается или просто дышит — становится на парсек дальше. Ну и ладно. — Тебе нужна помощь. В этот раз Леон даже не хмурится. Скорее всего, любая фраза, в которой есть слова «помогать», «защищать», «оберегать» — для него не более, чем стеклянный звон. Если, конечно же, он не произносит их сам. — Del Lago ядовит, вода здесь гнилая, на одежде у тебя кровь. Попадет внутрь — плохо кончишь. На этот раз это чудовище с безупречной стрижкой — кстати, надо бы спросить телефончик парикмахера — поворачивает к нему голову целиком. Смотрит, вскрывая наживую. Медленно поднимается. Похоже это на надвигающуюся гору, на тот самый горный оползень, на ебучую каменную лавину. Еще медленнее берется со спины за ворот футболки — что, зачем?.. — стягивает ее через голову грубо и откровенно по-мужски; так, что ткань растягивается и тихонько трещит. Луис пусто стекает взглядом сверху-вниз по крупным, четко проявленным ключицам к груди — теперь-то понятно, чего эта несчастная футболка так натягивается. Аккуратно, на пробу, смотрит ниже — туда, где темная полоска волос уходит под объемную пряжку широкого ремня. Таким и задушить можно. Еще у янки имеется нехороший полосной шрам по правому боку, автограф от госпожи смерти лично. — Видишь? — Леон разводит руки в стороны. Голос у него сейчас даже ниже обычного, вывернутый наружу многочисленными стальными шипами. — Целый. Никаких проблем. Луис аккуратно прокашливается. — Уверен? — получается чудом и с хер знает какого раза. На первых попытках прорывалось что-то около-смертельное навроде «Покрутись» или «Поиграй немного мышцами». — Я имею в виду… — Ты издеваешься? Ну нет, вообще-то. Он даже на целую половину искренне — что кратно больше его стандартной нормы. — Amigo, не пойми меня неправильно, — Луис старается смотреть исключительно на лицо; не то чтобы это сильно упрощает дело. — Ты особенный, непоколебимый и все такое, но обычно люди в этой деревне умирают гораздо раньше. Обычно они не доходят до озера… Да никуда они не доходят. Дохнут на первом повороте. Ты говоришь это человеку, который час назад загарпунил рыбу длинной в шестьдесят футов, Луис. Наверное, он и сам кое-что заметил. Лицо Леона согласно дергается: — Короче. — Все, что я хочу сказать — тебе надо себя больше любить. Беречь. Понимаешь? — Ты дважды сбежал, поджав хвост, чтобы вернуться и сказать мне, что я должен себя беречь?.. Ну да. И не нужно так смотреть. Луис ежится: янки с каждой их встречей раздевается все больше, и это, конечно, положительный признак, но вообще — тут немногим больше десяти градусов. И еще кое-что. Ну не может он не понимать, как выглядит; как выглядят каждое его движение и взгляд, и жесты, и суровый в скупой благородности профиль. Может быть, в этой деревне и туго с зеркалами, но в нормальном-то мире они есть. Еще там есть мужчины и женщины, и обычно у обоих — имеются глаза. В голову приходит мысль, что происходящий здесь цирк — целиком обоюдный. Но доказательств нет. Пока что. Леон сухо прижимает ладонь ко лбу, прикрывает глаза. Отчетливо так же, как в прошлый раз, когда его мышцу свело судорогой. — Только не говори, что мне нужен врач, — хрипло перебивает на вздохе. Натягивает футболку и опускается обратно на бревно. Дышит размеренно, отчего его ребра послушно сжимаются и заново расходятся вширь. — Разве что психолог. Леон хмыкает: — Этот есть. — Следующая пауза такая длинная, что надеяться на продолжение не приходится, но он вдруг говорит: — После… после Миссури на регулярной основе. Как будто ад можно вылечить. Кратко хмурится от сказанного — оттого, что вслух и не тому. Вместо продолжения берется за запеченную рыбу и принимается резать ее на куски ножом, надавливая резче нужного. Луис надеется, что этот нож — не тот же самый. Хотя жрать хочется сильнее. Янки не предлагает, но половина тушки остается на камне, а их тут ровно двое — несложная математика. Луис придвигается по бревну, как самый скользкий человек на свете. Так текуче и плавно, что янки до последнего не поворачивает взгляд — жует себе молча, запуская ровные зубы в водянистое мясо. Его челюсть монотонно движется, дробя и сплевывая тонкие косточки. На шее, под аккуратным ухом — россыпь родинок; руки с остриженными ногтями — чистые, без шрамов и со следами прошлогоднего загара. Когда в поле зрения его взгляда появляется ладонь Луиса — движение зубов в задумчивости останавливается; лениво возобновляется, лишь когда рыба исчезает, утащенная за хвост, в опасной близости от твердого, как камень, колена. Луис пробует. Вкусно, черт. — А ты хорош. Леон смотрит в ответ исподлобья, из-под челки, как на придурка. — Я знаю. Молчание вязкое, как прибившаяся к гальке грязная ряска, в которой частицы мертвецов и гнилые водоросли, но янки вроде не против компании. В этой деревне не так уж и много людей, так что они оба довольствуются тем, что есть. Терпят обоюдные заскоки, чтобы не сойти с ума. Луис достает мешочек с табаком; делает вид, что не заметил, как дернулась светлая губа в явно неприязненном и непроизнесенном: «убери это». На всякий случай — все-таки скручивает две папиросы, кладет одну туда же, где до того лежала половинка рыбы. Момент слишком сырой, но он никогда не любил ждать. — Может, ты уже догадался, может, нет, — выдыхает светлые кольца. — Но здесь есть ребята попрочнее ворчливой бабули в седых бигудях. El Gigante. Такая жирная громоздкая туша зараженного мяса с твердой коркой вместо кожи. — Зачем ты мне это говоришь? — Один из них — в пещере, в шахтах, по дороге к старой церкви. Сильный, прожорливый и тупой. Но есть нюанс… Бревно с одного конца по инерции вздрагивает вверх, теряя в весе. По щеке скользит ветерок, и сверху вместо луны — теперь вытянутая тень. В каком-то смысле, она тоже — El Gigante. — Зачем. Ты. Мне. Это. Говоришь. Блять, да что с ним не так? Боится, что не дадут медальку из-за читерства? Луис забивает оторопь себе в горло. Неспешно, напоказ затягивается, смакуя дым. Выпускает серые кольца прямо перед собой, и те тают под нехорошо напряженным подбородком Человека с Кухонным Ножом. — …но у него на спине слабое место. Такой омерзительный отросток. Нож, пуля — словом, пригодится что угодно. Главное, подгадать момент. Поднимает глаза — там уже привычное «как же ты заебал» и «хера тебе от меня надо» на выточенном тенями лице. — Va-a-ale, guapo… — тянет Луис негромко. — No te enfades. La carita tan bonita no debe llevar la expression tan fea. Леон слишком устал после рыбалки, чтобы разбирать слова и жесты, чтобы двигаться или говорить. Он хмурится, вглядываясь в плавные движения губ, будто пытается прочитать то, что не понял на слух. На лбу между бровей появляется тонкая вертикальная складка. Это все еще не выглядит тупо, как у какого-нибудь деревенского паренька, услышавшего «пептидо-дитерпеноидные коньюгаты» от приезжего профессора. Наверняка, этот янки был в школе круглым отличником, медалистом с семью дипломами и пятнадцатью грамотами; учителя ставили его в пример на каждом уроке и вывешивали его фотку рядом со стенгазетой; утром по выходным он забирал золотые кубки с пьедестала спортивных соревнований по американскому футболу, а вечером, в белом фартуке — подавал бесплатный суп в столовке для бедных. Ясное дело, еще и варил его сам. — Mujer hermosa, mujer peligrosa, — добавляет Луис, оборачивает лицо в насмешливое. Под взглядом напротив привычно некомфортно. Как будто твои пальцы положили под гидравлический пресс и продолжают подкручивать давление. — Хватит гасить меня сраным испанским, — взгляд Леона держится между «я убью тебя быстро» и «я убью тебя медленно». И он привычно ничего не делает. — Oye! Это, вообще-то, обидно! — Оскорблять человека на языке, который он не понимает? В этот раз нет ни пальцев на рукаве, ни дула у виска. Как будто янки слишком измучен, чтобы в очередной раз долбиться об эту стену, сбитую целиком из проточной воды. Сколько не бей — одни только брызги и в ботинках мокро. Луис сначала просто смотрит, потом просто курит, наконец — лыбится. Переводить, конечно, не собирается. Новая игра «в слова» — очевидная настолько, что он подумал о ней только сейчас — звучит, как то, чем им определенно стоит заняться на досуге. О чем думает Леон, как обычно, сказать невозможно. Думает ли о чем-то вообще — тоже. Он отодвигается, опускается обратно, чуть вытягивая ногу. Заметить на лице мимолетный отблеск боли — задача не из легких, но, когда пялишься на человека столько минут подряд — не пропустишь. Луис перебирает варианты, как резные кости в туго затянутом холщовом мешочке. Спросить, что с мышцей — возможной раной? Посоветовать нужную смесь трав, лекарство? Просто подставить плечо, предложить помочь сесть или лечь, или что ему сейчас там надо… Янки, конечно, откажется. Или просто рыкнет на пределе сил, или состроит очередную эту свою «я лед и пламень» гримасу. Не ударит — уж точно. Столько раз мог это сделать и столько раз демонстрировал, как именно — все равно что мать, раз за разом грозящаяся выпороть. И отказ его души не ранит… Только все это неконструктивно. Луис отбрасывает окурок, отряхивает колени от пепла. Говорит без шуточек и гримас: — Ногу покажи. Леон поворачивает голову на пару пар градусов, смотрит мимо костра, куда-то в точку на узконосой туфле Луиса. Что. — Что? — Ногу с раной. — Зачем? То есть рана все-таки есть. Ну, конечно же она есть, Луис. Ты не видел, что ли, сколько трупов он оставил за спиной? Это хотя бы статистически очевидно и ожидаемо. — У меня есть травы. — У меня тоже. Знаю, я же сам тебе их оставлял, хочет сказать Луис. Старается отвечать спокойно: — Мои лучше. — С чего бы? — С того, что этими я с тобой делиться не стал. Припас для себя. Это чистая правда. И еще — напоказ эгоистичное, явное «ну не так уж и сильно ты мне сдался» — срабатывает единственное из всех. Эффект, правда, такой кратковременный, что хоть плачь. — А сейчас расщедриться с чего решил? Если бы только паранойей можно было исцелять, этот янки стал бы бессмертным. Луис честно пожимает плечами: — Мне несложно. Это уже что-то на непонятном. Во всяком случае, лицо у Леона такое, будто он заживо жаренного таракана пережевал. Пока он молчит, истлевающая деревяшка в костре успевает лопнуть трижды. — Надеешься примазаться? Что. — Что? Леон усмехается, как человек, отыскавший Ту Самую Червоточину; Великий Детектив, выведший Всемирное Зло на чистую воду. — Рассчитываешь, что я найду девушку и нас обоих заберут, а вместе с нами — и тебя? Луис на всякий случай кивает как можно скорее: — Да. Леон задумчиво хмурится. Вглядывается в глаза с явным «не верю ни единому лживому слову», но что-то внутри него вспыхивает искрой. Тут же гаснет. Луис почти слышит шелест крыльев одинокой полудохлой бабочки, которой только что свернули шею самым зверским из способов. Живодер клятый. — Насчет El Gigante… — Луис поднимается. Леон больше не возражает, просто мученически прикрывает глаза и не двигается. — Словом, когда у тебя во время боя откажет нога — передавай ему привет.        Гребаный янки. Готов порваться и сдохнуть ради девчонки, которую видел лишь раз и на фотографии, но ни за что не поверит тому, кто ни разу не ударил его в спину. Рискует шкурой и подставляется ради приказа какого-то пустоголового hombre, «сообразившего» отправить в крестовый поход на деревню аж одного солдата. Мог бы просто прислать телеграмму с просьбой выдать пленницу и сказать, что очень по ней соскучился. Но помощь он не примет, не-е-т. Будет ковылять, потом ползти, потом, наверное, летать научится силой мысли. Интересно, с девчонкой он так же будет общаться?.. Луис отдаленно помнит, что она светловолосая, звонкая и хорошенькая — насколько он был способен определить это по доносящимся от церкви визгам. Важно ли это? Абсолютно точно нет. Может ли он перестать об этом думать? Тот же ответ. Все это нехорошо. Да, крайне нехорошо. Рев El Gigante раскатывается на всю округу, едва не выбивает стекла из хижин на дальних холмах. Представить себе, что кто-то готов (самолично, добровольно, в одиночку) зайти в этот вольер и посоревноваться с тварью в живучести — Луис не способен ни с закрытыми, ни с открытыми глазами. Что должно быть в голове для этого — тоже. Тем временем, от этих «танцев» дрожит земля и начинается камнепад. С другой стороны — это же значит, что второй из них упрямо и до сих пор жив. У запертых ворот они оказываются одновременно: заколебавшийся Луис и уже знакомая, прихрамывающая псина; смотрят друг на друга пристально и нехорошо наклонив голову. Луису очень-нужно-пройти к церкви и, пожалуйста, просто не спрашивайте, почему. Что нужно псине — никто не знает, но она недовольно тявкает, прежде чем развернуться и потрусить в округ деревянного сруба. Луис смотрит ей вслед, пока она не останавливается растерянно и не оглядывается через плечо. Пялится прямо на него светло-голубыми глазами и ждет. Черт знает что такое. — Иду я, иду, — бормочет Луис. — ¡Joder! — За стеной в сруб врезается что-то тяжелое и злое; он надеется, что если и Леон — то хотя бы не по частям. Спустя минуту Луис уже ползет по узкому лазу вслед за собачьим хвостом, как какой-нибудь влажный слизень. Мог бы подождать снаружи, но изнутри подстегивает откровенно мальчишеское: он видел, что янки вытворял с местными; видел, что устроил на озере — представить страшно, какая участь ждет тролля-убийцу величиной с дом?.. Мысль о том, что Леон может проиграть — почему-то даже не появляется. Зато сам Луис, конечно, проебывается. Совершенно идиотским образом цепляется штаниной за какой-то идиотский штырь и по-идиотски же извивается в круглом тоннеле, обваливаясь в плесени, как чуррос в масле. Снаружи во всех направлениях гремит, рычит и мечет; мимо краткого круглого «оконца» лаза пролетают щербатые тролльи руки, где-то громко лает ненормальная псина, перебивая собой обезумевшие, бесконечные выстрелы, и с неба рушится настоящий каменный град. А потом тишина. Стынущая в пальцах и на сведенном от ужаса языке. Такая липкая, ледяная и в ней невозможно дышать. — Черт возьми, — меланхолично комментирует охрипший голос с невидимой сцены. — Я едва не превратился в блинчик. Вместо поклона и аплодисментов — глухой грузный удар о сырую землю. Такой же, как вчера, когда Леон упал ничком на деревянное дно лодки и несколько минут не поднимался. И это чудесным образом придает сил. Штырь исчезает, как будто всасывается в стену; лаз становится не таким уж узким и не таким уж скользким; и руки почти не ноют, когда Луис выбрасывает себя изнутри каменной кишки единым усилием. Дурацкие ассоциации, мать их. Сначала ползет по инерции, вбивая колени в песок, потом поднимается, отталкиваясь поцарапанными ладонями. Видит не сразу: бугристый остов мертвого чудовища, сбоку у его плеча — светлое пятно. Вокруг мельтешит лохматое и звонкое, оглушает лаем. — Veo, que has vencido al dragon, — скороговоркой выдает Луис. Он вовсе не медик и вообще не должен здесь быть, но руки сами собой крутят янки за подбородок, обнимают лицо ладонями, как будто бы прикосновением можно лечить. — Aguanta, vale, solo aguanta, nene. Леон ни черта не понимает, смотрит в ответ сквозь бледную пелену. Склеры его глаз пронизаны воспаленными капиллярами зараженного. И еще — чистой злостью. Отъебись, говорит его взгляд. Убери свои руки. Хватит меня трогать, я же не твоя маленькая девочка. Луис не обижается. Сам бы плевался, если после победы над драконом к нему прицепился местный клоп и принялся душить абракадаброй. Но ничего не поделаешь, Леон, ничего не поделаешь — такая уж у тебя судьба. — Un poquito más, nene, — в пещерах есть подходящая для привала полость, хорошо. Осталось только дотащить. — Знаю, ты на меня злишься, но сейчас все равно ничего с этим не поделать. Ahora eres mío, — Луис нервно смеется и никак не может заткнуться. Слишком долго не разговаривал с людьми, чей мозг еще не сожрал паразит. Паразит, которого он лично подвергал мутациям. Ну не прелестная ли ирония?.. Леон тяжелый, как смерть. Его рука, перекинутая Луису через плечо, горячая и крепкая; жжется крапивным сквозь одежду. Плотные пальцы мелко подрагивают на ходу, тихонько ударяются о воздух, сжимаясь-разжимаясь — он все еще пытается собраться, пытается выглядеть не таким слабым, разбитым и беспомощным. Луис придерживает эту руку за предплечье голыми пальцами, Леона — за пояс; аккуратно вдавливает всю ладонь целиком под ребрами, над линией ремня. Под прикосновением ходят тугие мышцы и живой огонь. От такого и свихнуться можно. Упрямо дотаскивает янки до какой-то ниши, где почти нет собирающегося дождя и завывающего ветра. Допустим, это раз. — Я в п-порядке. Луис оглядывается: да, янки действительно это сказал — словами и вслух. Уточняет: — Врезать мне можешь? — Да пошел т-ты… — Ну значит не в порядке, — разводит руками, широко улыбается — а внутри погано до нервной оторопи. Должно быть, если со стороны, этот его порыв выглядит до черта благородно — эдакая щедрая и безвозмездная помощь новоприбывшему чужаку. Так добродетельно, что аж тошно. Луис опускается на корточки, придерживает янки за плечи, пока тот заходится глухим кашлем — его наверняка ударили в грудь и кто знает, что там с ребрами. Уж ему-то — непосредственно создателю — эта сила известна не понаслышке. Добавляет едва слышно: — No tienes que matarlos a los demonios, que mi alma creó. Янки поднимает голову, слепо щурится. — Сраный испанский, — это уже на одну унцию уверенней и крепче. — Я что, похож на лингвиста? — Ты похож на человека с кухонным ножом, — Луис заставляет себя улыбаться, пока лицо не порвется. Усаживается напротив, скрещивает ноги по-турецки. — Кстати, где он? Говори со мной, говори. Слова гораздо сильнее, чем думают такие люди, как ты. Со спины раздается невнятное поскуливание, следом на камни звонко падает покореженный гнутый нож. Леон смотрит на него с секунду и ни с того ни с сего заходится отрывистым, едким смехом. Истерика у таких людей, как он, всегда выглядит страшнее. Луис рассеянно трепет псину по холке — та поддается с первого раза, будто они закадычные друзья; едва пузо не подставляет. Янки этот жест глушит и как будто примагничивает намертво. Он сидит, прилипнув затылком к стене, вытянув ноги и руки, дышит натужно. Смотрит из-под прикрытых век (и смотрит, и смотрит, и смотрит) на движение руки Луиса, на ластящегося пса, на мелькающий в воздухе хвост. Видит что-то свое, исконно волчье, о чем никогда не расскажет. Луису кажется, что парень замечает гораздо больше, чем озвучивает. Леон переводит взгляд точечно на Луиса, прямо на его лицо. Спрашивает, морщась: — Что там с твоими травами?        Костер бледный и хворый, потрескивает среди куцых камней. Луис не мастер выживания, но кое-что умеет — кое-что еще помнит из наставления деда. Свет скачет по лицу янки, высвечивает резкие тени скул и бровей, тонкие мимические морщинки у губ и глаз, и светло-розовые царапинки. Красиво до оторопи. Луис разрешает себе отвернуться к костру не до конца; оставить край взгляда, позволить ему скользнуть вдоль висков и линии челюсти, вдоль разомкнутых в усталости губ, подняться обратно — наткнуться на серое лезвие и осторожно прокашляться, отводя глаза. Спрятаться за дежурной ухмылкой. — Мне нужно в церковь, — сообщает Леон механическим голосом, похожим по тембру и тону на автоответчик. Информация известная; озвучивать ее вслух смысла нет, если только — Луис кратко усмехается — не хочешь, чтобы тебя переубедили. Пусть бы и тот, кому не веришь ни на йоту. — А кому не нужно? — вздыхает. — Все мы грешны, Санчо, но Господь для каждого отыщет место в сердце. Леон натурально закатывает глаза и пытается сесть ровнее. Выходит у него так себе. — Но ты иди, — просто кивает Луис. — Я же не против, — поднимает обе руки, разворачивая раскрытыми ладонями. — Поставишь за меня свечку? Янки выдыхает сквозь зубы: то ли дежурно злится, то ли ему просто больно. Восстанавливается с чудовищной скоростью, возвращая в движения силу, как будто высасывает ее прямо из земли. Еще пара минут и точно пойдет. Встанет, отряхнет кровь и боль, выпьет залпом какое-нибудь варево из личных запасов, закусит зубами деревяшку — и пойдет. — Нужно посмотреть рану, — начинает Луис, осекается. Потому что янки и правда встает. Медленно, монолитно, чуть ссутулившись. Лицо исчезает в сумраке, свет проливается ниже — на грудь, живот, медную пряжку ремня, на серые от пыли ладони. В движениях нет угрожающего, одна лишь бесконечная усталость. Потом… Что за черт? Луис растерянно наблюдает, как шершавые светлые пальцы берутся за ту самую пряжку, отщелкивают крепление, с глухим звуком протягивают шлейф ремня сквозь рамку металла. Движение простое и до дрожи красивое; как будто удары ножом, или разворот с ноги, или точный выстрел — одной с ним масти, и это тоже нужно уметь делать. Он едва не спрашивает: где ты так научился? Но этот вопрос прозвучит буквально тупее всего, что он когда-либо говорил. Здесь шрамов побольше, и на правом бедре — не самый белый бинт. Вроде чистый и, видимо, прокипяченный на предыдущем привале. Леон принимается разматывать его сам, очевидно, не стремясь подпускать к себе чужака. Возится долго, хотя обычно ловкости ему не занимать. Луис хмурится: ассоциация, что перед ним раненный дикий зверь, никуда не уходит. Леону его взгляд как будто бы претит. — Нравится? — спрашивает-нападает, губа недружелюбно дергается. Луис качает головой. Нет, вовсе нет. Даже не шутит про «раздеваешься каждую нашу встречу», смотрит на сплошь и до отвращения знакомое. Отравление слизью местных выродков травмирует мышцу, окрашивает края раны в землянистый цвет. В лучшем случае это больно, в худшем — вызывает локальный паралич. Неудивительно, что янки еще с предыдущей встречи злой как черт. — Кто это сделал? — Не помню. Полоснули в самом начале. Вроде неглубоко, но, — Леон зло взмахивает рукой, от движения по воздуху идут волны. Но не заживает. Луис кивает скорее сам себе, уже копается в вещах, ищет нужное. Травы у него действительно есть, и они действительно лучше, и не сказать, что их легко отыскать — особенно тут, где все былью поросло. Но он, как ни крути, местный, и еще кое-что помнит о повадках когда-то дружелюбных соседей и их тайниках. Чувство обязанности, опять же, не проходит. Да, они не знакомы и янки ему ровно никто, но все, что с ним происходит в этой деревне — Луисова заслуга. Леон садится, словно бы невзначай держась за стенку — ничего такого, просто камни потрогать захотелось. Внимательно наблюдает, как копается Луис, будто не хочет пропустить движение-обманку — не столько боится, сколько привык не доверять. Луис тоже не торопится: как сказать янки, что нужно осмотреть рану? взять образец крови, понять, что за токсины? как вообще подойти на расстояние вытянутой руки так, чтобы не упираться всякий раз в выставленное ребром лезвие взгляда? Он же не бродячий пес, ему не бросишь отвлекающую косточку и не вколешь в брюхо анестезию. — Сразу скажу, amigo, я не врач… — Да. Ты убийца. Секунда на осмысление. — …Ты про «Амбреллу»? Леон согласно дергает уголком рта. Видимо, не очень хорошо переносит момент личной уязвимости, срывается в нападение. Зато теперь они оба в курсе, что янки не жалует «Амбреллу» и всех к ней причастных. Хорошо, что с этим разобрались. — … поэтому действовать буду на ощупь, — заканчивает Луис ровно. С раненными, как с детьми. — Если станет невыносимо — скажи до того, как упадешь в обморок, vale? «О’кей, — отвечает спокойный взгляд Леона. — Лучше просто зарежусь, чтобы не доставлять проблем». Луис закатывает глаза. Это даже не гордость — просто осточертело-, убийственно-тупой кодекс военного-одиночки. Во врачебном деле он смыслит чуть больше деревенской бабки, поэтому делает два вывода: первый — рана выглядит ужасно; второй — янки до сих пор не помер. В целом, два этих факта уравновешивают друг друга до нейтрального нуля. Леон на него не смотрит (намеренно) и не дожидается инструкций: сам берет с огня воду, сам промывает рану и промакивает излишки воды и гноя. Лица за челкой почти не видно, но Луис уверен — там камень, сплошной и неделимый. — Мне нужно понять, с чем мы имеем дело и насколько все плохо, — с каждым словом Луис как бы делает еще один шажок вперед. Ощущение, что заходит в клетку с голодным нильским крокодилом с куском мяса наперевес. Но Леон только дергает плечом и ничего не говорит. — Ага-а… На самом деле ни хрена ему непонятно. Может быть, потому что тут не видно ни черта, а может быть — потому что думает он совсем не о том, о чем нужно, глядя на обнаженную, уязвимую кожу и тщательно спрятанную неловкость. Наверное, по той же причине вместо осторожного вопроса — целиком кладет правую ладонь Леону поверх ноги, фиксируя движение. Кожа к коже, чуть выше колена, которое — да нет, точно показалось — от прикосновения вздрагивает один-единственный раз. Ну и что ты теперь будешь с этим делать, Луис? Главное — не поднимать голову. Не смотреть. От того, что он там увидит, можно и задохнуться. Леон все еще молчит и все еще дышит самую каплю тяжело. Не шевелится, не мешает и никак не комментирует. Это правильно. Нильские крокодилы тоже выжидают до последнего — так выходит откусить побольше. Луис разглядывает рану, щурится, сверяется с памятью. Отвлекается настолько, что даже забывает, что перед ним живой человек, а не растянутый иглами лабораторный образец. Задумчиво ведет ладонь выше, скользит шершаво вдоль шрамов, контуров выступающих мышц и тугих жил. Прижимает Леону ногу выше бедра, чтобы быстрым точечным движением взять образец тканей. Леон вспыхивает-вздыхает от краткой боли, вскидывается, сжимая челюсть, и смотрит на Луиса в упор своими ледяными, как ад, глазами. Тут же берет себя в руки. Луис не замечает ничего из этого: смотрит на рану, на ее цвет и текстуру. Возвращается в привычное себе размышление, состоящее из сплошь математических расчетов, алгоритмов и невнятных ассоциативных связей. Это успокаивает, сводит на нет любое переживание. Если он прав — все не так плохо, как он думал. Подушечки пальцев нагреваются от чужого тепла, когда Луис рассеянно ведет руку обратно; сталкивается с невидимыми электрическими мурашками под чужой кожей — Луис хмурится, отщепляет взгляд от образца и раны. Украдкой смотрит ниже. Кроме той памятной полоски на животе — Леон светлый, включая тонкие, почти невидимые волоски на коже бедра. Мягкие и короткие, сейчас они приподнимаются электрическим. Преданно тянутся вверх, к ладони Луиса. Подождите… Доходит разом и наотмашь. Их обоюдная поза, соприкосновение кожи, смешанное дыхание — наконец, ощущение взгляда. Белое и жгучее, спускающееся от щеки, горящей будто от удара, и вниз к незащищенной шее. Луиса пробивает током. Он не представляет, как сейчас поднять голову-взгляд — как выкрутиться и что пошутить, чтобы не закончить съеденным заживо. Поверить в то, что янки простит ему собственную реакцию — или то, что она была замечена; поверить, что он поведется на дешевый в примитивности флирт и пошлую присказку, как мог бы кто угодно другой — или Луис позволил бы это себе с кем угодно другим — решительно невозможно. — Пожалуй, у меня найдется противоядие, — говорит он слишком вслух, отнимая себя от Леона целиком и вместе с тенью; бодро отворачивается к сумке всем корпусом. За спиной зубодробительная тишина — хер разберешь, пока не обернешься и лично не ляжешь на амбразуру. — Пара минут. Это болезнь. Ранняя деменция, быть может. Или Господь проклял его за грехи. — Я сам, — рука Леона появляется из ниоткуда, перехватывает высокий бутылек прямо из пальцев Луиса, не касаясь их. — Сколько нужно? — Половину примерно, — Луис говорит это пригревшейся у костра псине, которая нынче уютно дремлет, прижимаясь боком к его ботинку. — Только постепенно. Жжется. Леон кивает — это видно на периферии взгляда — откручивает несчастную крышечку своими здоровенными жесткими пальцами, которыми ломает людям хребет. Луис невзначай смотрит выше и выше, и выше — пока не добирается до склоненной головы, до взгляда, привычно уже скрытого под ресницами и спутанной челкой. Янки шипит тихонько, когда противоядие плещет ему на рану пенящимся белым, закусывает щеку с обратной стороны. Это тоже — красиво. Некоторые люди как будто бы напрочь и безусловно лишены уродства — в болезни и здравии, в жизни и смерти. Луис наблюдает, как янки отбрасывает бутылек. Скупыми раздраженными движениями принимается заматывать бинт обратно. Или пытается. Он отчего-то взъерошенный и наэлектризованный до мелкого подрагивающего движения в здоровой ноге. Марля трещит, когда он вертит и тянет ее не в те стороны, тихо матерится, оттого что не получается. — Дай мне, amigo, — Луис, наверное, сошел с ума, вконец отъехал, раз лезет к нему сейчас. — Здесь нужны руки пианиста. И давно ты играешь?.. Луис заставляет себя вспомнить, что такое предельная сосредоточенность и трезвая голова. Да, у него получается быстрее и правильнее. Да, он не позволяет себе ни единого лишнего движения — раз-два, туго забинтовать, завязать узел, подвернуть его под край, чтобы не мешался. А ведь правда хорошо получилось — может, в медики пойти?.. Да, он справляется. — Вот так, — довольно подытоживает, глядя на хмурого, уставшего, заколебавшегося Леона. Еще и подмигивает ему напоследок. И зачем-то кладет руку ему обратно на колено. Так обыденно и просто, как получасом ранее трепал по холке прибившегося пса. Слегка вдавливает ладонь, обхватывая круглую кость; чуть сжимает подушечки пальцев вдоль мышц в успокаивающем жесте. Рефлекторно заводит движение под колено — туда, где связки и гладкая, чувствительная кожа, вспыхивающая от одного касания. Аккуратно проводит большим пальцем по коленной чашечке, стирая одинокий темный след… Останавливается, завершает жест. Жест смертника. Dios mío, прости и сохрани недостойного сына своего. Он опять сбился с пути. Что же ему теперь делать?