Биение ритмов наших сердец

Мы ехали по неизвестной мне дороге в неизвестном мне направлении. Радио мерно играло какой-то шансон, а мои поджилки тряслись от страха. Два часа езды по лесополосе заставили мозг подкидывать напрашивающиеся картинки вариантов развития событий. Я всё ждала, что на любой секунде машина может остановиться, этот Стёпа выйдет и приложит мою многострадальную головушку об какую-нибудь старую корягу, а потом раскидает по частям где-нибудь на болоте. Фантазии мне было не занимать. В итоге, на «очень важную встречу в честь возвращения Генриха Александровича» опоздали на пол часа, учитывая тот факт, что ехали мы, как грёбаные персоны нон грата, с мигалками и изредка воющей сиреной. Странно. Здесь я ещё не была. Не хочу показаться вам избалованной, просто в последнее время Генрих на мероприятия не скупился: почти три месяца он водил меня за собой на поводке, как собачёнку, будь то обычная «посиделка» в ночном клубе или особнякский движ, когда, буквально, стекались все «сливки общества любой жирности» на любую проезжую тусовку. В основном на дачи. Либо Генриха, либо его брата. Но эта была мне не знакома, и, видимо, на пока неизвестной для меня локации. Машина проехала немного вдоль высаженных в одну линию кипарисов, и остановилась рядом с въездом в двухэтажный небольшой коттедж. На этот раз меня не выгнали за шкирку из салона, а вполне спокойно открыли мне дверь и сопроводили до входа в прихожую. Я не могла не отметить, что всё было сделано строго и со вкусом. До абсурда просто, если речь идёт о Генрихе: камень, кирпич, стекло, но в то же время ничего лишнего. Дом - само воплощение стиля "минимализм". Зайдя во внутрь, стараясь особо не шуметь и не привлекать лишнего внимания, я краем глаза зацепила среди всей потасовки «короля бала». Он что-то весело, иногда посмеиваясь, обсуждал с темноволосым, попивая выверенными глотками что-то тёмное из своего стакана. Я старалась просто не попадаться ему на глаза, слиться с толпой, и это у меня выходило вполне неплохо первые десять минут. Я как можно плотнее вжалась в небольшую деревянную табуретку возле входа, прямо под кучей висящей на маленьких ручках одежды и тряслась от страха. Атмосфера была жутковатой. На первом этаже расположилось от силы человек пятнадцать, не больше. Из общей массовки вальяжной походкой выплыл Игнат, явно удивлённый моему скромному присутствию здесь. — Ты что тут делаешь? Сейчас скажу Лёхе, пусть тебя отвезёт домой. Тебе надо свалить быстрее, пока Генрих не...— ему не дала договорить рука друга на правом плече. — Опа, вот и наш должничёк. Видимо, Игнат, меня она слушает внимательнее, чем тебя. Пойдём со мной, Злата, я тебя куда-нибудь пристрою. А ты, Игнат, пообщайся пока тут с ребятами. — Гера, хватит. Эта игра затянулась, — Игнат резким движением сбросил руку со своего плеча и уставился прямо на друга. Между ними была какая-то странная энергия. Соперничество. Дружба. Опасность. Они оба были на взводе. Они стояли передо мной, смотрели друг другу в глаза, будто сейчас что-то должно произойти и они продумывают в голове каждый следующий шаг. Атмосфера вокруг пропиталась терпким запахом опасности и чего-то сладковатого. Странно. Генрих первым разрушил тишину: — Ты прав, Игнат. Эта игра действительно затянулась. Пора с этим кончать, — я не поняла, что он конкретно имел в виду, когда говорил "с этим", но было ясно: разговор был обо мне. Однозначно. Генрих схватил меня за руку и поднял с маленькой кушетки. Кажется, на моей коже теперь ещё долго после этого будет красоваться бордовый синяк. Он вовсе не перебарщивал с силой, нет. Просто он был сильным. А на меня этой силы ему всегда хватало. Генрих резко направился куда-то по широкому коридору и вошёл в одну из дверей, открыв её ключом. Мы быстро спустились по винтовой лестнице, как позже выяснилось, в гараж. Он пропустил меня вперёд и я, позволяя себе безнаказанно созерцать прелесть богатой жизни в виде двух хищных иномарок, проморгала тот момент, когда Генрих щёлкнул ключом, закрыв дверь наверху на двойной замок. Кажется, ловушка захлопнулась. Он неожиданно оказался рядом со мной. От него пахло сигаретным дымом, алкоголем и чем-то приторно сладким. Тошнотворно сладким. К горлу подкатило чувство приближающейся рвоты. Заблевать здесь всё сейчас было бы даже слегка обидно. Не говоря уже о том, что меня потом всю оставшуюся жизнь будут троллить за слабый желудок. — Знаешь, Злат, Игнат в последнее время проникся к тебе тёплыми чувствами. Даже предупреждал тебя о том, чтобы ты сюда не приезжала. Какая милость с его стороны. — Я… Откуда ты… — что мне ответить? Чёрт. — Просто ты глупенькая девочка, — на его губах расползлась слегка пьяная улыбка. Ох блин, не нравится мне это всё. — Что? — я немного прибалдела с этого заявления. С чего вдруг? От него так и исходили волны какой-то опасной энергии. Я бы даже сказала, что сейчас он пребывал в одном из немногочисленных настроений, что себе он с чужаками позволял крайне редко. Он со мной флиртовал. Нет, не так. Он дал проскользнуть мысли в моей голове, что я могу сбежать, на самом же деле уже давно затянув потуже поводок. Он вытягивал слова чуть длиннее обычного, с ноткой похоти, в глазах плескались тёмные чёртики. Почувствовала себя мышкой в лапах сильного породистого кота. Кошки не едят свою добычу. Они убивают и играют с ней. И мне, почему-то, кажется, что сейчас здесь состоится очередная «игра». — Сама подумай. Должна ли ты мне хоть что-нибудь? — пауза, видимо, дал мне время проварить информацию и осознать, что бежать мне некуда. И что я полная идиотка. — Но я… Ты не оставил мне выбора! — он хотел, было, продолжить, но я перебила. — Это всё из-за тебя! Всё! Из-за тебя мой брат попал в больницу, из-за тебя у него теперь травма головы, даже Ника убила себя из-за тебя! Ты извращенец и фетишист, я тебя ненавижу, я тебе не собачка и не буду… — не успела закончить. Он в миг сократил расстояние между нами и влепил мне хлёсткую пощёчину, от которой у меня, кажется, теперь будет косоглазие. Не выдержав поединка с силой земного притяжения, я чуть не вылизала бетонный пол своей седалищницей, держась на честном слове за ручку какого-то дивана. — Заткнись! — я вздрогнула от его резкого тона. Переход от домашнего кота к разъярённому ягуару был стремителен. Он быстро взял себя в руки, задолго до того, как я успела опомниться от жужжащей боли в скуле. — Если ты всё знаешь, тогда зачем приходишь каждый раз? Если ты знаешь, что ты мне ничего не должна. Может быть, тебя и саму всё устраивает, а? Может ты не такая уж и недотрога, какой хочешь себя показать, — он подошёл ко мне, резко взялся за грудки, приподнимая меня, и впился в губы диким, животным поцелуем. Я почувствовала вкус крови на языке. Пару секунд я просто стояла, не веря, что это всё происходит со мной. Я резко выкинула руку для удара, но успела только чуть зацепить скулу. С реакцией у него было всё в полном порядке. Он перехватил мои запястья и продолжил грубо и бесцеремонно изучать полость моего рта, и я, со всей силы, на которую была способна, зацепила его за нижнюю губу, прокусывая до мяса. — Ах ты сучка, — с азартом и неоправданным весельем сказал он и чуть отошёл от меня на полшага, влепляя ещё одну, уже не настолько ощутимую пощёчину. Я, не выстояв, всё-таки упала на пол, приземлившись прямо на копчик. Щёку жгло, ноги меня не слушались, а в голове тёмная пелена, всё доходило до меня с трудом. Он повалил меня на небольшую кушетку возле входа, пока я всё не могла прийти в себя от его удара. Я приземлилась на живот, а он вцепился пятернёй мне в волосы, заломив руки. Кости жалобно хрустнули, мышцы пробил неприятный спазм. — Отпусти меня! Отпусти! — меня вжали лицом в кожаную поверхность диванчика, с каждой секундой дышать становилось всё сложнее. Генрих решил начать с прелюдии. Теребил своими чуть холодными пальцами мои соски, больно сжимая, не принося никаких других эмоций, кроме отвращения. Задрав мою рубашку, начал пересчитывать мне рёбра. Он одним слитным движением стянул с меня штаны вместе с нижним бельём. В этом ему помогла моя привычка носить слишком растянутые джинсы. Генрих действовал быстро. Пока я приходила в себя от осознания степени безвыходности моей ситуации, тот метнулся в сторону, куда-то к выдвижным ящикам, взял оттуда тюбик чего-то прозрачного, и так же быстро вернулся ко мне, пристроившись сзади. До моего сознания мельком доходили звуки, что были слышны сверху: приглушённая попса, ор разгулявшейся молодёжи, и за всей этой какофонией я потеряла нить рассказа, не придя до сих пор в себя от удара даже тогда, когда послышался звук открываемого тюбика и шуршания обёртки презерватива. Мои холодные ягодицы обжог хлёсткий шлепок, следы на теле, очень скоро превратящиеся в бордовые синяки, горели огнём, заставляя меня плавиться в невыносимой огонии. Ко входу прижался скользкий длинный палец, и, слегка надавив, быстро проник, вертясь внутри, как безмозглый червь в холодной, рыхлой земле. К одному сразу прибавилась ещё парочка, он двигал ими в стороны, разводил «ножницами», всё крутил внутри меня, словно пытаясь что-то найти. Меня выносило от страха. Я с новыми силами стала вырываться, вертеть головой, от чего сама же себе причиняла боль. Ему – хоть бы хны, даже бровью не повёл, только сильнее зажал в тисках мои руки, перекидывая их в одну свою. Послышался звук расстёгиваемой молнии и шуршание стянутых боксеров. Я застыла, ожидая самого страшного. Желудок пробило неприятным спазмом, по вискам потёк холодный пот. Трусость, Господи, какая трусость. Он начал медленно протискиваться в меня, еле продвигаясь, матерясь сквозь зубы, но ни на миг не останавливаясь. Я на пару секунд выпала из реальности, а когда вдохнула, меня разорвало от боли, я завопила дурниной. — Заткнись, твою мать! — я не прекращала. Почти ничего не слышала, все ощущения концентрировались на движении сзади. Он, не переставая, проталкивал себя всё дальше внутрь. Длинная, раскалённая, словно кочерга, плоть пробивалась всё глубже, кажется, держа путь куда-то к основанию желудка. — Да расслабься же ты, блять, — я не могла. Сейчас это было просто выше моих сил. Короткие, рваные выдохи вырывались из-под приоткрытых губ, коротко стриженные ногти пробороздили мои и без того синющие худые бока, словно впиваясь в органы, пересчитывая их поштучно. Его брови были сведены вместе до предела, так, как он обычно делал, когда выходил из привычной ему «зоны комфорта». Коленные чашечки отзывались тупой болью, грозясь вылететь прямо сейчас, сию же секунду. — Отпусти меня, блять! Не надо, пожалуйста! — всё вторила, надеясь, что это остудит пыл моего мучителя. Зря. — Не надо… Пожалуйста, — сил кричать уже не было, горло саднило, а Генрих, казалось, чтобы ещё больше подтвердить факт моей никчёмности, навалился сверху и начал покусывать мне лопатки. И так до того худые лопатки, что, казалось, сейчас чуть надавишь и кости прогнуться под давлением, как тонкий картон. Из моего рта выходили ужасающие звуки, о существовании которых я до этого даже не подозревала, а мучитель всё двигался, не желая останавливаться или хотя бы давать передышку, казалось, что сейчас я умру. И эта смерть принесёт мне облегчение. Именно в эту секунду всё закончиться и это будет самым главным событием в моей жизни. Как будто всё, что я делала до этого - не считается. Я чувствовала себя ничем. Ничтожный, жалкий червяк, которым я всегда и была, просто смелости признаться не было – слишком уж унизительно. Меня вывернуло наизнанку прямо на глянцевую поверхность милой и ни в чем не повинной табуретки. Генрих лишь грязно выругался, оттащив меня на холодный гаражный пол, подальше от супрематической лужи. Я умоляла его прекратить, остановить этот омерзительный кошмар, но он не внемлил моим словам ни на йоту. Рвано выдыхал из приоткрытого рта потоки тёплого воздуха, замедлял темп, ускорялся, двигался нарочито медленно, толкая меня бёдрами, заставляя упираться носом в холодную бетонированную поверхность, дышать хрипло пылью, скопившейся на бетоне. — Пожалуйста, хватит, — Сколько это длилось? Минуты? Часы? — Пожалуйста… прекрати, — он, казалось, меня совсем не слышал. Только воодушевлённо ускорился, наращивая сумасшедший для меня темп. В такие моменты ты не думаешь о том, что «просить» кого-то это так унизительно. Унизительно - невозможность вылезти из-под чужого горячего тела, вгрызающегося в тебя с каждой секундой всё глубже. Он смотрел на меня со спины. Я это чувствовала. Он всё это время на меня смотрел, а я это поняла только сейчас, когда его взгляд буквально просверлил во мне дыру и вылетел насквозь через огромную пробоину где-то в солнечном сплетении. Ещё секунды этого взгляда я не выдержу. Ещё секунда, и он спали́т меня до тла. Генрих в очередной раз набирает быстрый темп, его слегка потряхивает. Чёртова дрожь проходиться по всему телу, пока он всё ещё двигается во мне. Наверное, моя гордость решила сплясать «на бис». Он ещё минуту скользит внутри, а затем хлопает меня по ягодице, и приободряюще говорит: — А неплохо было, да? Считай, что долг отработан, неудачница, — пока мои шестерёнки в голове со скрипом пытались переварить суть сказанного предложения, он уже стянул презерватив, откинув его в стоящую рядом со входом железную урну, подошёл к крану, чтобы смыть постыдные следы своей похоти с оголённой плоти, заправил рубашку в уже подтянутые штаны, и шатаясь, пошёл к лестнице наверх. Мне понадобилось ровно пять минут, чтобы пережевать и проглотить в мыслях тот факт, что я больше никому ничего не должна. Пару царапин на капоте "Шелби" – неплохая цена для такой глупой идиотки, как я, да? Чтобы не сойти с ума быстрее, чем это выходило на самом деле, приказала себе больше об этом не думать. Я знала, что это произойдет. Думаю, я знала. Меня знобило. Я попробовала подняться, натянуть постыдно спущенные штаны, но только увидела кровавый подтёк на ляжке, меня тут же снова вывернуло наружу, теперь уже от свежих воспоминаний. Слёзы обжигали веки, при этом сама я ничего не чувствовала. Блаженная пустота и созерцание какой-то тёмной точки на стене. Всё. Баста. Ничего лишнего. Эта жизнь стала ещё бессмысленней, чем была до этого. Я блаженно прикрыла глаза.

***

— Эй, ты! Просыпайся! — меня почти нежно пихнули в бок. Это был Стёпа. — Мне сказали тебя домой отвезти. Подымайся. Я и вправду попробовала подняться, поясницу пронзило резкой болью, но я, уже привыкшая к неожиданным падениям, даже не вскрикнула, лишь сморщила брови, где-то на периферии сознания ощущая, что трусы сзади противно липнут к коже. В проходе глубокой болью отдавался пульсирующий ритм разгорячённой плоти. Он дал мне отдышаться с минуту, а потом мы тихим шагом вышли во двор с заднего входа. Галдящая толпа осталась где-то позади нас. В недрах дома. Мы сели в припаркованный, уже знакомый мне джип, и двинулись с места. Казалось, мы проехали всего секунду и вот меня уже высадили возле родного подъезда. Я пару минут просто стояла так, не видя, что машина уже давно исчезла за силуэтами многоэтажек. Просто стояла и смотрела на серую, скучную картину. Высокий дом, старый район, где я провела половину своего детства. Разросшийся куст рябины под окнами нашей соседки, крашеные покрышки в виде лебедей, бордюр вдоль клумб, больше похожий на оградку на кладбище и вечно серый вид пластиковых окон. Сама обстановка, казалось, предлагала мне петлю, милосердно подставляя табуретку. С пол часа просидела на морозе на старой, крашенной уже тысячу раз, лавочке, просто смотря на большую дворовую свалку прямо под берёзами, рядом с детской площадкой. Что это за намёки такие? Стало тошно. Квартира встретила меня блаженной тишиной. Прямо в ботинках, не переодеваясь, прошла в свою комнату, закрывая входную дверь на ключ, сама не понимая, как на это хватило оставшихся сил, завалилась на мягкий скрипучий матрац, мечтая сдохнуть. Я хотела заснуть. Хотя бы потому, что с каждой секундой, проведённой в сознании, где я делала из себя смесь из грязи и говна, мыслей о самоубийстве становилось всё больше. Я нервно скинула ботинки и свернулась калачиком на тёмно-синем покрывале. Сейчас, так ярко, как никогда, я ощущала себя отбросом общества.