medice, cura te ipsum

О чем думают в ночь перед казнью? Руби сидела в камере, стараясь успокоить бешено стучащее сердце. Тахикардия не прекращалась вот уже несколько часов, что бы не предпринимала псионичка. Ровно дышать не выходило, считать секунды получалось плохо, сознание путало ее. В голове роились самые невероятные мысли, она не хотела прощаться с жизнью — естественное человеческое желание. Она вспоминала снова, каждое действие, каждое слово и взгляд — свои или чужие. Но чаще в ее голове всплывали лица родителей. Кто не захочет дать своему ребенку лучшую жизнь? Кто не захочет здоровья и счастья для него? В чем их можно было винить? В чем вообще можно было обвинять кого-то, кроме себя. И кроме Иво Мартена, конечно же. Его мотивации Руби, как ни пытайся, понять не могла. » — Механическая асфиксия — кислородное голодание организма, — голос лектора монотонный, убаюкивающий, — развивающееся в результате физического воздействия… Руби Сорбек, встаньте, расскажите всем, о чем вы так увлеченно переговариваетесь? Она встает, оправляя юбку, у нее действительно вопрос, и он действительно по теме. — Месье Ревиш, я хотела узнать, может ли человек умереть не от удушья при удушении? — Интересные вопросы для врача, — цокает престарелый профессор, но тем не менее продолжает, — может. При повешении, например. Перелом висельника — перелом второго шейного позвонка, в результате…» Дверь открылась, и девушка очнулась от тяжелой дремы, похожей больше спасительное забытье. Но как только она увидела пришедших по ее душу инквизиторов, сердце вновь тревожно затрепетало в горле. Псионичка приложила руку к груди, чувствуя бешеные толчки под ладонью. Симпатическая нервная система знает свою работу, она работает словно самые точные часы, включаясь, едва выбрасывается адреналин. Руби сейчас ощущала все прелести ее активности — ладони мокрые от пота, дрожащие руки, но двинуться могла с трудом, большим усилием пришлось заставить себя встать и протянуть руку для укола. — Это седация, — зачем-то объясняет аколит-хилер. Но псионичке все равно, сообщи ей аколит, что в инъекторе яд, не подняла бы на него голову. — Руби Теона Сорбек, следуйте за нами, — лица офицеров-инквизиторов не выражали ровным счетом ничего, словно они были машинами в теле из пластика, металла и искусственной кожи. После вчерашних капельниц встать было на удивление легко. Псионичка усмехнулась растрате медикаментов, чтобы поднять на ноги того, кому жить отмерено еще пару часов. — Где будет происходить казнь? — а вот говорить гораздо труднее, словно язык был чужим. — В пригороде Нью-Пари, — бесцветным голосом ответил офицер. Но ничего не уточнять не стал, словно опасаясь. В коридорах никого, на удивление, хотя в последнюю очередь Руби хотела обращать внимание на столь незначительные детали. Но почему-то ее мозг цеплялся за каждую мелочь, заостряя внимание даже на том, насколько начищены ботинки ее конвоиров. Милость седации — притупление обостренных адреналином чувств. Руби ощущает себя одним словом — никак. Ей не хочется противиться судьбе, бережно ведущей ее по прямой дорожке к виселице. В голову приходит мысль, что ужас казни в не в том, что тебя лишат жизни в один прекрасный момент, а в ощущениях до этого мига. Проходя цикл принятия, смертник гаснет еще задолго до непосредственного окончания его существования. Ее ведут к машине, и по солнцу, только-только окрасившему восток в алый, девушка понимает, что настало утро. Привычный шум Нью-Пари ударяет в лицо ветром, отзывается где-то между ребрами тянущей тоской. Она садится в автомобиль, дверь захлопывается, и Руби снова оказывается в тишине, лишь приглушенный рев мотора нарушает ее. Урбанистические пейзажи за окном меняются на бесконечные теплицы, а это значит, что они уже покинули Нью-Пари, проезжая один из пригородов-спутников. И хоть по ощущениям ехали они целую вечность, прошла лишь половина часа, когда машина наконец остановилась. Руби вздрогнула всем телом, осознавая, что вот-вот ее жизнь закончится. Но это осознание вызвало лишь неясное, смутное чувство где-то в глубине, а какое — псионичка разбираться не стала, да и времени на то не было, ибо дверь машины открылась. Неподалеку стояли трое мужчин в привычной форме черного цвета. Иво смотрел куда-то в сторону, внимательно слушая, что ему говорил его младший коллега. А чуть в стороне от них — светлое будущее, теперь настолько желанное — виселица на небольшом помосте. Не отрывая взгляда от веревки, закрученную в узел, Руби наконец открыла рот. — Дайте закурить. Сигареты отыскались в кармане одного из конвоиров, и Руби жадно закурила, глотая дым вместе со слюной. Затягиваясь, она ощущала, как дрожали ее пальцы, сжимающие фильтр. Все-таки первобытный страх смерти седация не глушит. Приор наконец отвлекся от разговора и бросил короткий взгляд на смертницу. Его темные глаза скользнули по месту, где несколько дней назад расплывалось кровавое пятно. Перехватившая его взгляд псионичка, усмехнулась и выбросила сигарету. Стараясь не думать о том, что произойдет спустя несколько минут, она послушно поднялась по лесенке, заботливо пристроенной руками безымянного плотника к помосту и оказалась настолько близко к веревке, что ее начало мутить. Вслед за ней поднялся палач — офицер-инквизитор, одетый в обычную хламиду Церкви. Но лица его под капюшоном было не рассмотреть. Веревка обвила горло словно удав, готовый в любой момент сжаться. И хоть пока еще дышать можно было свободно, Руби ощутила, что кислорода ей критически не хватает. Она старалась не смотреть на Приора, ругая себя за спонтанное желание. Все-таки последнее, что ей бы хотелось запомнить, прежде, чем ее душа отправится к Единому — черные глаза церковника, вот так легко отправившего на смерть преданного хилера, обрекшему ради своих смутных планов ее семью на судьбу предателей Человечества. — Руби Теона Сорбек, — бесчувственный голос Приора заставляет девушку все-таки опустить глаза. Ветерок налетел, растрепал волосы, забранные в низкий тугой хвост. Прядь выбилась, под его дуновением упала на лицо. Иво сморгнул, слегка поморщился, а Руби отвела взгляд от картины, так резко контрастировавшей с происходящим. Он зачитывал приговор, но псионичка старалась не слушать — над горизонтом вышло солнце, тусклым алым цветом озаряя лица присутствующих. На бледном лице Приора этот багровый выглядел особенно жутко. Приор закончил свою речь, поднимая взгляд, и девушка задрожала всем телом. Ноги внезапно потеряли устойчивость. Но она не могла никак оторвать взгляда от его лица. Хотелось кричать, плакать, но в странном ступоре, она не могла даже пошевелить пальцами рук. -Будет ли последнее слово прежде, чем приговор будет приведен в действие? — спросил инквизитор из троицы. Руби хотела отрицательно качнуть головой, но язык, бессильно покоившийся во рту, вдруг заработал. Словно выплевывая яд, псионичка бросила: -Мерзкий церковник, я и с того света тебя достану…. Машина наконец приблизилась к ним, притормозила. И из машины пулей выскочил человек, одетый в стандартную форму Инквизиции — черную хламиду. Казалось, он так спешил, что не стал даже дожидаться полной остановки транспортного средства. Все присутствующие, и даже Руби с петлей на шее — все повернулись на этого странного человека, который бежал к ним, задыхаясь и размахивая руками. -Именем Викария! Именем Викария, остановите казнь! Иво Мартен, вы сделаете ошибку, повесив невиновную! *** — Ну-ну, барышня, — Руби лежала в карете скорой помощи, пялилась в потолок, слушала монотонный голос конвоира, — не торопитесь к единому, раз он решил в последний момент даровать вам жизнь. Сказать бы чего, но изо рта псионички вырывается только хрип, и больше она не делает попыток говорить. Травмы гортани — вещь серьезная, но при соблюдении голосового покоя, можно избежать потери способности говорить. Потерять одну из тех вещей, которая отличала человека от животного, Руби не собиралась. После появления инквизитора, принесшего просьбу от самого Викария, девушка не выдержала психологической и эмоциональной нагрузки. Ее мозг принял решение отключить все, не дождавшись даже освобождения из петли. Удавка как могла поддержала тело, что повисло безвольной тряпичной куклой. И то тех пор, пока Приор не опомнился, отдав приказ оцепеневшему палачу, Руби хрипела в петле. Ее быстро привели в чувство, и пока она лежала на траве, жадно дышала и пыталась сообразить, что же такого произошло, что сам Викарий вмешался в дело, не столь громкое, но вероятно весьма резонансное. В больнице Корпуса содействия она пришла в себя и встала на ноги буквально за пару часов, но из палаты ее никто не собирался отпускать, инквизиция не понимала, в каком же она юридическом статусе, а врачи настаивали на том, что она должна полежать еще какое-то время под мониторингом, а заодно оказать психологическую помощь, если потребуется. И лишь на один вопрос она не могла получить ответа, когда к ней приходили аколиты. Они отнекивались, мол не посвящены в такие дела Церкви. Однако сердце Руби тревожно сжималось, едва она начинала думать об этом. «Что с родителями?» Пребывание в больнице закончилось спустя несколько суток, когда однажды утромна пороге ее палаты появилось свое инквизиторов, сообщивших, что обвинения с нее снять, и в целом, она теперь вольна ехать домой. На вопрос о судьбе родителей, инквизитор лишь отвел глаза, и девушка поняла, что произошло что-то неладное. — Не молчите, ну же, — умоляюще запричитала девушка, чуть ли не хватая за руки мужчину.- Прошу вас. — Они казнены, — выплюнул офицер, и тут же добавил, — приговор исполнили несколько часов назад. Псионичка замерла, сжимая кулаки. — Кто? — Приор Иво Мартен зачитывал приговор, больше ничего не скажу вам, мадемуазель, извините. Торопливо попрощавшись, мужчина покинул ее палату, сопровождаемый истошным ревом псионички. Приключение, чуть не лишившее ее жизни, подошло к концу, но что делать дальше, она не знала. Сидя на полу и царапая ногтями лицо, орала так, что на этот крик сбежался почти весь дежурный персонал.