О моей любви к тебе

      — Раз, два, три; раз, два, три; раз, два, три, — Кавех аккуратно ведёт его, тянет за руки, мимолётно подталкивает лодыжками его лодыжки, поправляя положение ног, и кружится.       Кружится, кружится, кружится.       Тигнари едва ли поспевает за ним, пытается ловить ритм в чужих шагах и звуке стука капель ливня снаружи, как и учил его Кавех не так давно, но всё равно временами путается в движениях, наступает на чужие босые ноги, постоянно извиняется и хмурится, крепче сжимая тонкию талию в ладони.       Кавех же смеётся, запрокидывая голову, выгибая красиво длинную, белую шею, откидывает назад неизбежно лезущую в глаза светлую чёлку и ярко улыбается ему в ответ, сжимая в замок их пальцы вытянутых в сторону рук, упирается другой в его плечо, нежно поглаживая видимую сквозь свободную рубашку линию ключиц.       Для Тигнари танцы — странное явление, видимое лишь на редких его появлениях на Большом базаре; и, исполняемые Нилу, — профессиональной танцовщицей, — они прекрасны и изящны, вселяющие в душу трепет и хрупкую, но искрящуюся в глубине, надежду на великое чудо.       Танцевать же самому — неловко; за годы учёбы в Академии, что отвергала любую идею развития творчества, Тигнари так и вовсе почти забыл, что это такое, хотя раньше, — дома, — не раз со смехом кружился с матерью под водопадом опадающих золотых листьев, что громко хрустели под ногами; падал в огромные кучи, когда кружилась голова и вдыхал их пряный аромат, закрыв глаза, пока мама не брала его за руки и не поднимала, не отряхивала потом с незлобным ворчанием замаравшуюся землёй одежду и застрявшие в волосах листочки, осторожно потирая в мягкой ласке стоящие торчком уши.       И Тигнари прижимался к ней, к её нежной руке, утыкался носом в шею, вдыхая родной запах и счастливо улыбался, уверенный, что так будет всегда.       Сейчас же и его матери, и отца давно нет, как и ушедшего вместе с ними ощущения безопасного домашнего очага; зато у него есть Кавех — и потенциальная возможность создания новой семьи, новой стаи, новой уверенности в себе и новом дне, которых он был так долго лишён, и Тигнари, — безмолвно признаётся он самому себе, — не может насытиться этим знанием, вертит его перед собой как лакомое угощение, до которого и хочется, и колется прикоснуться, и только прижимает Кавеха ближе к себе, зарывается носом в его кофту на груди, глубоко вдыхает запах сладких падисар и деревянной стружки, и жмурится, желая остаться в этом моменте подольше.       Кавех не возражает — только сжимает его в объятиях крепче и медленно качается из стороны в сторону, едва заметно переставляет ноги, заставляя их продолжать двигаться, и тихо что-то поёт себе под нос.       Тигнари поджимает уши к голове, тихо выдыхая тёплый воздух в чужую кожу, и улыбается нежно.       Остаётся надеяться, что в их отношениях всё будет хорошо.