Оленята

      Когда я просыпаюсь, на улице уже светло и куда теплее. Вылезать из-под одеяла всё равно не хочется, но придётся, иначе я испорчу обивку машины.       Свежий воздух встречает меня запахами смолы. Пока никто не видит, я снимаю маску и дышу нормально хотя бы пару минут.       Затем возвращаюсь внутрь. Моя прогулка разбудила Алю. Впрочем, «разбудила» — сильно сказано: он пытается открыть глаза, а они пытаются этому сопротивляться.       — …утра? — на всякий случай, говорю я.       Он заворачивается обратно в свой комок одеял и делает вид, что меня не существует. На часах почти одиннадцать, и все приличные люди в это время уже встают.       — Ты же у нас приличный человек, да? Кто вчера говорил, что не может без утреннего умывания? Даже купил для этого щётки? Давай, подъём.       Аля бурчит что-то неразборчивое, но всё-таки выпутывается — растрёпанный, пытающийся проснуться и вообще осознать, где он и что происходит.       — Кофе, — говорит хрипло, — мы забыли про кофе. Я забыл про кофе.       — Прекрасно, — я открываю двери машины, впуская прохладу. — Теперь у тебя появился смысл жизни.       Пока я убираю плед с одеялом и пытаюсь собрать сиденья, Аля, прислонившись к передним дверям машины, бормочет «Кофе, кофе, кофе», почти не замолкая. Ему не помогает даже проветриться, потому что когда мы, почистив зубы — я, в отличие от него, просто жевал пасту — возвращаемся в машину, он кладёт голову на руль и разочарованно стонет.       — Надо найти кофе, иначе я не выживу.       — У-у, наркоман ёбаный, — тяну я, пародируя старческий голос. — Тебе вести машину, так что воскресай быстрее. Поехали, поищем кафешку дальнобоев; их должно быть полно вокруг основной дороги.       Пока мы выезжаем с кладбища, я пытаюсь что-нибудь придумать, чтобы не заставить Алю клевать носом прямо во время поездки.       — Эй, ну же, не спи! Хочешь анекдоты? Могу даже в чёрный юмор. Хочешь кучу дурацких фактов? Знаешь, что такое пипидастр и когда он возник?       — Я попробую угадать, — он всё ещё никакой, но машину ведёт ровно, — ты работал копирайтером?       — Ага, а как догадался?       — По дурацким фактам, — Аля зевает так, что, кажется, готов вывернуть себе челюсть. — Нам сейчас на север, и я очень надеюсь, что там будет кофе. Что интересного ты знаешь про кофе? Может быть, это меня тоже взбодрит.       Статьи про кофе я не писал. Но очень благодарен французскому агроному Антуану-Огюсту Пармантье, с подачи которого и началось проникновение картофеля в провинции Франции, и статью о котором я отправил в онлайн-универ на журфак в качестве вступительного экзамена.       — И тебя приняли?       — Ага. Я сидел дома и учил всякую фигню, а на стрессиях выливал на лицо пол-литра тональника перед каждой парой, чтобы нормально болтать с преподами. А потом вуз не прошёл аккредитацию, и так мы все остались без диплома.       — Можно же было что-то решить? Где-то доучиться?       — Ага, но мне было лень. Я к тому времени уже работал, и даже по специальности. Онлайн-журнал «Обовсем.ру» — знаешь его? В наших кругах мы называли его «Обос.ру», потому что, по большей части, именно это делала наша начальница на каждую нашу статью.       Аля смеётся, но его смех звучит как из плохо настроенного приёмника.       — А почему уволился?       — Она и выгнала. Я написал статью, в которой обосрал одну пафосную компанию, а она, видимо, обиделась на что-то. Либо надо было написать по-другому, либо я отнял у неё работу по выискиванию всякого дерьма в других.       — Забавно. А я музеевед. Обычно веду лекции онлайн, но сейчас взял перерыв. Звучит легко, но по факту это куча истории, философии, литературы, а также всего этого в пропорциях — история литературы, философия истории. А ещё меня уже тошнит от современного искусства, потому что я искренне пытался…       Аля видит кафешку и сворачивает с дороги так резко, что я чуть не бряцаю о стекло.       — …хоть что-нибудь да понять, — продолжает он как ни в чём не бывало, — но не всегда это работает.       Когда мы вылезаем из машины, Аля теряет остатки заряда и вновь начинает кофейную мантру. Мои разговоры резко перестают помогать, но хотя бы до кафе он идёт своим ходом; если бы мне пришлось его тащить, это выглядело бы крайне странно.       Зайдя внутрь, Аля плюхается на стул у ближайшего свободного столика и, кажется, снова засыпает, а я иду к стойке делать заказ. Девчонка за стойкой косится на моё лицо и максимально брезгливо протягивает мне терминал, но меня это нисколько не колышет.       Я вижу у неё на ладони имя неказистым почерком и размышляю, какую судьбу она встретит. Наверно, брутального и небритого дальнобойщика, который будет бросать её на несколько недель одну дома, а в поездках либо мечтать о том, как вернётся к ней, либо трахать придорожных шлюх. А может, сюда так же, как и мы завернёт принц на белом коне — кто знает. А может, она вообще не ищет свою судьбу — живёт одним днём и даже не думает о том, что где-то есть человек, на ладони которого написано её имя.       Возвращаюсь к столику и ставлю на него кружку. Аля просыпается почти мгновенно; похоже, что реагирует на запах.       — Будь ты счастлив, — произносит, хватает кружку и выхлёстывает горячий кофе буквально в пару глотков.       — Звучит как проклятие, — замечаю я, садясь. — Зато теперь ты не похож на китайца. Минут через десять будет яичница.       — Теперь я похож на человека, которому хочется жить, — Аля возвращает кружку на стол и трёт глаза, — хотя по вкусу это было «оно», а не «он»; но я вряд ли имею право выбирать в таких условиях. Я уже говорил, что ненавижу поездки? Уф-ф-ф…       — Кстати, куда мы отправимся теперь? У нас появятся три картинки внизу экрана, как в «Даше-следопыте»?       — Не знаю. У тебя пока обзор лучше, чем у меня, потому что я ещё недостаточно бодр, так что поищи где-нибудь обезьянку в красных сапожках.       — Тут сидит толпа мужчин, у которых бицепсы размером с мою голову; ты уверен, что мне стоит называть их «обезьянками»?       Приносят яичницу. Она на вкус тоже как «оно», и единственное, на что я надеюсь, — что мы не засядем потом в каких-нибудь кустах, высирая кишки и молясь, чтобы нас наконец-то пристрелили. Однако да, выбирать не приходится, да и к концу порции я начинаю получать удовольствие хотя бы от того, что в моём желудке наконец-то еда.       — Вообще, — говорит Аля, накалывая на вилку куски чего-то мясного, — мне нужно закончить то, что я собирался делать перед тем, как встретить тебя на мосту. Не знаю, смутит тебя или нет, но я ездил в крематорий в соседнем городе и как раз возвращался оттуда, когда заметил, что ты искренне пытаешься самоубиться.       Я пожимаю плечами.       — Не уверен, что у меня это получилось бы.       — Ты даже не удивляешься.       — Чему? Твоей поездке в крематорий? Или хочешь шутку про евреев?       Аля тоже пожимает плечами.       — Я ездил туда за прахом отца. Его… вообще, прощание было как раз полгода назад, и всё это время урна стояла у них; но я решил, что это не то, чего… мне бы хотелось, поэтому съездил за ней и привёз домой. Думаю, развеять прах и по-настоящему попрощаться будет неплохой идеей.       Я перестаю есть.       — Мы… сделаем это сейчас?       — Вообще, знаешь небольшой горный пик, с которого открывается вид на реку и леса? До него, правда, километров двести–двести пятьдесят, но мы должны успеть добраться до вечера, и…       — Нет. Ты не понял, — я откладываю вилку. — То есть, э-э-э… у тебя… урна. С останками. Твоего отца. Сейчас. В машине?       — Та коробка в багажнике, которая вчера тебе помешала. Урна внутри.       Я бросаю локти на стол и со стуком опускаю на них голову.       — Вот это, блядь, меня смутит.       Когда мы танцевали вчера, меня не волновало, что гипотетическая мёртвая женщина смотрит на нас и улыбается; но, как оказалось, мы вторые сутки путешествуем с останками мёртвого мужика, которые могли просыпаться, разлететься и ещё много всякой херни. То есть, блядь, вот что меня беспокоит — то, каким странным образом Аля относится к похоронным обрядам, и какого хера я всё ещё не бросил всю эту херобору и не уехал домой на ближайшем грузовике.       Затем вспоминаю. Ну бля.       Урна с останками мёртвого мужика.       Аля бьёт меня ложкой по лбу.       — У тебя очень долго всё перезагружается. Я сам понимаю, насколько это дико, но мне казалось, ты к этому отнесёшься проще, Оленёнок.       Я поднимаю голову.       Прах мёртвого чужого отца.       Что ж, мы должны приехать в ебеня, взобраться на гору и просто… выкинуть его там. Звучит не так уж сложно и вполне нормально.       — Да не, всё ок. Просто решаю, что более уместно — шутки про евреев или шутки про Донни.       Он снова бьёт меня по лбу — на этот раз вилкой; но по едва заметной кривой ухмылке я понимаю, что палку я всё же не перегнул.       Мы едем без навигатора, но Аля, похоже, точно знает, куда нам нужно. Или действует интуитивно; но мне вообще всё равно, если честно. За окном пролетают деревушки, склады, леса, поля — типичная, в общем-то, картина, и скоро меня начинает клонить в сон.       — Ещё одна игра? — предлагает Аля. — Вчера это были пять вопросов, а сегодня... хм… пусть это будут пять фактов о тебе, которые я ещё не знаю.       Я хмыкаю.       — Я могу перечислить пять белых пятнышек, которые ты не видел.       Он усмехается.       — Нет, это не так работает. Ладно, тогда я начну, — на время замолкает, когда мы проезжаем мост, на котором слишком много машин. — Факт первый: как бы это ни звучало, мне нравятся Modern Talking и Gorky Park.       — Факт первый: мне тоже нравится Gorky Park и при этом кажется, что ты мне нагло врёшь и не знаешь ни одной песни, кроме «Москва вызывает».       Аля не смеётся, а даже хихикает. Потом барабанит пальцами по рулю.       — Факт второй: я не люблю блокировки телефонных экранов. Подключи мой телефон по блютузу к плееру.       Когда я это делаю, он отвлекается, пока мы стоим в небольшом заторе, бегает пальцами по экрану и, наконец, включает. Да, это Парк Горького.       — It was a long long ride, — начинает он, покачивая головой, — Across the desert in my head; It was a long long fight…       — Between I want and what I had, — подхватываю я, усмехаясь, мол, ладно, уел. — It was a long long night…       Мы горланим песни так, что, кажется, водители соседних машин оборачиваются на нас, но меня это не беспокоит. Ехать непонятно куда под музыку, особенно под хорошую — довольно неплохое занятие, если подумать.       — Факт второй, — говорю я, когда начинает играть уже другая музыка, и Аля выключает её и отцепляет телефон, — до сегодняшнего дня я не знал, что мне нравится долго ехать на машине, особенно под Gorky Park.       — Факт третий: мне вот не нравится долго ездить на машине, но ради музыки я готов стерпеть, в этом ты прав.       — Э, нет: про то, что ты не любишь поездки, я уже знаю, так что это не считается. Факт четвёртый: обычно я сова и встаю в двенадцать, а ложусь часа в два ночи. И сразу факт пятый: мне нужно десять часов, чтобы выспаться, иначе я похож на мандрагору.       — Мне казалось, сегодня мы спали меньше.       — Я не считал, но, похоже, где-то около десяти, как раз.       — Что ж, ладно. Факт третий: я, скорее, попугай; то есть, работаю, когда работается, и сплю, когда спится. Факт четвёртый: из-за своей учёбы я побывал во всех музеях в радиусе километров ста от своего университета. Факт пятый: я хреново ориентируюсь по дорожным указателям, так что давай-ка остановимся, и я поставлю навигатор.       Мы действительно останавливаемся, а заодно поливаем маленькие ёлочки в подлеске. Пока Аля возится с навигатором, я достаю из багажника пачку чипсов и немного зависаю, смотря на коробку.       Потом, подумав, салютую ей, потому что действительно не знаю, что ещё можно делать; а так хоть на меня никто не обидится.       Аля вбивает в навигатор адрес, куда мы едем. Рядом с горами есть турпарк, и нам придётся оставить там машину и идти пешком часа два. Впрочем, я не думаю, что меня это смутит, учитывая, что прогулки я люблю. Надо было сказать об этом вместо…       — О, подожди, я пропустил третий факт!       — Я надеюсь, это то, что тебе нравятся долгие прогулки.       — Да, это оно.       — Аналогично. Я уже неплохо тебя знаю.       Мы снова движемся, но на этот раз у нас есть карта, которая советует нам, куда ехать, чтобы добраться быстрее.       — Ты не можешь знать меня так же хорошо, как я, — замечаю я, хрустя чипсами.       — Пф, — Аля протягивает руку за своей порцией. — Пять фактов, которые я знаю о тебе. Факт первый: я могу описать твою внешность с закрытыми глазами.       — Блефуешь.       Он молчит. Мы трясёмся на скорости в двадцать километров, потому что обгонять нельзя, а дальнобойщик перед нами никуда не торопится. Потом Аля продолжает:       — У тебя короткие рыжие волосы, которые лежат как попало, и зелёные, тёмные глаза. Одно большое пятнышко на левом глазу, и несколько небольших у правой брови. Дальше ты мне не показываешь. На левой руке у тебя белый указательный палец и пятнышко у мизинца; на правой — белые безымянный и мизинец и пятно у правого. На шее — маленький шрам у кадыка, и…       Я его останавливаю. Мне становится неловко. Очень, так что некоторое время мы едем в тишине.       — Я тоже могу тебя описать. Это первый факт.       — Попробуй.       Почему-то я боялся, что у меня не получится, но стоит мне закрыть глаза, и я вижу Алю так же ясно, как будто не закрывал.       — У тебя тёмные волосы, немного длиннее моих. Кончики покрашены в чёрный. Ты не брился двое суток, и твоя щетина делает тебя похожим на голливудского актёра. У тебя немного длинный прямой нос. Тёмные глаза — карие? И татуировка на правой щеке. Птица на дереве.       — О, опиши её тоже.       — Птица на дереве. Я не разглядывал её.       — Ну-у, посмотри! Она же классная!       — Не канючь. Я просто не хочу.       — Пожа-а-алуйста, Оленёнок!..       — Нет.       — Факт второй: тебе не нравится моя татуировка, — Аля обгоняет какого-то тормоза почти на повороте, и он возмущённо сигналит.       — Не «не» нравится. Просто… напрягает, что ли. Факт второй: ты немного помешался на своей татушке.       — Это самое красивое, что есть в моём лице…       — У тебя и без неё красивое, блядь, лицо! — рявкаю я.       Мы снова едем молча некоторое время. Теперь немного дольше, чем в прошлый раз.       — Факт третий: ты начинаешь материться, когда злишься или чувствуешь себя неловко или некомфортно.       — Факт третий: ты не такой уж весёлый, каким пытаешься себя показать, и явно что-то скрываешь.       — Факт четвёртый: ты комплексуешь по поводу себя. Иначе ты не зацикливался бы так ни на своём лице, ни на моей татуировке.       Снова молчание.       — Факт пятый…       — Я больше не хочу играть.       Я поджимаю колени под себя и отворачиваюсь, смотря в окно.       Мы не разговариваем всю оставшуюся дорогу.       Пока Аля платит за парковку и разбирает вещи, я иду в кафе-гостиницу на территории парка. Девчуля за стойкой считает мне двухместный номер и немного продуктов и пару других вещей, а ещё я прошу у неё позволения наполнить мой термос, и она соглашается. Его и пакет с вещами я оставляю в комнате.       Когда возвращаюсь к машине, Аля всё же нарушает молчание:       — Я с тобой не расплачусь.       — Ты платишь за бензин, и ты накормил нас в кафешке днём. Так что забей.       Он замолкает.       Идти нам долго, причём большую часть времени мы будем подниматься. У меня в рюкзаке две бутылки воды, столько же сока и один термос, в то время как у Али — пара пачек чипсов и мои крабовые палочки. И его отец, как бы странно это ни звучало.       Пока мы идём, уже начинает темнеть. Мои кроссовки не предназначены для гор, но здесь не крутой подъём, плюс к этому, я никуда не тороплюсь и примерно предполагаю, куда ставить ноги, чтобы не упасть. Але сложнее; к тому моменту, как мы останавливаемся передохнуть, он весь покрасневший и потный, а на его пальто налипла куча веточек и грязи. И он выпивает почти полбутылки воды, а это значит, что мы задержимся ещё немного.       — То, что я сказал, было правдой, — наконец, замечаю я. — Про то, что ты красивый. И про то, что зациклен, тоже.       Он кивает:       — Ты тоже зациклен. Давай остановимся на том, что мы правдиво оскорбили друг друга и забыли этот разговор.       — Ладно.       Мы поднимаемся дальше. Делаем ещё одну остановку на пути к вершине. Пока Аля пытается отдышаться, я искоса разглядываю его, но отвлекаю себя от этого дела.       — Там был… шрам. На моём лице.       Я чуть наклоняю голову.       — Большой?       — Нет, но… заметный. И я подумал, что раз люди всё равно будут пялиться, я лучше сделаю себе татуировку на пол-лица, чтобы у них хотя бы был повод пошептаться за моей спиной. Так что теперь они обсуждают «придурка с татухой на роже» а не «урода со шрамом на харе».       — Ты не урод и не придурок.       — Ты уже второй раз мне об этом говоришь; ещё немного, и я в это поверю.       Я молчу.       Когда мы добираемся до вершины, солнце уже совсем начинает садиться. Вид с горы открывается действительно потрясающий. До самого горизонта только лес и реки, и хотя я знаю, что это не так, мне хочется верить в то, что вокруг действительно не существует не только цивилизации — даже людей; есть только я и Аля, который в это время достаёт из рюкзака коробку примерно размером с чайник. Из неё — урну. Серого цвета с вензелями вместо ручек и цветком на крышке.       — Тебе нужна помощь? — спрашиваю я.       — Я не думаю, что ты захочешь этим заниматься.       — Я не об этом.       Он пожимает плечами. Подходит к краю скалы, ставит урну рядом с собой и садится, свесив ноги. Затем произносит:       — Привет, пап.       Потом начинает говорить, но это не для меня, а для самого Али.       Его отец был не самым хорошим отцом — навещал только по выходным, платил крохотные алименты и очень долгое время отказывался дать разрешение на выезд за границу. Тем не менее, они хотя бы общались: поездки в парки развлечений, кино, походы на пару дней. Он тоже навещал свою бывшую жену в больнице и начал очень много пить после её смерти. Это, похоже, его и погубило.       Где-то на середине рассказа Аля всё же открывает урну, запуская туда руку. Мелкая серая пыль просачивается через его пальцы, и её тут же уносит ветер. Аля делает это механически, и мне, почему-то, кажется, что когда прах закончится, он сам прыгнет со скалы.       Я подхожу и сажусь чуть поодаль. Этого недостаточно, чтобы помешать, но достаточно, чтобы Аля, когда закончил, нашёл мою руку и сжал её так крепко, что мои пальцы побелели ещё сильнее и заныли.       Солнце совсем падает за горизонт, только маленький его край остаётся над землёй.       — Кричи.       Он смотрит на меня.       — Что?       — Кричи. Так будет легче.       — Я не умею.       Я выпутываю свои пальцы из Алиной руки и поднимаюсь, стараясь отойти от края, чтобы не упасть с огромной верхотуры и не переломать себе всё, что только можно.       Потом приподнимаю маску снизу, набираю в грудь воздуха и кричу.       Я зациклен на своём лице. И мне не хватит духу сделать татуировку, потому что отметины невозможно перекрыть.       Я не могу принять это.       Мой крик тонет в окружающей тишине, только где-то внизу мне вторит ворона, каркая и поднимаясь и улетая куда подальше.       Я поворачиваюсь к Але.       — Я тоже не умею. Поэтому делаю так, как получается.       Я иду к дереву, под которым оставил свой рюкзак. Пока копаюсь в нём, слышу чужой крик. Он тише, но постепенно набирает обороты, и начинает звучать уже совсем на высокой ноте, прежде чем резко обрывается; его отголоски остаются висеть в воздухе, и ещё парочка ворон срывается со своего насиженного места подальше от всего этого балагана.       Когда я возвращаюсь и снова сажусь, Аля дышит так, будто ему пришлось ещё раз подняться на гору, но на этот раз без отдыха. Я протягиваю ему коробку с соком.       — Из горла.       Мы пьём, даже не чокаясь, как вчера, и он делает это как-то судорожно, почти задыхаясь. Отрывается от сока и продолжает глубоко дышать, восстанавливая дыхание.       — Легче?       Кивает.       — Тогда ещё кое-что, — я ставлю сок и ложусь прямо на землю, не обращая внимания на то, что спине холодно и жёстко. — Смотришь на небо и говоришь: «Дорогой кто-нибудь там наверху»…       — Я атеист, — хрипло замечает Аля.       — Поэтому и «кто-нибудь», — подчёркиваю я.       Некоторое время лежу молча. Аля тоже ложится рядом со мной, и теперь мы валяемся вместе, наблюдая за тем, как в небе загораются первые звёзды.       — Дорогой кто-нибудь там наверху, — начинаю я, — ты кусок говна, но ты, наверно, это знаешь и без меня. Я всю свою жизнь комплексовал из-за отметины на лице, а потом появился случайный чувак, который катает меня по всяким злачным местам, и теперь я комплексую, потому что комплексую. Спасибо тебе, блядь, большое.       Аля рядом со мной случайно прыскает себе в кулак.       — Пошёл ты нахуй, кто-нибудь там наверху, — продолжаю я. — Ты всё ещё кусок говна, даже несмотря на это. А у меня всё ещё есть план, но теперь я не могу ему следовать, потому что мне было семнадцать лет, когда я его написал; а теперь мне двадцать один, и у меня есть мозг, и написанное кажется мне грубым. Но не слишком. Но всё равно, покажи мне того, ради кого я это написал, и я посмотрю на него и только после этого решу, надо мне это или нет. На этом всё, спасибо, и всё ещё иди нахуй.       — Ты говоришь про часть своей души? — спрашивает Аля.       — Это долгая история, — отвечаю я, — и я пока не готов её рассказывать.       Он слегка наклоняет голову, будто соглашается со мной. Потом снова начинает смотреть на небо.       — Дорогой кто-нибудь там наверху, — тоже говорит, — я присоединяюсь к нелестной оценке тебя. Я планировал просто съездить на могилу мамы и развеять прах отца, но по пути мне под колёса чуть не бросился пьяный придурок в маске, и теперь он катается со мной и превращает прощание в какой-то фильм.       — Эй, — фыркаю я.       — Смею заметить, что этот фильм явно тянет на «Оскар», потому что без парня в маске это получилась бы глупая слезодавка, а так это хотя бы забавно. Местами. И переносится куда легче. Так что, дорогой кто-нибудь там наверху, хотя бы за это тебя можно поблагодарить. Спасибо. Но я всё равно атеист.       — А теперь тоже пошли его нахуй, — предлагаю я.       — Если там никого нет, то это не имеет смысла, — философски отзывается Аля, — а если всё же кто-нибудь есть, то это будет чревато последствиями.       — Ясненько. А ещё я рад, что я один из главных героев этого фильма.       Он приподнимается на локте и смотрит на меня.       — Что ж, я тоже рад, Оленёнок. Но если ты сейчас застудишь почки, то будешь тем героем, который умрёт в конце.       — У-у, я тебе что, Шон Бин?       — Нет, но всё же.       Аля поднимается и помогает подняться мне. Я забираю рюкзак, и мы начинаем спускаться вниз.       В темноте тропу почти не видно, и здесь страшнее, чем на кладбище: там вокруг были только мёртвые и хоть какие-то зачатки цивилизации, а тут деревья, камни, и кто-то крайне невесело шуршит в кустах и каркает на ветвях.       Стоит мне подумать об этом, я запинаюсь о какой-то камушек и лечу вниз пару метров, прежде чем Аля успевает меня подхватить. Мы оба плюхаемся в куст, но это лучше, чем каменный спуск по другую сторону от куста.       Некоторое время лежим и молчим.       — Живой? — спрашиваю я куда-то в чужое пальто.       — Да, — отзывается он и выкарабкивается обратно на тропу. — Спускаться проще, чем подниматься, даже несмотря на это.       — Ну да, мы хотя бы теперь стремимся вниз, а не вверх. Правда, я бы не хотел сделать это так быстро.       Аля снова прыскает в кулак, и мы опять замолкаем, до тех пор, пока внизу не начинают виднеться огни парка.       Ноги у меня ноют: прогулки прогулками, но поход по горам выбивает из колеи.       Всё, что я могу сейчас сделать — открыть дверь комнаты, скинуть рюкзак и рухнуть на ближайшую кровать прямо в куртке. Лежу так пару минут, а затем всё же пытаюсь развязать шнурки, но сверху на меня рушится ещё одна куча мала.       — Эй, иди к себе.       — Мгм, — соглашается куча мала, но с моей кровати уходить не спешит.       Его хотя бы хватило на то, чтобы снять обувь. Подумав, я скидываю свою, даже не развязав шнурки, и просто перекатываюсь на свободную часть кровати. У Али появляется возможность уйти на другое место, но он не спешит ей воспользоваться; у меня, однако, тоже появляется такая возможность, и я, однако, тоже не спешу.       Может быть, это выглядит по-гейски, но сейчас мне всё равно. Спать на одной кровати всегда лучше, чем на задних сиденьях машины, где нельзя вытянуть ноги, а в бок тебе упирается пакет из багажника. Единственное, что я стягиваю с себя куртку, а потом проделываю всё то же самое с Алей, который даже не противится расстегиванию пуговиц и стягиванию одежды.       Только спрашивает:       — То есть, ты больше его не ненавидишь?       — Кого? — пытается сообразить мой сонный мозг.       Вместо ответа он зарывается в нерасправленную постель и вырубается намертво. Вот спасибо, блядь. Теперь мне придётся думать, что я такого сказал, чем мог вызвать этот вопрос.       Долго думать не получается.       Посреди ночи я просыпаюсь от того, что половина кровати пустеет, но всё ещё лежу, пытаясь вернуть себе сон. Входная дверь открывается и закрывается, и я едва не вскакиваю, прежде чем вспомнить, что здесь один туалет на этаж, и он снаружи. Когда уже снова успокаиваюсь, дверь опять хлопает, и Аля возвращается обратно в кровать. Сейчас ему следовало бы занять свою, но он снова прибивается ко мне и, развернувшись, принимается гнездиться, чтобы лечь поудобнее.       Затем, словно что-то вспомнив во сне, разворачивается ко мне лицом, протягивает руку и дёргает мне на нос мою маску, которая сбилась, пока я спал. Потом снова отворачивается и затихает, засыпая, будто ничего не произошло.       Я лежу, не двигаясь, и сердце бухает где-то в голове. По-хорошему, сейчас мне нужно встать и уйти на другую кровать, но я никак, никак не могу заставить себя это сделать и не знаю, надо ли вообще.       Факт четвёртый: с ним творится что-то не то, и я не знаю, как правильно это описать. Со мной тоже творится что-то не то. И я тоже не знаю, как это описать.