medice, cura te ipsum

Возвращение домой. Как она мечтала о нем, сидя в камере и коротая часы до казни, что не свершилась по велению Викария. В коридоре, знакомом и таком привычном с детства, Руби долго стояла, не решаясь пройти дальше. Темно, пусто и настолько тихо, что мозг сам придумывает обычные для этого дома звуки. Она уже слышит, как гремит посудой кухарка, готовя к подаче обед. По воле случая или по воле высших сил, Руби Теона Сорбек дома. Из своей семьи осталась лишь она одна, растоптанная тяжелой ногой Церкви, но почему-то до сих пор живая. От огромной корпорации — дела всей жизни ее отца, Церковь откусила кусок, настолько огромный, что должен был наверняка застрять в ее пасти, оставив ей лишь больницу и пару лабораторий в пригороде. А государство национализировало почти все счета, у Руби осталось лишь пара личных, на которых были сущие копейки по сравнению с тем, что было раньше. В инквизиции на все вопросы обещали дать официальный ответ лично, но не ранее, чем через несколько дней, а пока посоветовали лишь ждать звонка, что вызовет ее на прием. И несмотря на все, жизнь продолжалась — царапины на лице почти затянулись, оставив бурые полосы. Врач, осматривающий ее, пообещал, что останутся следы, но от вмешательства хилера девушка отказалась, слишком торопилась домой. Руби прошла на кухню, не снимая туфлей. На выписку ей привезли одежду, взамен халата и тапочек, в которых ее забрали церковники. Кто привез, она даже не задавалась эти вопросом — главное, что она возвращается на свободу, а уж в чем и от кого — не суть важно. Девушка выудила из ящика столовые ножницы, оттянула косу, которую переплела еще утром, а затем, не раздумывая, отрезала ее под самый корень. Тряхнула волосами, ставшими теперь до невозможности легкими, бросила ножницы на столешницу, а затем быстро вышла, твердо решив, что завтра этот пустой дом преобразится. На втором этаже открыто окно, она поняла это, поднимаясь по лестнице и ощущая на открытой шее ветерок. Чертовы церковники — не удосужились даже дать родителям окна закрыть. Эта мысль уколола жалом тоски где-то в груди. В кабинете отца беспорядок, раскиданные бумаги. На полу свалены в одну кучу все документы, теперь уж и не найдешь важных. Отец не любил хранить их в электронном виде, предпочитая старые добрые папки с натуральной бумагой. Усмехнувшись, Руби опустилась на колени перед этой кучей, вспоминая споры четы Сорбек и мольбы матери заказать в этом месяце партию искусственной бумаги. Память то и дело услужливо подсовывала девушке картины недавнего прошлого, заставляя отвлекаться на них от разбора бумаг. Так она провела весь день, в составлении картины настоящего положения ее дел. Выходило погано. В больнице она появилась только поздно вечером, когда и посетителей там почти не было. Больница работала круглосуточно, и псионичка надеялась застать там главного врача. Мужчина в возрасте встретил посетительницу приветливо, жестом пригласив сесть, а сам расположился за большим стеклянным столом. Но Руби так и осталась стоять. — Дела плохи, мадемуазель, — посетовал он, — после Инквизиции к нам теперь и не отваживаются ходить. Остались только постоянные клиенты, но и они скоро перестанут к нам обращаться. Псионичка нахмурилась, кивая, чтобы мужчина продолжал. Но тот долго смотрел на нее прежде, чем сказать: — Никто не захочет ходить лечиться к больнице под руководством дочери преступников, к тому же та является псиоником, сами понимаете… Он развел руками, словно показывая, что ситуация от него не зависит. Руби закусила губу, соглашаясь, что в целом-то главный врач прав. И это значило, что надо было что-то делать. И довольно срочно, пока она не пошла по миру. Обратно псионичка возвращалась неспеша. Одной рукой впившись в кожаную оплётку руля, она едва ползла по центру города, с наступлением ночи, расползающейся по улицам, неожиданно притихшего. Вторую руку высунула в открытое окно, ловя потоки воздуха за ним. Картина выглядела до невозможности странно, но Руби как могла наслаждалась дарованной ей жизнью в эти минуты. И хоть впереди будущее снова заволокло туманом, это было легче, чем сидеть в камере Корпуса в ожидании приговора. Погруженная в свои мысли, она и не заметила, как стоя за автомобилем и ожидая зеленого сигнала светофора, она оказалась возле здания, которому она была обязана была многим, и к которому теперь она теперь имела стойкое отвращение. Это был дом месье Иво Мартена. Ну что же, раз сама судьба привела ее сюда, отчего не поглазеть? Припарковавшись на стоянке, почти возле входа, девушка вышла из машины, сжимая в руке пачку сигарет. В конце концов, покурить возле места, с которым связано столько воспоминаний, ей никто не запрещал. Она закурила, бросила зажигалку в открытое окно машины, проследив, что маленький предмет окажется на сидении водителя. Странно, что постоянно необходимому курильщикам предмету за столько лет эволюции не нашли более удобную замену в этом продвинутом мире. И стараясь более не заострять внимание на внезапно нахлынувшем осознании того, что ее братьям-мутантам с способностями к пирокинезу зажигалки не требуются, отвернулась, облокачиваясь поясницей на перемычку между лобовым и водительским окнами. Но не успела она как следует насладиться никотиновой дозой, как заметила, что машина Приора выехала со своего обычного места в подземном гараже. Это значило, что в такое время Приор собирается куда-то ехать. — Твою мать, нашла время, — выругалась Руби, высматривая Иво. Но он заметил ее прежде, чем псионичка успела ретироваться, жестом призвав следующую за ним неизменную Даниэль, подождать, свернул с намеченного курса движения, к ней. Еще пара шагов, и он уже окажется совсем близко. Запаниковав, девушка рванула на себя ручку двери и открыв ее, нырнула внутрь салона. — Руби! — этот голос еще долго будет отдаваться эхом в ушах. Но Руби очень быстро нажала на кнопку, стекло поехало вверх, и голос Приора стих. — Вот черт! Дьявол! — бушевала Руби, понимая, что все это выглядело крайне странно. А уж в глазах Приора, скорее всего, это было чем-то вне всех рамок. Осужденная еще и за нападение на церковника высшего чина, она сейчас разгуливает около его дома. Хорошенькая картинка. Дрожащей ногой она пыталась нашарить педаль, которая одним нажатием стопы унесла бы ее от Иво. Но было уже слишком поздно, когда она наконец скинула туфлю и коснулась холодной искомой педали — водитель Иво — малый непромах, выехал на дорогу, перегораживая путь отступления. Руби сдалась, поднимая голову от руля. А затем открыла дверь, нашарила одной ногой туфлю и вышла. — Добрый вечер, Руби, — Иво вел себя, будто это не он несколько дней назад зачитывал ее смертный приговор, готовый дать отмашку палачу, — рад вас видеть в добром здравии. Приехали за своими вещами? Хвала Единому, у девушки в этот момент прямо-таки камень с души упал. И она ухватилась не за свое оправдание, как за спасительную соломинку. — Не ожидала вас увидеть, месье, думала, что пересекусь с мадемуазель Вейсс, — улыбка вышла кривой, губы дрожали, разъезжались. — Она собрала их, сейчас передам, чтобы принесла, — с этими словами Приор обернулся, чтобы подозвать Даниэль, и Руби шумно вдохнула носом, сдержав подкатывающие к горлу рыдания. Получилось плохо, едва ее нос уловил знакомые нотки табака и кожи — привычный запах Иво, из глаз сами по себе брызнули слезы. Она зажмурилась, отвернулась к машине, делая вид, что ей потребовалось срочно забрать оттуда сигареты, хотя курить не хотелось совсем. И лишь оказавшись на половину своего туловища в салоне, она возомнила себе громко шмыгнуть носом и утереть слезы рукавом пиджака. Из салона вылезла она с красным носом от слез, но с лицом холоднее, чем снега доапокалиптической Антарктиды, широченной улыбки от уха до уха не хватало, убеждающей окружающих, что Руби нисколько не переживает. Всего-навсего палач Иво убил ее родителей, лишил ее Корпорации, но перед этим убедил отца и Руби, что их семья — верные союзники Церкви. С кем не бывает. А она сейчас, вместо того, чтобы встряхнуть церковника за шкварник, стоит и непринужденно болтает с ним. Вещи какие-то. От себя противно. Даниель зашла в здание, и Руби осталась наедине с Приором. Она затянулась, снимая с себя ответственность за начало непринужденного светского диалога о погоде, но Иво, по-видимому, желал поговорить. — Сменили имидж, мадемуазель? Руби кашлянула. Такого вопроса она ожидала меньше всего. — Да, как выяснилось, в тюрьме не слишком удобно ухаживать за волосами. Кто знает, вдруг я окажусь за решеткой уже с утра, — Руби улыбнулась и кротко добавила, заглядывая Иво в глаза, — не хочу вычесывать колтуны, месье. Приор качнул головой и хотел что-то добавить, но не успел — из дверей вышла Даниэль с коробкой в руках. Руби привычным щелчком отбросила сигарету, освобождая руки. — Благодарю, мадемуазель Вейсс, — девушка широко улыбнулась, принимая коробку, — теперь прошу меня простить. Месье, надеюсь, мы с вами больше не пересечемся, да хранит вас Единый. Поставив бережно на соседнее сидение, она поспешила за руль. Путь был чист, и псионичка захлопнула дверь, больше не обращая внимания на Приора. Девушка надавила педаль, практически вжимая ее в пол, и взвизгнув резиной, автомобиль рванул с места. Руби опомнилась только тогда, когда остановилась на очередном светофоре. Она открыла маленькое зеркало в козырьке над рулем и ахнула — тушь размазалась, когда она вытирала мокрые от слез глаза. На рукаве пиджака тоже красовалось черное размазанное пятно. Псионичка шмыгнула носом еще раз и сжав руль обеими руками, тронулась к дому. На следующий день, едва проснувшись, Руби принялась разгребать домашние дела. Она и не знала, как тяжело бывает найти всех и сразу, особенно если ты недавно была под пристальным взором инквизиции, а твои родители были казнены по приказу Иво Мартена. И хоть обвинения сняты, людской страх перед смертью и нежелание оказаться на месте Руби, а уж тем более на месте ее родителей, побеждал. Оставив заявку на поиск подходящей кандидатуры на бирже труда Нью-Пари, девушка прикинула, как тяжело будет ей в первое время без секретаря. Откинувшись на спинку кресла, она раскачивалась в стороны под аккомпанемент жалобных скрипов кресла, не привыкшего к такому обращению от ее степенного отца. Так она и сидела, погруженная в свои мысли, когда раздался телефонный звонок. Подскочив на месте, Руби нашарила мобильник под бумагами и торопливо ответила. — Мадемуазель Сорбек, сегодня вас будет ждать инквизитор, уполномоченный по делу ваших родителей. Сердце пропустило удар, девушка прочистила горло и записала имя инквизитора на клочке бумаги. После того, как разговор был окончен, она встала из-за стола, осознав, что она просидела в кабинете с раннего утра и до обеда. Мозг требовал никотиновой разрядки, и повинуясь этому зову, Руби спустилась вниз. В назначенное время девушка уже стояла возле указанного адреса, благодаря Единого за то, что встреча пройдет не в месте, успевшем набить оскомину за время, чудесно проведенное перед несостоявшейся казнью. Она сделала последнюю затяжку, и, выкинув окурок в мусорку, зашла в небольшое кафе. Инквизитор уже ждал ее, заказав себе лишь черный кофе. Он завидел девушку и поднялся навстречу, приветствуя. — Месье Жонсьер? — тупо спросила Руби, хотя знала, что ответ окажется утвердительным, — доброго вечера. Буквально сразу, не распыляясь на неуместные фразы, не значащие ровным счетом ничего, они приступили к сути. Сидя за столиком в полупустом кафе, псионичка узнала, что деятельность ее отца была незаконной, в порыве жажды обогащения, он сознательно урезал финансирование, поступавшее ему от государства, выделяя средства в недостаточном количестве на исследования. А мадам Сорбек подделывала документацию. Согласно бумагам в отчете, такие махинации привели к ухудшению качества медикаментов поступавших не только высшим должностным лицам, но еще и на полки аптек Нью-Пари. Зафиксировано было несколько случаев, когда от этих лекарств страдали люди, включая даже летальный исход. Онемев от полученной информации, Руби жадно скользила по строкам, выискивая что-то про себя. И нашла. Сухим языком закона было описано, как отец принуждал ее скрывать пси-способности, в конце концов заставив работать у месье Мартена, который был обманут личиной степенного доктора наук. Наконец она оторвалась от текста, но сначала какое-то время молчала, обдумывая прочитанное и подбирая слова. Жонсьер не торопил, отпивая из чашки остывший кофе. — А почему, — девушка с трудом смогла поднять глаза на инквизитора, — почему меня не казнили вместе с родителями? — Совет принял во внимание ваше рвение исполнять свой долг, — тут лицо инквизитора стало мягче, — месье Приор указал, что вы воспользовались способностями исключительно в его благо, пусть и против его воли. А ваша неосведомленность в махинациях отца и так была ясна, да и все факты говорили об этом. Руби нахмурилась, но месье Жонсьер продолжил: — Совет решил помиловать вас в последний момент, когда вмешался Викарий по личной просьбе одно из членов Совета, пожелавшего остаться неназванным. Он уверен, что несмотря происхождение, вы остаетесь и оставались верной Человечеству и Церкви. Девушка откинулась в кресле и прикрыла ладонью глаза. Картинка ее мира, заботливо собранная по кусочкам, осыпалась. На ее место встала суровая реальность, закрывая обзор. Мир вдруг померк, потерял краски. — Почему месье Приор… — она закашлялась, словно удавка снова сдавила ей горло, перекрывая кислород. — Месье Иво Мартен — верный служитель человечества, — продолжил Жонсьер, словно угадывая ее вопрос, — к тому же до Приора новости доходят не так быстро, как хотелось бы. Как только все встало на свои места, оперативно было вынесено решение о помиловании. Поговорив еще пару минут и ответив на вопросы Руби, инквизитор попрощался и встал. И лишь когда он ушел, она поняла, насколько же она устала за эти несколько дней вновь обретенной свободы. Без сил, псионичка опустила голову на стол и просидела так до тех пор, пока официантка не подошла справиться о ее самочувствии. Уверив девушку, что все в порядке, Руби покинула кафе, первым делом решив, что сразу же отблагодарит Приора, хотя ее и подмывало броситься ему в ноги прямо сейчас. Домой она добралась спустя три четверти часа, но едва оказавшись в прихожей, поняла, что в доме кто-то побывал — на тумбочке с обувью лежала записка. В ней размашистым почерком было написано: «Жонсьер — лжец, отчеты сфабрикованы. Приор Мартен — палач, ослепший от жадности» Зябко поведя плечами, Руби осмотрелась, но дом был тих и пуст.