Оленята

      Остаток дня я потихоньку прихожу в себя. Аля хлопочет на кухне, оставив меня в одиночестве. От нечего делать разглядываю комнату. Похоже, это гостиная в двушке, обставленная довольно лаконично. Угловой диван, ставший моим пристанищем, столик рядом; напротив — стенка с теликом, книгами и фигурками непонятных героев кино или игр. В углу у окна — компьютерный стол с ноутом на нём, в противоположном углу — ещё один шкаф, но уже побольше и закрытый.       Во что я вообще ввязался?       Ещё вчера у меня была работа, денег с которой хватало на оплату съёмной квартиры и еду, а сегодня я, безработный и будущий бомж, сижу в гостиной у странного мужика, которому отсосал прошлой ночью.       Не совсем мужика, наверно.       — Сколько тебе лет? — спрашиваю, когда Аля появляется в гостиной. У него в руках — две тарелки, из которых аппетитно пахнет, по меньшей мере, мясом, так что мой желудок заглушает почти весь мой вопрос.       — Двадцать три, — отвечает Аля, а потом говорит ещё что-то, но теперь я его не слышу, потому что буквально пожираю яичницу с беконом и специями.       Сука, как же вкусно. Особенно с похмелья.       — Татуировка тебя старит оч сильно, — замечаю уже после того, как вылизал тарелку дочиста.       — Да ладно! — усмехается он. — Она крутая! Я очень долго искал подходящий эскиз и не позволю никому оскорблять его! Давай, посмотри на неё, извинись и скажи, что был не прав!       — Не собираюсь я смотреть на твоё лицо! — огрызаюсь я.       У него красивое лицо. Но не в этом дело. Эта птица на ветке меня напрягает.       — Тебе тоже можно сделать татуировку, — Аля ест вилкой и ножом, и мне опять становится стыдно. — Мой мастер предлагал мне нарисовать жирафа на другой стороне лица, но если хочешь, я могу отдать эскиз тебе, и…       — Нет.       Звучит холодно и жёстко; я и сам не ожидал, что так могу.       Он замолкает. Доедает молча. Я тоже сижу тихо, опустив голову, и пялюсь на свои колени и руки. На левой появились новые пятна; похоже, скоро я буду белым в тёмную крапинку, а не наоборот.       — Это из-за витилиго — наконец, задаёт вопрос Аля, — ты носишь маску?       Качаю головой. Сейчас Аля не глумлив, а тактичен, поэтому снова замолкает, забирая тарелки и уходя. Я иду за ним и наблюдаю, как он моет посуду на кухне.       — Что ж, — замечает, — не хочешь говорить — не говори. Тогда вот тебе первое задание: садись за стол, бери бумагу и записывай.       — Что записывать?       — Список того, что надо купить и взять.       Мысль о записи на моём диктофоне — которую я, конечно, уже удалил — не даёт мне покоя; но я всё равно смиренно беру блокнот и карандаш, лежащие рядом с книжкой с судоку, и принимаюсь писать всё, что диктует Аля.       Взять: плед, два термоса, термосумка, набор посуды, нож, спички, зажигалка, туалетная бумага, не знаю салфетки еще наверно или как думаешь       Купить: хлеб, колбаса, сыр, соус, вино или сок посмотрим в магазине, эти штуки которые на огне жарят потом вспомню, деревянные шпажки, свечи которые большие они вообще есть в продуктовых ладно хрен с ним, лапшу и наверно чипсов       Когда я заканчиваю со списком, Аля заканчивает с посудой. Забирает у меня блокнот, а потом морщит лицо так, что становится похожим на мопса. И молчит. Наконец, начинает — аккуратно, будто разговаривает с дебилом:       — Ты расписывал… карандаш?       Сначала не понимаю, о чём он, а потом до меня доходит, как это выглядит со стороны.       — Нет. Это мой обычный почерк.       Он всё ещё морщится.       — У тебя… по две волнистые линии. В каждой линии клеток. Хотя подожди, это похоже на «В», только совсем миниатюрную… Ого. Не повезло твоей…       Выхватываю у него блокнот.       — Я всё равно всё запомнил. В крайнем случае, я свой почерк разбираю. Что дальше?       Аля всё ещё смотрит на меня с непониманием, но напряжённые морщины на лице разглаживаются. Его птица тоже как будто становится спокойной, но я стараюсь не обращать на это внимания.       — Теперь поехали в магазин, — говорит он ровно, — раз ты всё запомнил. Моя машина стоит внизу, а твои вещи сохнут на балконе. Надеюсь, твоя куртка достаточно тёплая.       Наверно. Я не знаю, что будет дальше, поэтому тоже надеюсь.       Пока я одеваюсь, Аля собирает те вещи, которые я записал в графе «Взять». По его лицу видно, что он всё ещё о чём-то думает.       — Хм, — явно для привлечения моего внимания. — То есть, это тоже были какие-то записи? Которые я достал из кармана твоей толстовки, прежде чем постирать её? Они лежат в рюкзаке, — добавляет, когда я судорожно начинаю хлопать себя по карманам.       — Спасибо, — отзываюсь коротко. — Да, это тоже записи. Список.       — Расскажешь?       — Нет.       Почему-то вновь холодным голосом. Листочек четырёхлетней давности действительно в рюкзаке, на самом верху. Я любовно оглаживаю его, прежде чем убрать обратно в карман толстовки и застегнуться полностью. Затем накидываю рюкзак на спину и, прислонившись к косяку двери, жду, пока оденется хозяин квартиры.       У него тёмные джинсы клеш, такое же тёмное худи, и тонкое, но, похоже, тёплое пальто серого цвета с синей окантовкой. Будь оно поярче, Аля смотрелся бы лучше, но кто я такой, чтобы диктовать ему, как одеваться?       Одёргиваю себя и иду в прихожую надевать кроссовки. Рядом с моими стоят почти такие же. Кроссы и пальто — странное сочетание, но теперь я уже точно приказываю себе не размышлять над чужим стилем.       К тому же, зачем я вообще над ним размышляю?       Пока мы спускаемся на лифте, и пока идём на парковку за машиной, Аля всё-таки спрашивает:       — Больная тема?       Я не отвечаю.       Он кликает брелоком, и одна из машин оживает. Я не разбираюсь в марках авто, но это что-то среднее между «Все девочки будут мои» и «Я добираюсь до дома по болоту вплавь». Закидываю рюкзак на заднее сиденье, сам забираюсь на переднее, и пока Аля выруливает, всё же отвечаю:       — Что конкретно?       Он давит на газ, и мы едем непонятно куда. Скорее всего, в ближайший круглосуточный магаз, потому что на улице уже начинает темнеть.       — Не знаю. У тебя, похоже, много больных тем.       — У меня нет больных тем, — отрезаю, как будто мой голос всё никак не может оттаять. — Это что, ёбаный допрос?       Аля пожимает плечами.       — Тогда зачем ты спросил, что конкретно больная тема?       Мы выворачиваем на многополоску и уходим в почти глухую пробку. Блядь. Не то, чтобы я куда-то торопился, но перспектива сидеть в машине с работником гестапо меня не прельщает.       — Давай так, — предлагает Аля. — Три вопроса. Ты первый.       — В каком смысле?       — Задаём друг другу три вопроса, по очереди, и при этом отвечаем честно; лгать нельзя, но можно недоговаривать. Глядишь, и пробка рассосётся.       — Херня.       — Тем не менее, — он ухмыляется. — Ты едешь в машине с незнакомцем непонятно куда и даже не хочешь интересоваться этим.       Хочу, но зачем? У него на руках грёбаный компромат на меня, и это единственная, блядь, причина, по которой я ещё не открыл дверь и не вышел прямо на дороге.       С другой стороны — кто докажет, что это мои звуки? Ну, на записи.       С третьей — …       — Ладно, хер с тобой. Куда мы едем, и почему я здесь?       Аля снова ухмыляется.       — Это два вопроса. Но раз тебе так не нравится здесь находиться, я закрою на это глаза, — справа от нас появляется место, и он с удивительной лёгкостью перестраивается. — У меня есть кое-какие дела, связанные… — он внезапно вздыхает. — …с моими родителями. И мне нужна интересная компания, а судя по тому, как ты вчера себя вёл, с тобой будет забавно.       — Тебе весело с пьяными людьми?       — Ты тратишь вопросы игры на это?       — Серьёзно? Ладно, снова хер с тобой. Твоя очередь.       — Хорошо, — мы немного продвигаемся дальше. — Что у тебя под маской?       Ясно; пока я ходил вокруг да около, он решил сразу начать с козырей.       Я сползаю ниже, почти укладываясь на сиденье. В ящичке под панелью лежит ещё одна книжка с судоку, маленькая аптечка и бутылочка воды. Аля, однако, меня не торопит.       — То, что портит мне жизнь.       — Хм, это шрамы? Прыщи или бородавки? Или что?       — Это уже четвёртый вопрос.       — Не-а, — он подрезает какого-то чувака на ржавой колымаге, и теперь мы почти выбрались из этого затора, — это всё уточнения, так что не радуйся раньше времени.       Что ему сказать?       — Там отметина.       Даже со своего места я вижу, как он удивлённо вскидывает бровь, из-за чего дерево, кажется, волнуется.       — Метка? Имя твоей пары? И что в этом такого?       — То, что я сказал. Она портит мне жизнь. Он портит мне жизнь.       — Неужели…       — Ты превысил лимит. Сейчас моя очередь.       Я дёргаю на себя кондиционер; не знаю, почему — от странных вопросов или просто потому, что надо расстегнуться — но мне становится жарко.       — Мы что, сейчас едем к твоим родителям?       — …почти.       Поворот, и мы вырываемся на свободу. Я знаю, что продуктовый есть недалеко отсюда, но Аля, кажется, едет в гипер, который стоит почти на краю города.       — У них были… некоторые желания, которые я не успел выполнить для них.       — Которые ты… Оу. Извини.       — Не переживай. Это не так важно.       Я сползаю совсем низко. Мне вообще перестаёт нравиться то, что происходит.       Но, почему-то, кажется, что вот прямо сейчас я не могу всё бросить и уйти. Хотя бы потому, что мы едем достаточно быстро, чтобы я покалечился, выпрыгивая из машины.       — Какие у тебя отношения с частью твоей души?       Вопрос застаёт меня врасплох, и я чуть ли не подпрыгиваю из сидячего положения.       — …э-э, с кем?       Аля снова усмехается.       — Здесь никто не использует такие обороты, да? Хорошо, выражусь по-другому: с тем, чьё имя у тебя… на лице, получается.       Отношения?       — Я его ненавижу.       Он замедляет машину, хотя до светофора ещё далеко.       — Что случилось?       Что случилось? Ты, блядь, ещё спрашиваешь, что случилось? То, что я хожу, никому не показывая своё лицо, разве не наводит тебя на мысль, что это всё пиздец как невесело?       — Я же сказал: он портит мне жизнь. У него тупое имя. А-а-абсолютно тупейшее имя, с которым я не могу показаться на людях, потому что мне тупо стыдно. Тупое имя, на самом деле, меньшее из зол, но оно ещё и написано таким же тупейшим почерком! То есть, мало того, что он вынуждает меня ходить с этой штукой на лице, так он ещё и решил писать готикой, чтобы мне вообще, блядь, было стыдно!..       Спохватившись, разжимаю пальцы. На ладонях следы от ногтей. Кладу руки на колени ладонями вверх, чтобы снова не сорваться.       Я, кажется, говорил громко, потому что теперь тишина почти оглушает. Аля ведёт машину медленно, и мне хочется думать, что это потому, что мы уже недалеко, а не потому, что я…       Я не веду себя отвратительно. Он спросил — я ответил, так что тут не к чему придраться.       Теперь мой вопрос, но вместо того, чтобы подумать, я повторяю вопрос Али:       — А у тебя какие отношения? Ну, с — как ты сказал? — частью твоей души?       Аля, кажется, оживляется.       — О, это очень интересно, — а потом мы съезжаем и паркуемся около гигантского продуктового магазина, — она меня тоже ненавидит.       Я смотрю на него. Так долго и пристально, что он, кажется, смущается и выцепляет из-за ушей волосы, будто пытается закрыться от меня.       — А что случилось?       — Ну, — Аля пожимает плечами, — мы с ней встретились, а когда поняли, кем друг другу являемся, она почти сразу это заявила. Не словами, но… Её поведение по отношению ко мне… Это сразу заметно. Поэтому я решил, что не буду лезть в её жизнь, дам ей свободу, и если вдруг… Если её отношение ко мне изменится, то… Я готов сделать так, чтобы наши отношения хотя бы появились, что уж говорить о продвижении вперёд, так что… Посмотрим, что будет дальше.       Первый раз слышу от него обрывистую речь, даже несмотря на то, что мы знакомы всего второй день; похоже, чем больше он делает перерывы между словами, тем больше волнуется.       Похоже, не только для меня это… некомфортно.       А потом он поворачивает голову и смотрит на меня. Так же пристально, как я на него до этого, и чёрт возьми, это на самом деле напрягает.       — Третий вопрос, — он снова делает паузу. — Тебя не смущают твои пятнышки, хотя многие не самые умные люди, как минимум, показывают на тебя пальцем. Тебя не смущает то, что часть твоей души мужчина: я слышал слово «он» в твоих ответах. Это естественно и нормально. Так почему же тебя смущает то, какое имя и каким почерком ты носишь на себе, хотя всё это мелочи, которые абсолютно ничего не значат, а, Оленёнок?       Не дав мне даже открыть рот, он отстёгивается и выходит из машины.       Будто его больше волновало не то, что я отвечу, а то, что он вообще задаст этот вопрос.       По магазу мы бродим отдельно, хотя иногда и пересекаемся. Я набираю себе немного того, немного сего, а Аля идёт по списку, попутно забрасывая в тележку вообще левые вещи.       — Зачем одеяло?       — Потому что я не помню, что было в списке.       — Уел. Слово «маршмеллоу» ты, похоже, тоже не помнишь.       — Тоже уел. Я знаю, что такое маршмеллоу, но я думал, эти штуки называются по-другому; перепутал с обычным зефиром.       Потом мы проходим по ряду с рыбой, и я, не удержавшись, забрасываю себе пачку крабовых палочек. Аля усмехается, но никак это не комментирует.       — И сколько ты в России?       — Полгода. Вступал в наследство, оформлял документы и работал почти без выходных, чтобы не задумываться ни о чём.       — И скоро уедешь?       — Не знаю. На самом деле, я подумываю остаться здесь. Тут забавно.       — Тебя послушать, так всё вокруг «забавно».       — Вообще, да. Хотя, кажется, мало кто из тех, кто здесь живёт, понимает значение слова «забавно».       — Это разве не просто прикольная рифма к слову «говно»?       — Ладно, пока ты побеждаешь.       Потом Аля закидывает в тележку две зубные щётки и зубную пасту, и всё происходящее становится слишком странным.       — Вообще, в Англии я только учился, причём последний год закончил почти онлайн, а все каникулы проводил дома; так что не делай из меня какого-то совсем денди.       — Ясно; а зачем щётки?       — Кажется, ты обещал не задавать лишних вопросов?       — Просто скажу сразу: у меня есть связи, если что. Да и стирать отпечатки пальцев зубной щёткой очень тяжело.       Аля смеётся — кажется, в первый раз после того, как задал мне тот вопрос. На который я так и не ответил.       — У нас довольно длинный маршрут, так что возвращаться домой не получится. Я не большой фанат даже ночёвок в машине, а уж просыпаться там с нечищеными зубами вообще не горю желанием.       — И после этого ты не денди.       — Считай, что это прикольная рифма к слову «пендель».       — У-у, кажется, кто-то сравнял счёт.       Меня понемногу отпускает. Мы болтаем как старые знакомые, дурачась и веселясь, и в какой-то момент мне начинает казаться, что я вполне неплохо провожу время.       Хотя над парой вещей всё же задумываюсь. Некоторые вокруг действительно показывают на мои пятна, и меня это действительно не смущает. Но одно дело пятна, а другое…       У меня нет комплексов. Это просто недоразумение.       Я сам порчу себе остаток дня.       Аля платит за покупки, и мы идём обратно к машине и принимаемся грузить всё в багажник. Было бы проще, не мешай там коробка размером с чайник.       — Что это вообще?       — Вот это точно немного лишний вопрос. Во всяком случае, пока.       — Извини.       Аля хочет и не хочет рассказывать об этом. Впрочем, я не он, и провокационных вопросов не задаю. Просто отодвигаю коробку и продолжаю паковаться.       — Это ты извини.       За что?       Мы действительно далеко едем: за окном уже совсем темно, и мои глаза почти слипаются. Я изо всех сил держу их открытыми, наблюдая за пейзажем, но поля и леса вокруг, наоборот, усыпляют меня ещё сильнее.       Когда за окном начинают мелькать белые точки, я не удивляюсь. В конце концов, если Аля не выполнял желания родителей тогда, то должен выполнить сейчас. Хотя ночью кладбище действительно смотрится жутко, и даже несмотря на то, что призраков не существует, а я сижу в тёплой машине, атмосфера вокруг как в фильмах ужасов.       — Гроб на колёсиках нашёл въезд, наконец-то, — замечает Аля, сворачивая, и мой внезапный гиенистый смех звучит так громко, что мне стыдно.       Будет, что внукам рассказать.       Вокруг сосны и ели, их иголки на земле глушат любые шаги. Кладбище освещено фонарями, и они даже не мигают, как в настоящих хоррорах. Мы идём вперёд, но если я — с интересом оглядываясь по сторонам, то Аля — будто пробираясь сквозь чащу, которой перед ним нет и в помине.       — Расскажи мне.       Говорит ли во мне ещё не умерший журналист или простое любопытство — не знаю. Может быть, это даже желание посочувствовать.       Он пожимает плечами и поправляет лямку сумки, которую несёт.       — Мама долго болела. Я мотался домой даже чаще, чем обычно, и каждый раз говорил, что всё брошу и останусь здесь; но она отговаривала, объясняя тем, что так у неё хватает сил каждый раз дожидаться моего приезда.       Он поворачивает, и я бесшумной тенью следую за ним.       — Но всё же не дождалась. У меня тогда были экзамены, после которых я почти сразу гнал на самолёт, но…       Я его не тороплю.       — Немного не хватило. Буквально те часы, которые я провёл, отвечая на вопросы старых английских пердунов.       Аля судорожно вздыхает и, наконец, останавливается. Я встаю чуть поодаль.       На фото — молодая и красивая женщина, наверно, ещё до болезни. У неё тяжёлый взгляд и менее открытая улыбка, но в остальном Аля — почти точная её копия, за исключением цвета волос. Цветы в вазе у камня пожухли, но небольшие кустики вереска, растущие на самой могиле, в полном порядке; Аля проводит по ним рукой, опуская сумку на землю, и на его пальцах — даже в темноте видно — остаётся пыльца.       Пока он ставит и зажигает свечи, я расстилаю плед, достаю два маленьких термоса и разливаю вишнёвый сок. Себе бы я плеснул что-нибудь покрепче, но неприлично пить в обществе трезвых, да и после вчерашнего вечера и ночи я не горю желанием снова стирать себе память алкоголем.       Аля садится и берёт один из термосов. Чокает его бочком о мой и отпивает.       — Я немного разнылся, — но на этот раз его улыбка не такая широкая. — Вообще, хотел приехать сюда ещё пару недель назад, но всё откладывал, сам не зная, почему.       — Ты работал.       — Да. И, — он оглядывается на памятник, — последнее время… Я знал, что она была больна, но это не отменяло того факта, что отношения между нами немного натянулись. Причём, странным образом: она пыталась отогнать меня подальше от себя, чтобы я… чтобы я не видел, как она угасает, а я, наоборот, рвался к ней… Как я уже сказал.       Он вдыхает и выдыхает.       — Они с отцом развелись, и заботилась обо мне, по большей части, мама. С отцом я тоже общался, но это общение «выходного дня» — знаешь, оно накладывает меньше… хм…       — Меньше прав, меньше ответственности? — подсказываю я.       — Да, это хорошие слова. Мама тоже была хорошей. В детстве мне казалось, что она не уделяет мне внимания, но став старше, я понимаю, что всё, что она делала, было ради меня. Бессонные ночи, работа без выходных. Потом я выиграл грант на обучение в Англии, и она делала всё, чтобы я отучился и остался там.       Аля снова вдыхает, но на этот раз задерживает дыхание, прежде чем выпустить его облачком пара.       — А потом я уехал, и буквально через полгода она сообщила, что…       Я его останавливаю. Его голос и до этого звучал тяжело, а последнее предложение, кажется, вообще начало пригибать его к земле.       Мы сидим и пьём сок из термосов; я периодически шоркаю соломинкой о железное дно, а Аля щёлкает пальцами по крышке. Где-то вдалеке ухает сова или какая-то другая похожая птица.       — Мои родители выгнали меня из дома, когда у меня на лице появилось мужское имя, — говорю я. — Когда я уже учился, мама позвонила мне один раз, не больше. Сказала, мол, отец спрашивает, не помер ли я там ещё, чтобы можно было вернуть мою долю в квартире. Я рассмеялся и повесил трубку.       Я делаю глоток.       — Извини, это, конечно, не лучшая история для сегодняшнего обсуждения. Просто твоя мама тебя действительно любила. Мои меня, может, тоже, но моя врождённая «заднеприводность» загубила всё это на корню, — я поспешно отставляю термос и поднимаю руки, будто сдаваясь. — Всё, я закончил. Давай снова вернёмся к тебе.       Аля молчит, и его улыбка на этот раз едва заметна — но всё же есть.       — Мама танцевала, как профи, — он снова отпивает, — и мы обычно танцевали вместе. Конечно, последние несколько танцев я ей задолжал, очень сильно. В том числе и… Сложно определить, какой танец был последним… Не в плане того, что больше мы не танцевали, а… Самый последний.       Он молчит снова, а потом спрашивает:       — Не потанцуешь со мной?       Пару дней назад я бы сказал, что он чокнулся, но сейчас я устал, хочу спать, а Аля выглядит слишком грустным и одиноким. Поэтому я пожимаю плечами:       — Если твоя мама не убьёт меня молнией с небес, потому что танцую я плохо.       Улыбка Али становится чуточку шире. Он достаёт телефон из кармана и принимается что-то листать. Наконец, включает музыку, кладёт телефон на плед, поднимается и протягивает мне руку.       — О, испанский? — я хватаюсь за его ладонь и поднимаюсь. — Это твоя идея, или у твоей мамы был интересный вкус?       — Второе, — Аля, наконец-то, усмехается, — Это одна из современных, которая ей нравилась. Я в этом ничего не понимаю, хотя искренне пытался как-то учить этот язык.       Почему-то мне становится весело. Я отпускаю его руку, а затем, когда он удивлённо поднимает на меня взгляд, поднимаю руки вверх и тихо хлопаю в ладоши.       — Soy caminante en camisa tejana, — протягиваю ему ладонь, — Sigo por el rumbo voy persiguiendo al sol, — когда он её берёт, хватаю и тяну на себя, — Subo el río a contra corriente, — снова поднимаю руки вверх и начинаю двигаться, — Nadie me detiene voy persiguiendo al sol, — и он, наконец-то, понимает.       Это не парный танец, но совместный, и Аля двигается синхронно со мной, но при этом сам по себе. Он танцует лучше, и, кажется, с каждым движением отпускает всё, что в нём накопилось со времени смерти его матери. Похоже, мне удалось реабилитироваться после вчерашнего, потому что когда наши взгляды пересекаются, помимо тонких светлых дорожек слёз я вижу удивлённое восхищение в его глазах.       Мне нужна была встряска. И даже несмотря на то, что я тяжело дышу, когда всё же плюхаюсь обратно на плед, а также то, что маска намокла от пота и неприятно липнет к лицу, я чувствую себя отдохнувшим.       Como persiguiendo el sol.       Аля опускается напротив.       — Воу, — потом молчит; уголки его губ тоже тянутся вниз, но, похоже, он просто тоже устал. — Ты знаешь испанский?       — Учил в универе. Английский это слишком банально. Эта песня была одной из тренировочных, так что её я знаю наизусть. Вообще, Альваро Солер неплох для изучения, даже несмотря на то, что это попса. Ну, хорошая попса, я имею в виду.       — Скажи что-нибудь на испанском, — не просит Аля, а требует, и я усмехаюсь.       Отворачиваю лицо, чтобы всё-таки отжать маску, а потом возвращаюсь обратно. Почёсываю подбородок, будто задумываюсь.       — Mis manchas son parte de mi, — говорю осторожно, пытаясь вспомнить слова, которые почти забыл. — lo sé. Pero el nombre que está escrito en mi cara… Está fuera de mi mundo. Es el nombre de otra persona.       — Звучит грустно, — наконец, признаётся Аля, и хотя я вижу, что он не понял ни слова, на его лице теперь совсем нет улыбки.       Мы сидим ещё немного — до тех пор, пока не становится совсем холодно, и сок, даже в термосах, не начинает остывать слишком сильно. Аля включает ещё пару песен, но теперь тише, молчит, смеётся невпопад, и я иногда ему вторю, задумываясь о том, как только что ответил на вопрос.       Это чужое имя.       Я никогда не воспринимал его как часть себя.       У меня…       На самом деле, это даже дико. Люди, думающие о том, как назвать своего ребёнка, чтобы другой человек, на чьей коже рано или поздно появится это имя, принял его как часть себя. Разве не в этом суть? Даже если ты думаешь о себе больше, чем о других, разве не?..       Но…       Это всё ещё звучит как блядская насмешка. Почему-то никто из моих знакомых не называет детей именами животных; и тут дело даже не в отметине на другом человеке, а в том, что твоему ребёнку придётся жить с плодом твоей фантазии. Ни у кого из них метки не было на лице. И…       Я не хочу показывать своё грёбаное лицо.       Где его отметина?       Аля потирает глаза пальцами.       — Я вымотался, если честно…       — Тогда я надеюсь, ты знаешь, как опускаются задние сиденья в твоей машине, — я поднимаюсь первым, и на этот раз он держится за меня, чтобы встать.       Теперь я собираю вещи, а Аля тушит свечи, но оставляет их у холодного камня. Пока мы идём обратно, подсвечивая себе дорогу телефонами, потому что фонари потухли, птицы всё ещё кричат в ветвях. Спать хочется так сильно, что меня уже не пугают ни могилы, ни фонари, ни шумы; и если бы сейчас из какой-нибудь ямы выползла бы какая-нибудь хтонь, я бы просто рассмеялся и рассказал ей анекдот про «Ночью можно, а днём, будьте добры, сидите у себя».       Я поливаю траву у входа на кладбище, пока Аля раскладывает сиденья и трамбует большую часть вещей из багажника, чтобы можно было хотя бы вытянуть ноги. Потом он поливает другой участок травы, пока я цепляю телефоны к зарядке и возвращаю обратно плед, предварительно отряхнув его от иголок.       Взять в магазине одеяло было прекрасной идеей. Замечательной идеей. Лучшей идеей, блядь, особенно учитывая, что оно ещё и двуспальное. Пока я кутаюсь в кусок одеяла, плед и куртку в своём углу, Аля лежит, смотрит в потолок машины и, кажется, вообще не мёрзнет.       Наконец, отмирает и тоже начинает гнездиться, пытаясь собрать вокруг себя как можно больше тепла. Перестаёт вошкаться, но всё ещё смотрит в потолок. Впрочем, ненадолго бросает на меня взгляд и говорит:       — Не снимешь?       — Нет, — но в этот раз мой голос звучит теплее, чем воздух вокруг нас.       Я провожу пальцем по краю маски.       Нет.       Мои пятнышки принадлежат мне. Моя маска тоже мне принадлежит.       Аля пожимает плечами, случайно разматывает свою шаурму из одеял и пледа и с тихой руганью начинает заматываться обратно. Потом говорит:       — Спокойной ночи, Оленёнок.       — Спокойной ночи, — бормочу я, и едва он перестаёт двигаться, меня выкидывает в сон.