medice, cura te ipsum

Следующие несколько дней прошли как в киселе — сон, пробуждение, скудная еда, сон. Еще в первый день ее переодели в черную робу заключенного, и Руби со странным ощущением отметила, что эта роба так похожа на хламиду Инквизиции. К ней никто не приходил эти несколько дней, хоть и в душе Руби теплилась надежда, что в один прекрасный час распахнется дверь ее камеры, а на пороге появится Приор с оправдательным решением. Обхватив колени руками, псионичка сидела на койке, неотрывно глядя на дверь, но она никак не открывалась. Сознание отказывалась воспринимать происходящее, как реальность. Ей казалось, что сейчас она очнется в привычном кабинете, сварит кофе и будет коротать новый день в ожидании работы. Но этого все не происходило, а в голову начинали лезть самые отвратные мысли. Руби копалась в прошлом, вспоминала каждую фразу отца, каждую бумагу в его кабинете, раздумывая, как же он мог перейти дорогу Инквизиции и человечеству. Ее биологические жидкости, в целом-то, имевшиеся в свободном доступе у Приора каждый день и пропадавшие без дела, понадобились только сейчас. Почему? Дверь открылась, пропуская аколита с подносом. Надежда, на секунду загоревшаяся в глазах девушки, тут же угасла. Юный служитель церкви поставил поднос на столик и удалился под пристальным взглядом заключенной, так и не сдвинувшейся с места. Успокаивая в себе разочарование, вспыхнувшее пожаром, Руби прикрыла глаза, погружаясь в пучину прошлого. «Это было самое счастливое лето. Юные выпускники академии, амбициозные, стремящиеся к вершинам новой эры человечества, они надеялись на светлое будущее. Улыбающиеся сокурсники, хмурящееся пасмурное небо Нью-Пари, впереди их ждет только хорошее.» Руби вздрогнула от звука открывающейся двери. Она что, уснула? Аколит вернулся забрать посуду, но увидев, что заключенная даже не притронулась, замешкался. — Забирай, — пробормотала девушка, отворачиваясь. Поняв, что это все-таки голодовка, юноша забрал поднос, сокрушенно цокая себе под нос. Дверь снова закрылась. Вымотанная бесконечным ожиданием неизвестности, Руби провалилась в сон. В камере сбивается счет времени, особенно, если нет четкого распорядка. А если он и был, то не для нее. Проснулась девушка от того, что внутренности скрутило. По ощущениям, желудок прилип к позвоночнику, хоть она и знала — физиологически это невозможно. «Отец позвал ее с собой на встречу с высшими чинами. А Руби, не понимая окончательно, куда ей придется окунуться, тщательно наводила марафет. Отец сказал стереть яркий макияж, и больше она не рисовала стрелки на подобные мероприятия. Она вообще не любила самостоятельно их рисовать, вечно хвосты стрелок получались странные. Прогулочным шагом пройдя до входа в здание от машины, она была уверена в себе, но перед самыми дверьми оробела. Молодой Приор уже ждал отца внутри, и Руби засомневалась, стоит ли сопровождать его. Отец ободряюще похлопал дочь по плечу, мол, все идет хорошо, и она доверчиво улыбнулась, минуя стеклянные двери.» Желудок нещадно требует еду, но псионичка-то знает, что не сможет проглотить ни кусочка. Спазмы подкатывают к горлу голодной тошнотой. Сколько уже дней прошло? «Иво стоял к ней спиной, обернувшись только, когда она подошла почти вплотную. Приор был бледен, и решив, что бледность от нелюбви к иглам, Руби тепло улыбнулась, пообещав, что все пройдет быстро, он и моргнуть не успеет.» Ее кто-то трогает за плечо, приказывает поднять и следовать за ним. Девушка открывает глаза, не понимающим взглядом обводя камеру. Значит, произошедшее не было дурным сном. Реальность обрушивается на плечи грудой камней, прибивает к земле. Псионичка молча повинуется, не понимая, куда ее ведут. Но явь оказывается куда более жестокой, чем она могла себе представить. В коридоре стоит незнакомый инквизитор, и Руби понимает, что на этот раз ее поведут к высшим чинам, раз перед ней стоит кто-то, чей ранг позволяет стоять с настолько надменным видом среди себе подобных. Проходя мимо стеклянных стен, девушка украдкой оглядывает себя, насколько это возможно в расплывчатом отражении. Ужасается своему выпотрошенному виду. Волосы встрепаны, от косы почти ничего не осталось, лицо бледнее, чем Иво в то утро. Под глазами залегли темные круги. — Шире шаг, — командует инквизитор, — зря не едите, мадмазель, ненатурально, но питательно. От него веет сигаретным дымом, и Руби принюхивается, ощущая жадное желание покурить, от которого сводит скулы. — Покурить позволите? — еле слышно спрашивает она, молясь всем богам, которые только существуют, чтобы у ее конвоира было хорошее настроение. — Курить — здоровью вредить, — все также бодро отвечает он, но курс движения меняет, и вскоре выводит Руби на свежий воздух, от которого шаткое равновесие после нескольких дней в камере, теряется. — Только без глупостей, барышня, — напутствует он, вытаскивая пачку. Да какие тут глупости, на ногах бы устоять. Наклоняясь к зажигалке, Руби чувствует подступающую тошноту, но все же вдыхает дым. Голова едет, мир кувыркается перед глазами, Руби шатается, но продолжает жадно курить, понимая, что за этим последует. — Отойдите, месье, — бормочет она. Но церковнику невдомек, он лишь угрожающе придвигается ближе, несмотря на предупреждение. — Что за фокусы, барышн… Псионичка всем телом подается вперед, не в силах сдержать рвотного позыва, и в тот же момент ее выворачивает скопившейся желудочной кислотой на начищенные ботинки инквизитора. — Что за черт! — восклицает он, сдабривая удивление вперемешку с отвращением отборной руганью. — Вызывайте оперативников, террористы плюются кислотой, — бормочет она, сгибаясь снова. Но инквизитор почти отскакивает, избегая очередного забрызгивания ботинок. А в очередной раз выпрямившись, она замечает того, кого меньше всего бы хотела видеть. Приор возвышается над ними, наблюдая совершенно отвратительную картину. Руби ощущает, как от дурноты, дергается ее верхняя губа, словно живет своей жизнью. Снизу вверх, она косится на Иво. — Месье, потрудитесь объяснить, что здесь происходит, — в его голосе Руби чувствует все, что угодно, но не брезгливость. Голоса она слышит отдаленно, словно между ней и окружающим миром кто-то постелил слой из ваты. Голоса сливаются в неявный хор. А когда отпускает, она обнаруживает, что сидит на скамейке, совершенно не понимая, как здесь оказалась. Приор разговаривает с ее конвоиром, но иногда его темные глаза скользят по Руби, заставляя девушку испытывать только омерзение от происходящего. Кто-то сердобольный вкладывает в ее руку, дрожащую от напряжения стакан с водой. — Попейте, мадемуазель, должно стать легче. Приор заканчивает разговор, и наконец обращается к Руби, подходя еще ближе. — У вас не все так плохо, мадемуазель Сорбек, сможете отделаться сроком и исправительными работами. А вот у месье Сорбека… Тут бы почувствовать облегчение, но не в этот раз. Руби даже дослушивать не желает, мотает головой, жмурится, чувствуя, как из глаз течет что-то. — Как только закончатся эти работы, я убью тебя, ублюдок, — шипит она на Приора, не ожидающего такого всплеска эмоций. Вскакивает, несмотря на головокружение, с остервенением делая лишь то, что оказалось ей доступно — плескает в лицо Приору водой. Красной пелены перед глазами нет, значит, это были всего лишь непрошеные слезы. Земля уходит из-под ее ног в тот же момент, Руби окончательно теряет равновесие. В руке взрывается стакан, осыпая ее осколками. И прежде, чем все вокруг заволакивает черно-зеленым туманом, она слышит чей-то голос вдалеке. — Я не был уверен, месье, что вектор сработает, пришлось добавить форму от себя, на всякий…. Она открывает глаза в больничном крыле, вокруг тишина и белый свет, режущий глаза. — Наконец очнулись, — знакомый голос конвоира откуда-то сзади, — натворили вы делов, мадмазель Сорбек. Теперь точно повесят. Нападение на Приора — угроза для всей Церкви. Учитывая, отягчающие обстоятельства, это будет смертная казнь. Без вариантов — теперь будущее Руби предельно стало ей понятно. Она опускается на подушку больничной койки и закрывает глаза. Может, оно и к лучшему. После позора, что свалился на ее плечи, стоит ли продолжать влачить дальше свое жалкое существование? Дверь открывается, и на пороге появляется целая мрачная процессия — Иво Мартен и два высокопоставленных церковника чуть пониже рангом. Руби неотрывно следит за ними, уже и так понимая, какую весть они ей принесли. — Совет призвал озвучить ваш приговор как можно скорее, — в лице Иво ни кровинки, он бледен, и Руби усмехается мыслям о том, что было бы неплохо проверить его гемоглобин. Голоса тонут в звенящей тишине осознания того, что скоро ее жизнь действительно закончится. Что ж, не всем везет прожить до глубокой старости. — ….за преступление перед Человечеством и перед Церковью, Руби Теона Сорбек приговаривается к высшей мере наказания — смертной казни через повешение. Приговор окончательный. В исполнение приказываю привести не позднее восьми утра следующего дня. Псионичка молчит, вглядываясь в лицо Приора. И отчаянно пытается отыскать где-то внутри хотя бы слезинку, но там абсолютно пусто. Голос подает второй инквизитор, и девушка переводит взгляд на него. — Будет ли последнее желание у заблудшей души? Церковь готова исполнить его, дитя. Руби качает головой, что толку требовать вечером, если утром она уже будет висеть и корчиться в агонии. — Месье Приор, окажете мне честь? — свой голос она слышит со стороны, — Примите на себя обязательство руководить моей казнью. Вместо ответа Иво захлопывает папку с бумагами, а затем поворачивается и покидает палату, за какие-то несколько минут ставшую камерой на одну ночь для смертницы.