Оленята

      Охранник на входе тупой, это даже по лицу видно; на таком квадратном лице может уместиться Монако, но там только мелкие глазки, большой нос и полный рот. Перегораживает мне дорогу, пытаясь изображать бурную умственную деятельность.       — Документы.       Я закатываю глаза. Копии моего паспорта и пропуска есть уже, похоже, у всех работников охраны здания, но нет, вот конкретно ему нужно ещё раз посмотреть. Но без этого, похоже, он меня не пропустит, так что достаю из кармана толстовки бейджик и протягиваю квадратному лицу. Он смотрит и хмурится, из-за чего глазки становятся вообще невидными.       — Маску снимите.       Если бы я мог закатить глаза ещё дальше, я бы кувыркнулся.       — Нет.       — Снимите маску, — настойчиво повторяет он. — Я должен сверить ваше лицо с вашим фото.       А это не моё фото. Я его украл у бомжа, который тёрся в подворотне.       А вообще серьёзно, чел; ты видел в радиусе хоть одного другого человека с рыжими волосами и белыми пятнами на пол-лица?       Его это, кажется, не проймёт, так что придётся придумать что-нибудь другое.       — На каком основании?       Охранник начинает потеть.       — Так нужно.       — Кому нужно? — парирую я. — Это мой пропуск. У меня есть паспорт. А у вашего начальства есть график, и если я через пятнадцать минут не буду сидеть на пафосном кресле и задавать пафосные вопросы вашим главнюкам, вы вылетите с работы вообще все. Так что пустите меня.       Он потеет так сильно, что начинает слегка трястись.       — Пожалуйста, снимите маску.       — У меня туберкулёз. Ковид. Гнилые зубы. Усики, как у Гитлера. А вообще, знаете, что… — вздыхаю, потому что у меня реально нет времени с ним возиться. — Согласно «Закону о защите прав на неприкосновенность личных знаков» — тупое название, не правда ли? — я имею права скрывать свои отметины от посторонних лиц, а вы не имеете права требовать показать их. Так что оставьте в покое мою маску.       Квадратное лицо совсем потеет, хоть отжимай. Снова пялится в мой пропуск.       — Тут у вас на лице ничего нет.       — Согласно «Закону о защите прав на неприкосновенность личных знаков», — опять вздыхаю я, — я имею право использовать редактирование фото на документах для того, чтобы скрыть мою отметину как раз потому, что я не хочу её показывать. Пустите меня.       Если он поупорствует ещё хоть немного, заголовок сайта завтра будет совсем другим. Конечно, статья «Журналист избил охранника» подымет нам просмотры, но Настя меня точно по головке не погладит.        К счастью, квадратное лицо всё-таки сдаётся. Возвращает мне пропуск, пускает внутрь. За то время, когда я иду до лифта и поднимаюсь наверх, успеваю помедитировать и немного прийти в себя. Охрана у чужого кабинета выглядит куда надёжнее и престижные; уменьшенные копии гибрида Скалы и Джеймса Бонда. Один из них берёт у меня пропуск, внимательно его сканирует, а потом непроницаемо смотрит на меня.       — Маску снимите.       Нет, похоже, я завтра всё-таки напишу две статьи.       Интервьюер: Большое спасибо за интервью, было приятно с вами пообщаться.       Н.С.К.: Еще бы! Общение с людьми — лучшая часть нашей работы, поэтому будьте уверены в том, что не только вам так повезло с разговорами.       Интервьюер: Неужели?       Н.С.К.: [смех] Наши люди проходят специальные курсы по общению, чтобы при разговоре с клиентами сразу создать доверительную обстановку. Иначе наша помощь превратится в навязывание услуг.       Интервьюер: [тихо] Не уверен, что все ваши люди это проходят.       Н.С.К.: Что, простите?       Интервьюер: Не уверен, что все ваши люди проходят курсы по общению. Меня дважды остановила ваша охрана, пока я всего лишь добрался до вас. Им не понравилось мое лицо под маской.       Н.С.К.: [нервно] Их нельзя в этом винить. У нас существуют определённые правила компании…       Интервьюер: [перебивает] Вы знаете законы?       Н.С.К.: Простите? Конечно, мы знаем законы. Как это относится к разговору?       Интервьюер: Что насчет закона об отметинах, принятого два года назад? Вы его знаете?       Н.С.К.: Интервью закончено. Пожалуйста, покиньте кабинет.       Интервьюер: Так знаете, или нет?       Н.С.К.: Я сейчас вызову охрану.       «…”BodyTrust”, конечно, помогает вам и с психологической точки зрения; еще бы, каждый, кто будет с вами разговаривать, прошёл специальные курсы и имеет сотни скриптов, чтобы ответить на любой ваш запрос. Однако следует помнить о том, что, доверяя им, вы можете раскрыться сильнее, чем этого требует ваш моральный кодекс или правила приличия. Заметим, что обычные спортзалы не требуют, например, чтобы вы сказали или показали им все свои личные данные, вплоть до личных отметин, в то время как “BodyTrust”, которая как раз позиционирует себя как “компания по спортивному принятию себя” вполне может ненароком заставить вас выложить про себя все, что вы хотите или не хотите выкладывать…»       — Я тебя убью, — говорит Настя. Сначала тихо, а потом переходит на ультразвук: — Я УБЬЮ ТЕБЯ, ТЫ, СРАНАЯ СКОТИНА!       Наушники её глушат, но не сильно. Я успею допить кофе, пока она успокоится. Как раз делаю последний глоток, когда она понижает тональность и начинает раздавать приказы:       — Ваня — реклама. Андрей — твоя статья про морских китов явно зайдёт больше, чем вот это. Аня — рисуй какую-нибудь успокаивающую картинку. Женя — подумай, можно ли как-то это исправить. Ильнур — найди какую-нибудь статью, как сделать так, чтобы я убила, но не села. Дима — в мой кабинет, и если ты НЕ ПРЕКРАТИШЬ СЁРПАТЬ СВОИМ БЛЯДСКИМ КОФЕ, Я ЗАСУНУ ЭТУ КРУЖКУ ТЕБЕ В ЖОПУ!       Не успел.       Ставлю кружку на стол и иду вслед за Настей. Провожают меня смешки и сочувствующие взгляды.       Настя закрывает за нами дверь и начинает сразу, без предисловий:       — Дима, какого хуя?!       Пожимаю плечами:       — Я всё написал честно. Ты же сама слушала диктофонку. К тому же, их охранники реально говно.       Она падает на своё кресло. Потирает руки, чтобы успокоиться.       Под задравшимся рукавом на левой руке я вижу чёрную буквенную вязь и тактично отвожу взгляд.       — Я год, Дима, год пыталась договориться об этом интервью. Всего-то и надо было написать, что «BodyTrust» помогает не только привести в форму тело, но и справиться с психологическими проблемами, касаемо веса, отметок и иже с ним. Но нет, ты решил всем рассказать, как тебе надавили на больное и заставили стянуть твой сраный намордник!       Нисколько он не сраный.       Я почёсываю кожу под маской. По непонятной причине правую щёку начинает жечь так, будто её прислонили к плите.       Нормальный намордник. Только летом в нём тяжело дышать, а после рабочего дня на свежем воздухе я похож на Гомера Симпсона.       — Я честно не хотела этого делать, но…       Я отвлекаюсь и вижу, как Настя толкает ко мне бумагу и ручку.       Нет.       — Блядь, нет, — не удержавшись, повторяю вслух.       — БЛЯДЬ, ДА, — снова закипает она, а потом потухает. — Хватит с меня. У тебя грёбаные проблемы с твоим лицом, и ты перекладываешь это на все статьи, которые пишешь. На все, слышишь?! Хватит. Я устала.       Не отвечаю ей. Смотрю на два листка бумаги, лежащие передо мной. На одном — «Прошу предоставить мне отпуск по…», на другом — «Прошу уволить меня с»…       — Подпиши, забери вещи и будь свободен.       — Ты не можешь… — наконец, отмираю.       — Могу, — отрезает Настя. — Журналист должен быть спокоен, объективен и невозмутим. Ты — нет, и даже твоя почти-вышка по журналистике тебя не спасает. Если люди захотят почитать про то, как другие ненавидят своё тело, они зайдут на сайты пластических клиник или в раздел «ДО» у «BodyTrust», отношения с которыми ты нам испортил к чертям собачьим. Так что подпиши бумаги, собери вещи, и чтобы с обеда я тебя здесь не видела.       Я молчу.       — Подпиши, — повторяет Настя. Её рукав опять задрался, но в кривом почерке я даже имени не могу разобрать.       Впрочем, мой не лучше. У меня и так мелкие непонятные буквы, а сейчас, когда трясутся руки, становится ещё хуже.       Насте, впрочем, этого хватает.       — Вот и хорошо, — говорит она и вновь становится миленьким и добрым директором онлайн-журнала, который заботится о своих подчинённых и желает им только добра. — Теперь сходи умойся, прежде чем уходить. У тебя остаток лица перекосило.       Я ей не отвечаю.       Поднимаюсь, выхожу из кабинета, шествую мимо бывших уже коллег, провожающих меня сочувствующими взглядами — ещё бы, им всё было прекрасно слышно.       Туалет у нас — две закрытые комнаты, и сейчас это меня спасает, потому что я реально хочу умыться. Наклоняюсь над раковиной, а потом смотрю на себя в зеркало.       Действительно перекосило.       Оттягиваю маску до подбородка. Кожа радостно отзывается на свежий воздух.       На моей правой щеке, немного ниже скулы и уходя в сторону ушей, красуется слово «Алень».       Только вот сейчас это я, а не мой гипотетический возлюбленный.       Отметины — говно.       Учёные пытаются объяснить эту херь с точки зрения науки, но на мой взгляд, это просто какой-то ёбаный божок играет нами в Симс, будучи под травой, и решает, кто будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.       Кстати, в Симс нет такого говна, потому что там грёбаная свобода действий. Есть, конечно, моды на отметины, но я не настолько сошёл с ума, чтобы их качать.       Всё было нормально до моих лет семнадцати, а потом я проснулся в пять утра от того, что мне припекло лицо. А когда встал умыть его, обнаружил это.       Я бы принял любое бабское имя. Жозефина. Зина. Даздраперма. Ангелина-Таиссия. Сукаблядь. Кроме последнего, это не имя.       Я бы даже понял, если бы оно было в другом месте. Рука, как у большинства. Шея, где его можно скрыть под шарфом. Спина. Бедро. Нога. Член, в конце концов. По одной букве на палец, как у гангстеров в плохих районах.       Но блядь, готические буквы меня добили.       Готические, сука, буквы.       У меня на щеке написано, хер знает, почему, готикой слово «Алень». Даже через «А», блядь, будто мне и без этого хорошо.       Когда я утром вышел на завтрак, мать смеялась так, что ей пришлось вызывать врача, а отец сказал «Ну, от тебя я ничего другого и не ждал» и продолжил читать газету. Вечером собрал моё шмотьё и ноут в сумку и сказал мне, чтобы я проваливал, потому что гомики в этом доме никому не нужны.       Будто я сам выбирал всё это.       Все вокруг, конечно, всё понимают, но в нашей стране до сих пор нельзя никому показывать, что ты не такой как все. Что твоя отметина — имя человека того же пола, что и ты. Ориентацию нам выбирают эволюция и генетика, а парочку — непонятно что, но даже несмотря на это люди умудряются шипеть тебе вслед. К тому же, я понятия не имел, как на меня отреагирует этот Алень.       Блядский Алень, пишущий готическим шрифтом.       Сука. Ёбаная тварь.       Когда я первую ночь мёрз под мостом, потому что не смог найти себе квартиру, я вытащил школьную тетрадку и написал в ней:       Что я сделаю когда его встречу       – Сломаю ему руку за буквы       – Выкину его родителей с высоты       Родители виноваты. Виноваты во всём. Кому вообще в голову могло прийти назвать ребёнка Аленем, когда все мы вокруг ходим с чьими-то именами на своих тушках?       – Сожгу дом его родителей       – Станцую на могиле его родителей       Мне было семнадцать, и тогда я искренне верил, что двойное убийство с особой жестокостью, глумление над усопшими и поджог хоть как-то смирят меня с тем, что мой избранник мужчина и носит такое имя. Меня даже не беспокоило, что он после этого будет ненавидеть меня всей душой и явно не захочет любви, пока смерть не разлучит нас.       – Сделать так чтобы он меня не не навидел       А ещё я не знал насчёт любви. Честно, не знал.       – Сделать так чтобы я его не не навидел       На этом я решил остановиться. Вырвал страницу, положил к себе в карман и клятвенно пообещал выполнить всё, что написал на этой бумажке.       Эта бумажка пережила со мной поиски квартиры и работы, неоконченную учёбу в универе, ковид, который подсобил мне с ношением масок, закон про отметины, кучу рабочих статей и увольнение. Я не выполнил ни одного пункта и до сих пор не знал, хорошо это или плохо.       Нажрался я в хющо.       Бар называется «Утопленник», потому что стоит буквально на набережной. Очень иронично. Я мог бы добавить ему маскота простым прыжком в воду, но решил, что в таком случае я просто зря потратил деньги на хороший и не очень алкоголь.       Так что сейчас бреду по мосту. Точнее, пытаюсь. Дорога всё время извивается и меняет направления, и в какой-то момент я вообще перестаю понимать, куда мне надо. Справа на меня дует речной ветер, а слева меня обдаёт газами и бибиканьем машин, которые, почему-то, всё ещё ездят в такой час. Рука нащупывает опору, и я пытаюсь принять хотя бы вертикальное положение, потому что сам не уверен, на ногах ли я ещё или уже лежу. Бибиканье не прекращается.       — Сука, завались, — говорю я достаточно громко, потому что если это продолжится, мне всё-таки придётся вернуть алкоголь обратно на свежий воздух.       Внезапно, меня слышат, и становится тихо. И машинными газами больше не отдаёт. Отцепляюсь от того, за что зацепился, и спокойно иду дальше.       О чём я? А, да. Или нет.       Другая рука тоже нащупывает опору, только опора шевелится.       — Всё нормально?       Вскидываю глаза на опору. Первое, что вижу — чёрное пятно, которое постоянно размывается и будто ползает; я бы мог сказать больше, но фокусировка отнимает у меня последние силы.       — Или не очень? — спрашивает пятно, но на этот вопрос я не отвечаю.       Поворачиваюсь в сторону, где, предположительно, река, и едва успеваю стянуть маску, как меня тут же рвёт с моста прямо в воду. Наблюдаю, как мой ужин падает вниз. Почему-то, на нём я могу сфокусироваться.       — У-у, ёпт, — натягиваю маску обратно. — Хорошо летит, а?       — Замечательно, — откликается пятно. Чую в его голосе сарказм и какой-то странный непонятный акцент.       — Зря потратил деньги на коньяк. Или коньяк ещё остался внутри? Как думаешь?       Пятно не отвечает. Я отрываюсь от второй опоры тоже и обнаруживаю у себя в руке недопитую бутылку. Коньяк остался, и это самая хорошая мысль за последние пару часов.       — Дай-ка сюда, — пятно обретает человеческие очертания, отбирая у меня алкоголь. Теперь я могу понять, что пятно у него на лице, но оно всё ещё движется, так что на большее меня не хватает.       — Ты кто вообще? — человек с пятном покачивает моей бутылкой, что меня неимоверно раздражает. — Как зовут хоть?       Как меня зовут хоть?       — Алкаш, — слово отдаётся в голове, но не оно. — Дебил. Сраный придурок. Мелочь с комплексами. Баран. Козёл. Олень. О, точно!       Это так смешно, что я бы рассмеялся… а нет, я рассмеялся.       — Олень! — протягиваю руку человеку-пятну. — Приятно познакомиться! Помимо алкаша и дебила, я ещё и олень!       — Вряд ли олень, — человек-пятно внимательно меня осматривает. — Скорее, ещё оленёнок.       — Я не мелкий, э! — я дёргаюсь так резко, что становится ещё хуже, чем было.       В этот раз едва успеваю освободить рот.       — Я имел в виду, твои пятнышки, если что, — оправдывается человек с одним пятном, пока меня всё ещё рвёт прямо в реку.       Ветер холодит часть лица, обычно закрытую, остатки ужина отправляются на корм рыбам, а в голове не проясняется. Мысль о маскоте бара была не такой уж и плохой. К тому же коньяк я всё равно уже потерял.       Я всё, блядь, потерял.       Работу, скоро квартиру, надежды на счастливое будущее и отношения. Коньяк. Я уже говорил про коньяк? Ладно, фиг с ним с коньяком.       Куда больше меня волнует, что картинка перед моими глазами начинает мельтешить так быстро, что в какой-то момент я перестаю понимать, что вообще передо мной.       Последнее, что помню — как человек-пятно спрашивает, где я живу, а потом провал. И я даже не увидел концовку фильма и список актёров.       Голова болит пиздец. Как будто на меня кто-то ёбнулся сверху.       Прохладненько. Голове. Груди.       Почему груди?       Бутылочка. Вода. Вода, водичка, водиченька, холодненькая, минеральная, солёненькая, как же, сука, хорошо, как хорошо-то блин, главное не подавиться только, а всё остальное я переживу.       Сука, маска мешает. О, соломинка в крышечке. Загнута, чтобы не пролиться. Водичка. Смывает вкус кошачьего туалета изо рта. Водичка, прекрасная водичка моя.       Я же говорил, что наверху божок, а не Большой взрыв, потому что Большой взрыв не принёс бы мне минералочки, когда меня пердолит.       Большой взрыв не включил бы свет в комнате.       — Ты как?       Сука, как громко! Почему так громко! Выключи, нахуй, это солнце!       Свет гаснет. Спасибо, божок.       — Извини.       Рядом со мной садится не божок, но что-то очень похожее. Гладит меня по голове.       — Проснулся? Сядь, антипохмелина выпей.       Да похер, что не божок.       Когда я сажусь, с головы сваливается уже почти сухое полотенце, и та начинает работать лучше. Во всяком случае, я осознаю, что это не моя квартира, я на диване, почти голый и — что удивляет больше всего — заземлён одной ногой, чтобы не было «вертолётов». Очень много информации за короткий промежуток времени, поэтому, пока я моргаю, божок напротив успевает намешать в кружку на столике у дивана каких-то порошков и впихнуть эту кружку мне, не забыв про соломинку.       — Пей.       Я хочу сказать что-то вроде «Спасибо» и задать кучу вопросов, но из меня вырывается хриплое:       — Вас в ваших Европах учат на врачей, что ли?       Божок смеётся:       — В «наших» Англиях. Это британский акцент, если что. Нет, но у меня большой опыт справляться с последствиями пьянки. Пей давай.       Я пью. Холодненькая, чистенькая, кисленькая, как же хорошо; не хуже, чем минералочка, которая уже закончилась, и бутылку от которой божок ставит на столик.       Потом поворачивается ко мне, и я вздрагиваю.       За пятно на его лице я принял татуировку. Дерево, растущее почти у края лица, корни которого касаются губ и подбородка, а верхние ветки переходят в бровь. На одной из тонких веток, прямо под глазом, сидит птица, которая крайне неодобрительно на меня смотрит, и дело тут не только в похмелье. Я хочу сказать «вау», но из меня снова вырывается:       — Как тебе ещё морду не набили?       — А за что? — спрашивает божок-татушка. — Моё лицо, что хочу, то и делаю с ним. Мне больше интересно, как с тебя ещё твою маску не стянули, Оленёнок.       Это из-за пятен, понимаю я, но всё равно успеваю вздрогнуть и потянуться к лицу. Божок-татушка тут же вскидывает руки, словно защищаясь:       — Я её не снимал, не парься, — а потом добавляет, когда я уже, вроде бы, успокаиваюсь: — Хотел посмотреть, когда ты сам её стянул, но ты не дал.       Рано, блядь, успокоился.       Я моргаю. Моргаю ещё раз. Моргаю очень многозначительно.       Божок-татушка, кажется, меня понимает.       — Что последнее ты помнишь?       — Ну, — умственная деятельность вновь заставляет мою голову болеть, — я блевал с моста. Дважды. И… типа, всё.       — О-о, — тянет божок-татушка. — О-о-о-о, — повторяет, качая головой. — Ого-о-о-о, — всё никак не может успокоиться, а потом начинает смеяться.       Не ржать — но смеяться громко. При этом, от его смеха голова у меня не болит; напротив, он попадает в такт моего похмелья, и мне становится чуточку легче.       Отсмеявшись, божок-татушка протягивает мне руку.       — Алексей. Можно просто Аля. А тебя как зовут, Оленёнок? Ты столько раз повторял, что ты олень, что я устал тебя поправлять.       — Дмитрий, — пожимаю его руку несмело, но серьёзно. — Можно просто Димой.       Аля многозначительно кивает.       А потом я узнаю о себе очень много нового.       Итак, началось всё с машины. Когда Аля устал спрашивать, где я живу, он решил, что лучшим вариантом будет отвезти меня к себе, пока меня кто-нибудь не сбил, или пока я сам не кинулся под авто. Как раз в этой машине я вспомнил, что, помимо бутылки с коньяком, у меня ещё был рюкзак, и вот как раз бутылку коньяка мне нужно было оставить в баре, а не наоборот. Так что мы вернули коньяк в бар, а там отдали мой рюкзак, с которым я в обнимку доехал до почти центра города и поднялся на тринадцатый этаж, не выпуская его из рук.       — Реально тринадцатый? — спрашиваю я.       — Реально, — отвечает Аля. — Ты сказал, что с такой высоты тошнить прикольнее, а когда я не разрешил тебе это делать, решил просто плевать с балкона, пока я тебя оттуда не забрал.       Потом я начал плакать и на-гора выдавать историю всей своей жизни только потому, что Аля хотел забрать у меня рюкзак, чтобы поставить его в коридоре. Я не хотел ставить его в коридоре; я хотел для него, как выразился хозяин квартиры, «лучшей жизни», рассказывал про то, сколько мы пережили вместе, и умолял положить эту дрань со мной в могилу. Так что рюкзак стоит у входа в комнату, где я могу его видеть, если мне понадобится.       Потом я начал плакаться о том, что у меня сегодня случилось и предложил отсосать Але за деньги на квартиру.       На этом месте я давлюсь остатками воды.       — Ты, блядь, серьёзно?!       — Вполне, — Аля пожимает плечами. — Ты толкнул меня на диван, а я сказал, что я так не могу.       Не может, да. Поэтому я сообщил ему, что в таком случае, это будет обоюдоострая услуга — потом минут две смеялся со слова «обоюдоострая» и того, что смог выговорить его со второго всего раза — и принялся стягивать с себя одежду.       — Я пытался тебя остановить, но ты заломил мне руки и пытался связать их своей же футболкой, — он показывает мне красную полосу на своём запястье, — так что я решил успокоиться и посмотреть, что будет дальше.       — Ты пизди́шь как дышишь, — мой голос меня не слушается.       Аля ухмыляется, а потом встаёт и идёт к моему рюкзаку. Копается в нём и приносит…       О нет.       Он кладёт диктофон на столик и включает последнюю запись. Звуки, которые там записаны, подтверждают его слова и заставляют моё лицо краснеть так, что я явно похож на перчик чили больше, чем на самого себя.       — Как раз после моих слов о том, что ты с утра мне не поверишь, — поясняет Аля, — ты перестал пытаться стянуть с меня трусы и сообщил, что в таком случае, это всё надо записать для потомков, и отвлёкся, чтобы принести диктофон и даже настроить его.       Пиздец.       Потом Аля попытался сказать, что без маски мне будет удобнее, на что я его остановил, сообщив, что всё знаю и сам, плюхнулся полуголым на диван спиной к нему и таки принялся отсасывать.       Алин рассказ перемежается хлюпаньем и стонами из диктофона, и вот они как раз плохо влияют на мою головную боль; поэтому я выключаю их, едва Аля замолкает.       Сижу молча. Потом хриплю:       — Это всё?       — Ну да, — Аля дёргает одним плечом. — Ты… закончил дело, натянул маску обратно и отключился. Я, наверное, приму это как комплимент, но мне всё равно пришлось укладывать тебя на диван и «заземлять», чтобы тебе не стало плохо ночью.       Я возвращаю уже пустую кружку на столик, рядом с диктофоном.       — Что значит «закончил дело»?       Аля не выглядит смущённым, но оттягивает уголок рта, чтобы сделать такой вид.       — Ну, собственно, через пару минут после начала твоего… того, что ты делал, я решил, что тебе тоже нужна помощь; а поскольку в минетах я полный профан, в отличие от некоторых, то мне пришлось помогать тебе рукой, учитывая, что поза была как раз подходящей. Закончил ты… почти через полминуты после меня. Поэтому и уснул.       Подытожим: я приехал бухой в говно к незнакомому челу с английским акцентом, выложил ему историю всей своей жизни, отсосал, заставил подрочить, а потом ушёл в отруб.       Сука, блядь.       Надо было всё-таки прыгнуть в реку.       Я сгибаюсь пополам и рычу себе в колени. Голова начинает болеть с удвоенной силой, а в рот возвращается привкус кошачьего лотка.       Ещё водички? — интересуется Аля.       Откуда он свалился, такой, на мою голову? Или для него в порядке вещей ухаживать за пьющими парнями-проститутками? Сраная, сука, английская вежливость.       По-хорошему, сейчас надо просто извиниться, извиниться ещё раз и продолжать извиняться, пока я ищу одежду, одеваюсь и красиво ухожу из его грешной жизни, чтобы больше никогда его не видеть. Однако мне всё ещё плохо, диван всё ещё мягкий, а Аля, кажется, ждёт ответа на вопрос, потому что всё ещё молчит и участливо смотрит на меня. Так что я решаю привести в исполнение только первую часть плана.       Она проваливается, когда я пытаюсь спуститься с дивана и тут же выблёвываю только что выпитую воду в заботливо подставленный тазик.       Только потом меня прорывает словами, а не чем другим:       — Прости. Извини. Я сраный долбоёб, бля, пиздец, мне очень, нахер, стыдно.       — Мы же, вроде, договорились, что ты Оленёнок, а не долбоёб, — Але никто не сказал, что плохо глумиться над умирающими, однако его глумление даёт мне сил оставить внутри себя хотя бы кишки.       — Ладно, — выдыхаю я, когда приступ заканчивается. — Мне реально стыдно. Пиздец как стыдно. Поэтому я сейчас оденусь и уйду. Всё нормуль.       — Вообще-то, не очень, — фыркает Аля. А потом молчит. Многообещающе, но не в хорошем смысле.       Я отрываю голову от тазика и смотрю на него. У него странное выражение лица — что-то среднее между «Я прибью тебя» и «Мы станем хорошими друзьями».       — Давай посмотрим на это с моей стороны, — он откидывается на спинку дивана и скрещивает руки. — Я катался с пьяным тобой по городу, приютил дома, выслушав всё, что было у тебя на душе, выдержал твои домогательства и привёл тебя в чувство утром, то есть, сейчас. В ответ ты хочешь просто собрать вещи и уйти. Я правильно тебя понял?       Я киваю.       Аля отрывается от дивана, тянется к моему диктофону, щёлкает кнопками, и комнату вновь заполняют звуки того, о чём я не помню и не хочу вспоминать.       — Ты же понимаешь, что это не единственная запись?       Желудок у меня сжимается, и дело тут не в приступе тошноты.       Хотя и в нём тоже, так что я возвращаю остатки воды хозяину квартиры.       — И ты вряд ли хочешь, чтобы она ушла куда-нибудь за пределы этой комнаты, — говорит как раз этот хозяин, будто не замечая моего состояния.       Киваю, когда меня немного отпускает.       — У меня есть несколько дел, — произносит Аля, и в его голосе мечтательно-говёная ухмылка, — за пределами города. Но я боюсь, что одному мне не справиться, и мне нужен человек, который не будет задавать лишних вопросов, будет выполнять мои просьбы и приказы и который задолжал мне, как минимум, пару литров бензина. Я надеюсь, что я выражаюсь достаточно ясно.       Ясно. Кристально, блядь, ясно. Солнечно, как на Гавайях.       — Я тебя понял, — хриплю, пытаясь издавать только слова, а не рыгающие звуки. — Прекрасно понял. Просто скажи, что мне придётся делать.       У него снова это странное выражение лица. А потом он усмехается — злобно и незлобно одновременно.       — Пока отдыхай. Потом я скажу, что будем делать дальше.       Да, надо и вправду было прыгать вчера вечером.