Даю тебе слово

      Они ругаются с утра из-за какой-то мелочи. Уже по дороге в Нашвилл, где вроде как объявилась Горгона, когда Михаил оживленно разговаривает с Сэмом и даже не смотрит на него, Дин пытается вспомнить, что пошло не так. С сомнением доходит до вывода, что они поссорились из-за душа, который Михаил предлагал принять вместе. Это кажется такой ерундой, что Дин почти смеется. Почти. Давит тяжелый вздох, когда ощущает угрызения совести. Признает, что дело было не в душе. Палку перегнул он сам, скатившись в по-настоящему обидную грубость. Дин поджимает губы. Наблюдает, как Михаил и Сэм смеются. Вроде над какой-то шуткой. Недоумевает, как он вообще оказался в любимой Импале на заднем сидении. Злится. На то, как легко Сэм находит общий язык со всеми. Даже с архангелами. На то, как легко Михаил игнорирует его. Словно он пустое место.       В городе шумно и оживленно. Дин морщится, когда выходит из машины, которую Сэм паркует неподалеку от фешенебельного отеля. Именно в нем по их предположениям обосновалась Горгона. Сэм проходит мимо, хлопает его по плечу. Лезет в багажник. Предлагает еще раз обсудить план, поскольку Горгона существо особо опасное и нужно быть очень осторожными. Михаил активно поддерживает предложение. Злость усиливается. Дин скрипит зубами. Глотает резкую фразу о том, что Михаил может уничтожить любого монстра щелчком пальцем. Проклинает тот момент, когда согласился на просьбу Михаила принять участие в охоте. И грубо критикует или высмеивает каждую реплику Михаила, когда тот проходится с Сэмом по плану. Злится еще сильнее, когда Сэм смотрит странно, качает головой и первым идет к отелю. Ловит обжигающий взгляд Михаила.       — Даю тебе слово, Дин, — тихий голос звучит абсолютно спокойно, даже невозмутимо, но во взгляде, который жжется все сильнее с каждым мгновением, бушует буря, — что как только мы окажемся дома, я оттрахаю тебя так, что в ближайшую пару недель ты забудешь об охоте и не сможешь нормально ни сидеть, ни ходить.       Михаил разворачивается и идет следом за Сэмом. Так, словно не сказал только что ничего особенного. Тело пронзает настолько сильная дрожь возбуждения, что Дин хватается крышу Импалы, опасаясь, что ноги подведут. Чувствует, как джинсы становятся тесными. Тупо смотрит на удаляющуюся спину Михаила, который быстро нагоняет Сэма и начинает ему что-то говорить. На миг кажется, что негромкое обещание, произнесенное так, чтобы услышал он, но не кто-то еще, приснилось. Дин облизывает губы. Резко вспоминает, что слово Михаил держит всегда. Давится воздухом от вспышки страха и предвкушения. Почти хочет набрать кого-нибудь из знакомых охотников и спихнуть на них разборки с Горгоной. Или сбежать на другой материк, где будет хотя бы шанс спрятаться на какое-то время. Заставляет себя пойти к отелю.       Охоту Дин не запоминает вообще. Хотя за Горгоной приходится гоняться. Почуяв их приближение, тот прибегает к обману. Это значительно усложняет и оттягивает их победу. В бункере они оказываются поздним вечером. Грязные и вымотанные. Дин берет бутылку виски и идет к себе в комнату. Почти забывает об обещании Михаила, который соглашается на предложение Сэма выпить пива, чтобы расслабиться и отметить удачное завершение дела. Долгий душ убирает физическую усталость, а три порции виски расслабляют мозги. Дин валится на кровать и тупо смотрит в потолок. Шумно втягивает в себя воздух, когда в голову приходит мысль, что Михаил все равно придет. Потому что всегда держит слово. Глаза начинают слипаться. Дин не замечает, как проваливается в дрему.       — Какого?.. — рука взлетает для удара, когда Дин ощущает, как его вздергивают на ноги и толкают к стене с такой силой, что он больно ударяется об нее плечом. Взгляд упирается в обнаженную грудь Михаила, по которой стекают капли воды. В голову лезет мысль, что тот явно из душа, который стал камнем преткновения с утра. А потом Дин вспоминает все. Давится воздухом. Смотрит в потемневшие глаза Михаила, который медленно приближается к нему. Пытается отступить в сторону, двигаясь вдоль стены. Стискивает зубы, когда Михаил толкает его рукой в грудь, прижимает к стене и не позволяет сдвинуться с места. Цедит: — Долбаный псих. Чего ты от меня хочешь?       — Неужели ты сам не знаешь, Дин? — усмешка у Михаила опасная. Как и взгляд. — На колени.       — Не дождешься, — моментально выпаливает Дин, хотя возбуждение прошивает тело так сильно, что он готов сделать что угодно.       — Уверен? — в голосе Михаила равноценный вызов, и это окончательно отключает мозги.       Поцелуй дарит ощущение, что он падает в пропасть. Дин пытается хотя бы отвечать, не желая так легко сдаваться, но сейчас это невозможно. Михаил непоколебим, беспощаден и неумолим. Он целует так, словно желает выпить душу. Грубо ласкает, легко находя давно изученные особо чувствительные места. Дин беспомощно стонет, когда член наливается силой за считанные секунды. Тело кажется объятым пламенем. Михаил награждает агрессивными затяжными поцелуями шею. С нажимом гладит внутреннюю поверхность бедер, заставляя кусать губы, чтобы не сорваться на вой. До боли сжимает ягодицы. Терзает искусанные губы своими губами, а затем прикусывает их сам. Массирует затылок и загривок так, что Дин пытается просто не отключиться от наслаждения. Проходится вдоль позвоночника касаниями чистой силой, похожими на уколы кайфа.       — Сукин сын, — невнятно бормочет Дин. Знает, что Михаил может доводить его часами и не дать удовлетворения, пока не получит то, что хочет. Дин опускается на корточки, когда терпеть больше нет никаких сил. Желание заставить Михаила сходить с ума так же, как сходит сейчас он сам, бушует в венах. В каждой клетке тела. — Я тебе это припомню, — обещает Дин.       Облизывает губы и вбирает возбужденный член в рот. Сжимает его губами. Двигает головой. Михаил не издает ни звука, но учащенно дышит. Его взгляд жжет затылок. Так, словно хочет оставить в нем дыру. Дин мысленно усмехается. Дышать Михаилу не нужно. И это уже маленькая победа. К возбуждению примешивается азарт. Дин усмехается в ущерб процессу и берется за дело всерьез. Применяет все уловки, которые давно изучил. С нажимом давит языком на головку. Зажимает член между щекой и языком на долгие мгновения. Расслабляет горло и вбирает член чуть ли не до основания. Не выпускает его изо рта и умудряется дотянуться языком до яичек. И замирает, когда его член будто бы сжимает рука. Михаил чуть давит на его затылок, побуждая продолжать. Словно ничего больше не происходит. Невидимая рука гладит член активнее.       Ощущения переполняют тело. В голове царит непроглядный туман. Дин проваливается куда-то. Не пытается понять куда. Стонет, хрипит. Сосет яростнее. Смутно понимает, что невидимые руки будто бы размножились и теперь везде: на спине и груди, на шее и члене, на ягодицах и внутри него. Это даже не возбуждает. Это просто лишает остатков разума. Дин чувствует одну реальную руку Михаила на своем затылке, вторую — на плече. И заходится дрожью, когда ласковый язык силы, похожий на касание пальцев, гладит его простату. Пытается вспомнить, когда именно они с Михаилом окончательно сожгли мораль. Не преуспевает. Забывает мысль. Сейчас на это так наплевать. Слишком жарко. Слишком хорошо. Слишком остро. Дин упускает момент, когда Михаил тянет его вверх. Целует раньше, чем он поднимается до конца. Глубоко и требовательно.       Мира нет. Комнаты нет. В голове абсолютно пусто. Тело подчинено желанию получить удовлетворение и наращивает напряжение, покоряя все новые и новые вершины. Дин бьет кулаками по стене, когда Михаил разворачивает его, впечатывает в нее и входит в него. Они громкие. И Дин понятия не имеет, активировал Михаил заглушающие символы или решил сделать месть абсолютной и оставил Сэму возможность услышать лишнее. Только и на это тоже наплевать. Член Михаила безжалостно заполняет его раз за разом. Давит на простату. Ощущается самой необходимой и правильной вещью на свете. Оргазм накрывает резко, но предсказуемо. Дин мимолетно удивляется, как он не кончил пару раз еще где-то во время минета, и сдается слепящему удовольствию, которое расходится по телу. Кажется, вскрикивает. Содрогается в надежных руках.       Понимание, что Михаил и не думал прекращать движение, настигает через долгие минуты. Дин сглатывает, когда в голову лезет мысль, что тот может контролировать физические реакции умышленно. Внутри зарождается особенная дрожь, когда Дин вспоминает единственный раз, когда они это практиковали. Тот многочасовый секс-марафон запомнился одним сплошным плотным и необъятным сгустком удовольствия. И парой выпавших из жизни дней после него. Дин убеждает себя, что Михаил не стал бы это повторять без обсуждения с ним. Вспоминает угрожающее обещание. Чувствует холодок в груди. Дает себе слово, что впредь будет думать, прежде чем доводить Михаила. Пытается извернуться. Прикрывает глаза, когда Михаил одним движением руки пришпиливает его к стене. Понимает, что любые попытки сопротивления заранее обречены. И сдается.       Время исчезает. Реальность откладывается в памяти отдельными моментами. Он распластан по стене. Пригвожден к ней горячим телом Михаила. Он на кровати. Вжат лицом в подушку. А после невидящим взглядом смотрит в дальнюю стену, лежа на боку. Он на полу. Чудом удерживается на четвереньках и не падает. Он, кажется, на кровати снова. На спине. И все моменты объединены одним: Михаил продолжает двигаться в нем. Агрессивно и настойчиво. Медленно и почти нежно. Быстро и грубо. Непрерывно. Бесконечно. Необходимо. Не отпускает ни на миг. Сам толкает в пропасть. И сам же спасает от нее. Дин не может сосчитать, сколько раз он успевает кончить. Два? Пять? Десять? Тело разрывают напряжение и наслаждение попеременно. Сознание ускользает, возвращается, снова ускользает. И это больше, чем эйфория. Это вершина желанного безумия.       — Что же ты со мной делаешь, малыш? — горячий шепот немного отрезвляет. Дин смотрит в глаза нависающего над ним Михаила. Видит в них неукротимое пламя. И разделенное безумие. Тянется за поцелуем. Стонет, когда Михаил говорит ему прямо в губы: — Ну же, малыш. Кончи еще раз. Со мной. Сейчас.       И Дин кончает. Долго и бурно. Не понимая, как еще вообще может вот так. Растворяясь в болезненно-крепком и как скала надежном объятии. Проваливаясь в темноту, расцвеченную всполохами всех возможных цветов. Чувствуя губы Михаила на своих губах и тяжесть его тела. Замирает. Мира все еще нет. Но даже если бы был, то мог бы пойти к черту. Где-то далеко мерно тикают часы. Дин усмехается, не отрывая глаза, когда первая мысль в голове о том, что Михаил на самом деле всегда держит слово. Сил встать и сделать хотя бы шаг, Дин не ощущает в себе на ближайший месяц. Почти не реагирует, когда по телу проходит волна силы. Думает, что душ засчитан. Слабо сжимает предплечье Михаила, который ложится рядом и обнимает. И проваливается в глубокий сон с мыслью, что ссориться стоит чаще.