Сквозь время

[6 января 2023 года, пятница, 1:30]

Резко распахивая входную дверь, Московский буквально влетает в квартиру. Волокита с билетами, пробками и ночными перелетами сейчас казалась самой неважной вещью на свете. Весь запыхавшийся, он осмотрел прихожую, ища знакомую макушку пушистых волос. У порога его встретил только Уралов, без объятий и тёплого приёма, этого ожидать заведомо не стоило, да и не от Екатеринбурга вовсе хотел он привычной ласки, но отсутствие хоть каких-то эмоций на его заметно побледневшем лице пугало, глаза напротив были пусты, в неестественной позе Кости читалось смятение. Миша чувствовал то же самое. — Саша, что с ним? — не успев отдышаться, спрашивает Москва. — Посмотри сам, я не уверен, что это можно объяснить словами, —Уралов повернулся к нему спиной и медленно, будто нехотя, зашагал в Сашину спальню, Московский, не снимая обуви, прошёл следом, — и не шуми сильно, он спит. Мишу съедало любопытство, нехорошее такое, плохое, с придыханием, сопровождаемым эфемерным страхом. Пройдя в комнату, он осторожно, с опаской оглядел её, в глаза сразу бросился очевидно спящий Саша, с ног до головы укутанный пуховым одеялом, но он был другим, не таким, как обычно, почти чужим. Длинные, тусклые волосы беспорядочно разметались по подушке, черты лица пугали своей остротой, конечно, кожа у Саши всегда была слишком бледна для обычного человека, но сейчас она казалась почти белой, бумажной на вид, хрупкой и тонкой, покрытой множеством мелких ранок и синяков. Вовсе не аристократичная, ничуть не притягательная. Миша не двигался, только взгляд истерически метался по телу, в надежде отыскать в нём привычного сердцу Романова. — Что с ним? — еле слышно роняет Москва. — Мы не виделись несколько недель, что блять могло произойти за это время? — громче. — Знаешь, я думаю, что это не Саша, — в ответ на немой вопрос Московского, —нет, Саша, конечно, он, но... — Черт, Уралов, не медли — раздражается, не выходя из состояния чистого шока. — Но из другого времени. — Что ты несёшь? Я не помню, чтобы он выглядел так, я... — Москва, он выглядел так после блокады. — оглушающим громом разнеслось по спальне, засело где-то на подкорке Мишиного сознания, он почувствовал, как земля начала уходить из-под ног, покачнулся и осел на пол рядом с ногами Кости, не то, чтобы это было важно сейчас.

Никто ничего не говорил.

— И что дальше? — хрипит Московский. Костя молчал с минуту, а после выдал неутешительное: — Я не знаю. А делать что-то нужно было срочно, Александр, спящий до сих пор, постепенно, к всеобщему счастью, начал подавать хоть какие-то признаки жизни. Плохо было одно - он просыпался. — Черт.. — хрипом донеслось со стороны кровати в углу. Миша, словно очнувшись, вскочил с места, припадая к кровати, нежно взял руку любимого, пальцами потирая костлявую ладонь. Он смотрит в стальные, затертые, почти матовые, потерявшие свой привычный блеск глаза напротив, не дышит, ждёт. — Миша? — удивлённо. — Это снова ты, — изможденного лица касается хрупкая в своём постоянстве, слабая улыбка, — какой странный сон, — Невский беспомощно улыбается, вглядываясь в невозможно реальное видение, тянет руку к золотистым волосам в надежде потрогать хоть раз, запомнить до того, как он откроет глаза, до того, как вокруг будут только голые ледяные стены с потрескавшейся штукатуркой и уродливая буржуйка. А Мише больно, отшибленная в конце двадцатого века память уже не казалась наказанием свыше. Скорее напротив - спасением. Только вот теперь убегать от реальности у него не выйдет никак, Москва надеялся, что сможет оттянуть этот момент на подольше. Обычно подобные сны заканчивались именно тогда, когда руки, вместо родного тепла, обмануто натыкались лишь на холодную пустоту, а Ленинград просыпался, вновь чувствуя себя неполноценным, полым внутри. Но сейчас этого не произошло, мягкая щека Москвы вполне себе реально ощущалась на коже ладони, горячее дыхание щекотало запястье, Саша прикрыл глаза, а когда осознание накрыло его с новой силой, широко распахнул их, всматриваясь в черты лица напротив. — Миша? — Мгм, Миша, Саш, я.. — как в бреду шепчет Московский, глотает такие ненужные сейчас слова, остервенело целуя худые предплечья. Уралов, почти трезво оценив обстановку, решил уйти и переждать все на кухне, не в том он сейчас положении, чтобы Саше показываться. Ленинград не помнит их перемирия, не помнит многочасовых ночных разговоров по душам и горьких слез долгожданного прощения. Помнит только лишь кровь своей семьи в подвале дома Ипатьева, двадцать пять лет полнейшего игнорирования друг друга и ненависти. А потом.. потом война. Поговорить до этого у них не выходило, видимо стоило. Сейчас же время смеётся над ними, оборачиваясь вспять, заставляет переигрывать то, что кануло в небытие незыблемой истории. Хотя таковой её теперь называть достаточно сложно. — Миша, Мишенька, как же так, я.. — Александр путается в словах, вновь жмурится, резко садясь на кровати, заключает Московского в слабое кольцо дрожащих рук, — скучал, —плачет, —Мишель, я так скучал. А Миша был в ступоре. Что вообще стоит делать в таких ситуациях? Как реагировать? Такой инструкции, увы, не существовало, но он был бы несказанно рад узнать, что за чертовщина здесь творится и как вообще возможно то, что происходит в этой комнате прямо сейчас. Саша прервался, осторожно, с опаской заглянул в любимые глаза, и не найдя в них алый, безнадежно потонул в голубом. — Как небо. — улыбается, а Московский и не понял сначала о чем говорит Невский. Но вспомнив рассказы прежнего Романова о прошлом, что с трудом выпытывал из него ещё после развала союза, до него наконец дошло в чем же дело и почему Александр так пристально рассматривает его лицо, заглядывая в голубую радужку. Миша, не найдя в себе сил говорить, аккуратно, опасаясь сломать, обнял любимого в ответ. Всё сейчас казалось не важным, второстепенным. Для Миши сегодняшняя перемена стала сродни концу света. Просто такого Санкт-Петербурга ему видеть не доводилось, не доводилось помнить, оттого раскол привычного постоянства ощущался гораздо более острым, почти невыносимым. Пару дней назад они с Сашей общались по видео связи, шутили, строили планы, пытаясь возместить отсутствие постоянных встреч на выходных. Получалось плохо, но возможность видеть друг друга в режиме реального времени куда лучше, нежели полное отсутствие как такового общения вообще. Всё было хорошо, Саша, как обычно, зазывал его в театр на очередную постановку одной из его любимых книг, название которой Москва уже и позабыл. Тогда всё было хорошо, а сейчас перед Мишей и не Питер вовсе. Ленинград, сама смерть во плоти, Москва не знает Невского, предательская память убедила забыть. Но прошлое, как все наверняка думают, не может пройти так просто. Оно любит молчать, молчать долго, днями, неделями, годами и десятилетиями, но рано или поздно оно напомнит о себе мерзким привкусом горечи, несмотря на то, что воспоминания о нём давно истлели, окончательно превратившись в пепел, залегли на самый низ бездонной могилы сознания. — Саш, — Невский смотрит вопросительно, — Сашенька, скажи мне, какое сегодня число? Ленинград не понимает смысла Мишиных слов, но несмотря на всю абсурдность, вопрос принимает. — Вчера было пятое января, — думает, проклиная свою забывчивость, развившуюся на фоне постоянного голода и головных болей, — значит, сегодня шестое января тысяча девятьсот сорок второго года, к чему это всё? — укладываясь на непривычно мягкие подушки, отвечает он. — Ты только не пугайся... —издалека начинает Москва. — О чем ты? — хрипит Александр. — Ты прав, сегодня шестое января, но не сорок второго, а две тысячи двадцать третьего.

Комната погрузилась в молчание.