medice, cura te ipsum

«Еще раз сунешь голову туда — окажешься внутри. Поняла, Фемида? И глаза свои сотри.» Когда Руби везли в больницу при Корпусе Содействия, она молчала, тупо пялилась в окно на проплывающий за окном Нью-Пари. Молчали и сопровождающие ее инквизиторы. Одетые в черные хламиды, они были похоже не то на стражей, не то на падальщиков. Но Руби их не винила, в конце концов конец этой веревочки, что начала виться с самого ее рождения, должен был рано или поздно придти, и какая разница, годом раньше или годом позже. Церковь найдет всех рано или поздно, только вот заденет ли невиновных, сгребая всех под свою костлявую руку? Либо же укажет пожелтевшим от времени ногтем лишь на причастных? Это был главный вопрос. В коридоре больницы стало тихо с момента ее появления. Голоса стихли, а Руби почувствовала себя в вакууме. Единственное послабление, что сделали ей инквизиторы — сигарета, прежде чем войти внутрь, и благодарная псионичка не стала упираться, доставлять им лишних проблем, хотя могла бы истерить на публику, отнекиваться, плакать. Шаркая по полу, выложенному плиткой, тапочками, Руби ощущала лишь безысходность и тоску по родителям. Наверное так себя чувствовали люди из ныне мертвых континентов, привезенные белым человеком на потеху в зоопарк. Липли взгляды, барабанные перепонки вибрировали от перешёптываний. Ну же, бросьте камень, безгрешные. — Мадемуазель Сорбек? Нет, не она, злой близнец-псионик подменял ее все это время. Руби уставилась на врача бараньим взглядом, хлопая глазами, словно этот вопрос поразил ее до глубины души, но, разлепив губы, ответила: — Да. Аппарат, который она видела каждый месяц в больнице отца, призывно пискнул. Девушка протянула ладонь в рукав, сжавшийся вокруг в тот же момент. Укол, ожидание, казавшееся ей вечностью, и наконец он отпустил руку, в которой отозвалась глухая боль трещины, доставшейся ей в горькое наследство от Приора. Руби сжала зубы до скрипа и посмотрела на экранчик, ожидаемо показавший знакомую букву греческого алфавита. Пси. Шепот стал громче, а врач поспешно вышел к Инквизиторам, оставляя Руби в одиночестве. Тревожной жилкой билась в виске одна мысль «как же родители?». — Пройдемте, — Руби словно очнулась, когда подошедший сзади страж Корпуса тронул ее за плечо. Снова коридоры, переходы, взгляды. Снова двое сопровождающих, но уже из корпуса содействия, и эти двое явно не аколиты. Аколитов носы не доросли для нее, вероятно. Дело государственной важности, а то как же. Только не забыть бы, кто она, в эпицентре этой бури, которая зарождается на горизонте. Незнакомый инквизитор уже ждал ее возле небольшого помещения, и девушка сразу поняла, что сейчас ее будут допрашивать. Врать бы складно, но в голову ничего не приходило. Что говорили родители, она даже не представляла. Им не дали даже и парой слов перекинуться прежде, чем забрали. Но, скорее всего, они выгораживали ее. — Проходите, мадемуазель Сорбек. Что это за полуулыбка, что такое в его глазах? Насмешка? Руби ощущала, как низкоранговый инквизитор осознает свое превосходство, оно буквально сочилось из его рта, пока он спрашивал, ожидая самые банальные ответы на самые банальные вопросы. — Руби Сорбек, возраст — двадцать… — он замялся. — Пять, — свой голос псионичка не узнала, слишком уж хриплый и низкий он был. — Двадцать пять, — повторил мужчина, снова утыкаясь в бумажки, — обучались. — Домашнее обучение, — перебила Руби.- затем поступила в Медицинскую академию Святого сердца, успешно окончила год назад, а затем… Инквизитор кашлянул. «Как отчаянно вы стремитесь утянуть на дно не только себя, но и других.» — А затем отец устроил меня в лабораторию корпорации Сорбек, помимо всего, практиковалась, — она замялась, но после быстро продолжила, — у Приора Иво Мартена. Инквизитор оторвался от папки, с интересом вглядываясь в глаза Руби. — Н-да? Практиковались в чем? В горле Руби уже почти клокотала ярость от явного намека, но сглотнув эту злость, девушка кротко ответила: — Пальчики колола и витамины прописывала. Она даже не соврала, Приор не подпускал ее к своему телу, дозволяя собирать кровь на анализы и выписывать снотворное. Всего пару раз за все это время она непосредственно использовала пси-способности. — А еще? Ну, продолжайте, мадемуазель Сорбек. Не туда лезешь, офицер. — Подробнее можете спросить лично у Приора, — вежливо ответила Руби, — глядите, он и свои анализы вам занесет. Наблюдая, как офицер хлопнул ладонью по столу, она еле подавила довольную улыбку. — По анонимному донесению, — продолжил офицер, когда от его порыва ярости осталось только побагровевшее лицо, — вчера на приеме у мадам Шарлотты Санду, вы с Приором остались наедине. Руби вспыхнула, но виду не подала, для посторонних глаз оставаясь в прежнем состоянии. — Это уже история не вашего уровня, при всем уважении, месье. И тут даже не притянуть, вряд ли офицеры-инквизиторы в курсе того, что случилось пару дней назад. Мужчина хмыкнул, но Руби продолжила. — Без подробностей, я — псионик. Давайте продолжим с этого момента, узнала об этом в 20 лет, тщательно скрывала, благо позволяет положение семьи. Инквизитор кивнул и снова опустил взгляд в записи на планшете, всем видом показывая, что допрос еще не закончен, а только начинается. Руби моргнула, озираясь по сторонам: — Вы курите? Не самое лучшее утро начинается так, увлекая Руби в страннейшее приключение ее жизни. Когда Инквизитор ушел, оставляя ее в одиночестве со своими мыслями, которые она тут же спустила с поводка, как стаю гончих, картина начала понемногу проясняться. — Иво Мартен потворствует так всем псионикам? Руби глянула на вернувшегося инквизитора исподлобья, стряхивая сигарету на тапочки, бесстыдно промахиваясь мимо пепельницы, стоявшей на краю допросного стола. — Иво Мартен не знал, что я обладаю пси-способностями, — ворчливо отвечает девушка, — как только это вскрылось, я была немедленно уволена. Мужчина, вроде бы, удовлетворенный этим ответом, прошел на свое место за столом. Скрипнув железными ножками по полу, стул пополз чуть в сторону под рукой допрашивающего, и от этого звука Руби поморщилась. Несколько часов прошли в перемалывали одних и тех же вопросов. Повторяя одни и те же ответы по кругу, Руби уже потеряла счет времени, крайне утомленная, когда наконец инквизитор сдался, захлопывая папку: — Если за время следствия вскроется ваша попытка лжи Инквизиции, вы сами знаете свое участь. Псионичка безучастно кивнула, потерла глаза, идиоту ясно, что обязательно вскроется. И с каких это пор она начала так относиться к своей смерти? Скорее всего, ее жизнь подходила к закономерному концу. По крайней мере, она так думала, подводя итоги существования. Но впереди оставалась известная неизвестность — скрытый за черным туманом будущего, эшафот. Руби вздрогнула, когда ее наконец позвали. В сопровождении офицеров из того же Корпуса Содействия, она прошла вглубь здания, миновав несколько переходов. Это была та часть здания, в которой располагались камеры. Комнатушка — метр на метр теперь стала ее домом на неопределенное количество времени. И как только тяжелая железная дверь закрылась, она наконец поняла всю горечь своего положения, и в голове осталось лишь одно имя — Иво. Все сводилось именно к тому, что он был виновен в том, что случилось. Да и материала на анализ у него было достаточно, подбери хотя бы салфетку из ее кабинета, которой она вчера утирала кровь с глаз. Представить себе Приора, копошащегося в ее мусорном ведре с биологическими отходами, было сложновато. Однако факт оставался фактом — она в тюрьме, под следствием, которое скорее всего признает ее виновной, а потом Церковь вынесет смертный приговор. Но за что? Руби опустилась на кровать, обессилев после многочасовых унизительных мероприятий. Пружины допотопного матраса скрипнули, прогибаясь под весом ее тела. Поспать бы, но сон никак не шел, словно она снова была студенткой на сессии под стимуляторами, разгоняющими тело и мозг. Мысли роились в воспаленной голове, словно она была в шаге от какого-то озарения, но хваталась каждый раз не за ту мысль. — Отец, — она резко открыла глаза, — отец насолил Иво, который удачно воспользовался случаем. От такого не отвереться. Скрыть псионика — совершить преступление против человечества, которому Единый только-только дал шанс на спасение. И это не прощалось — все виновные должны были понести наказание.