Биение ритмов наших сердец

Подняли меня глубокой ночью. Набухший мочевой пузырь, кажется, полностью игнорировал отметку в три часа на прикроватной тумбочке холодного, железного будильника. Поясница простреливала жгучей болью при каждом неосторожном движении, я постаралась как можно безболезненнее для себя подняться с кровати и выйти из комнаты. Горло драла противная сухость, во рту будто побывала стая кошачьих. В коридоре стояла тишина. Подозрительная тишина. На добрую секунду мне показалось, что я оглохла. Моё сознание вмиг оказалось пустым: я не помню, что было вчера и даже наверняка не смогу в деталях вспомнить, что было сегодня. Я находилась в некой прострации, в абсолютном отрешении от земных проблем. Я не чувствовала ничего, сейчас я врятли могла ответить на любой вопрос, даже не назвала бы своего имени. Я пошла в ванную с едким желанием содрать с себя кожу. На выходе из комнаты мне слегка поплохело, чуть не завалила стул и не разгромила лишь чудом комод, на котором стояла приличная стопка книг, пару минут переводила дух, опершись о дверной косяк, всё ещё приходя в себя от резкого подъёма. Сейчас вещи казались мне слишком тяжёлыми. Я целую секунду боролась с желанием оставить их прямо тут. В ванной, наконец, смогла немного глотнуть воды, и плеснуть в лицо освежающей жидкости. Скинула с себя всё барахло одним махом, закидывая в корзину для грязного. Моё сознание было туповато чистым. Казалось, я упустила нечто важное из своей биографии. Наткнувшись на что-то подозрительно странной текстуры, обнаружила следы крови на штанах. Уже застывшая. Где-то в груди тут же защемила тупая перманентная боль и, поднимаясь вверх, прострелила черепную коробку, я одним разом вспомнила всё, что произошло сегодня. Память возвращалась с каждой секундой, осознание окатило, вынося и так хлипкие замки моей психики с одного удара. Я включила горячую воду и забралась под струи обжигающего душа. Воспоминания вгрызались в кожу сильнее, чем сейчас эта делала огненная, почти как кипяток, вода. Хотелось, как рептилии, сбросить свой верхний слой, обнажить ядро, чтобы легче было добить. Чтобы закрывая глаза, не вспоминать холодные прикосновения, не слышать за спиной нервные выходи и скрежет зубов, не ощущать на себе пронизывающий до костей, полный смешанных чувств, взгляд. Не проецировать в голове звуки глухих шлепков тел друг об друга и не слышать этот блядский бесячий голос. Я будто целую вечность стояла под обжигающими струями, чувствовала всем своим существом, как они ударяются о кожу, как стекают вниз, бегут по дрожащей, покрывшейся мурашками, светлой, почти мраморной, груди, как доходят, словно убегая, до слива и исчезают навсегда. Впервые мне было наплевать. Так сильно наплевать... Сколько ни старайся, воспоминания так просто не смоешь. Они, словно вирус, проникли в мои клетки, сидят и смотрят, как тело постепенно умирает. Как душа постепенно умирает, убивая сама себя. Люди тоже умеют играть, ломая чужие жизни, словно у них есть на это право. Нет, нету, но человеку недостаточно сказать "фу". За свободу надо ещё побороться. А сил осталось так предательски мало... Совершенно забыв о чужих проблемах, только сейчас вспомнила, что оставила Яшу на несколько часов одного в закрытой квартире. Наскоро вытеревшись, решила разобраться с бардаком, что я устроила вчера, позже. Откуда-то с кухни донёсся противный скрип старых пружин. Мало́й лежал кулёчком, устроившись на моей случайно кинутой толстовке, и мерно посапывал на длинном зелёном диване. Я постаралась максимально бесшумно приземлиться на потёсанный временем и редкими переездами стул, что стоял прямо у окна. Яша спал, скрючившись в три погибели и уронив голову на синтетическую ткань. На столе - горстка из обёрточных фантиков от сладких шоколадных конфет, рядом моя любимая чашка с зелёным динозавриком. Родители подарили на день рождения. Привезли с какой-то очень крутой ярмарки прямиком из столицы. Когда-то эта вещь имела ценность. Сейчас же, я легко могла выбросить её в мусорку, даже не сморщившись, без задней мысли. И мне бы даже не было жалко, представляете? Невесело взглянула на портрет мамы, который я сделала ещё в десять лет цветными карандашами, висевший на дверце белого холодильника. Руки у меня были тогда из жопы. Да и, в принципе, ничего не изменилось. Но раньше все эти вещи хотя бы имели свой грёбаный смысл. Сейчас же это казалось блядским напоминанием от судьбы, что я полное ничтожество. Захотелось проблеваться. Смеркалось. Тусклым, бесцветным взглядом я засмотрелась на уличный пейзаж. За окном на высокие многоэтажки хлопьями начал сыпать белый снег. Он припорошит своим пушистым, чистым, невинным одеялом всё вокруг. Сотрёт воспоминания. Но тот, мешаясь с дорожной грязью, лишь становился противно серым. Грязный и хлюпающий, он уже не казался мне совершенством, каким он был секунду назад. Снующие мимо прохожие смешивали его с землёй, с опавшими на широкие тротуары, бурыми листьями. Смешивали его с грязью так же, как с ней смешали меня. Сколько ещё подсказок на сегодня от матушки природы о никчёмности моей жизни? Лишь там, где его не касается рука человека, тот остаётся нежным, мягким, почти воздушным. Люди не ценят красоты. По крайней мере не все. Они считают, что у них есть более важные дела, чем рассматривание выпада очередных атмосферных осадков. Они не ценят прекрасного. Они живут в своём мире, главный идол - деньги. Сколько ты должен дать этому миру, чтобы ощутить первый поцелуй приближающейся зимы на своём раскрасневшемся от мороза лице? Сколько должен заплатить, чтобы вдохнуть освежающий ледяной воздух, пропустить тот через лёгкие, почти обжигаясь. Сейчас я бы многим пожертвовала, чтобы жить, как прежде. Не видеть каждый раз, когда закрываю глаза, серый бетонный пол, не чувствовать запах гаражной пыли. Щёки полыхали огнём, по ним катились предательские горячие слёзы. Они падали, ударяясь о скатерть с глухим стуком, который, кажется, сейчас могла слышать только я одна. В груди противно щемило. Я не ненавидела Генриха, нет. Просто мне стало в одночасье так же глубоко плевать на него, как и, в общем-то, на всё остальное. Я нервно усмехнулась, когда увидела сообщение от старосты по поводу отвратительной посещаемости нашей подгруппы. Со свистом вдохнула тёплый комнатный воздух. Никогда раньше я не думала о том, чтобы всерьёз желать кому-то боли по-настоящему. Лишь иногда, в порыве гнева могла сказать что-то обидное, после чего весь день сама себя накручивала, словно сидела на иголках. Нет, здесь было что-то другое. Генриху я желала. Желала настолько, что зуб на зуб не заходит, до скрежета, до свиста, хруста раскрошенных костей. Я желала ему. На душе противно скреблось стадо вонючих кошаков, в мозгу будто удалили карту памяти. Одновременно с этим я чувствовала невероятную апатию. Моё внутренне Эго не тешит себя больше созерцанием красоты этого мира. Я хотела другой красоты. Красоты внутреннего умиротворения. Красоты тишины. Бесшумно поднявшись с деревянной табуретки, стараясь не разбудить спящего брата, в очередной раз направилась в ванную. Почему-то мне не очень нравится эта затея. Я почти на секунду останавливаюсь у мерно тарахтящего холодильника и тут же возобновляю шаг, лёгкие судорожно сжимаются, становится почти больно. Помещение ванной комнаты в свою очередь обдало меня шлейфом тёплого парного воздуха. Я вошла, как ни в чём не бывало, и закрыла дверь на ключ. Подошла к слегка мокрому зеркалу. Не смогла не заметить, чем я стала. Впалые щёки, иссохшиеся губы, тонкие, несуразные ключицы, стоит только надавить - порежешься об остро торчащую сломанную кость. Огромные, словно чёрные, круги под глазами, мертвенная бледность. Не переживу, если это случится снова. Я в панике косилась на дверь, ожидая чего-то, боясь. Я боялась, что тот человек, который уже лишил меня чего-то самого главного в моей жизни, сейчас выбьет эту хлипкий кусок пластика одним своим идеально поставленным ударом, вломится, и будет делать это со мной снова и снова, пока у меня не останется более сил дышать. На стеклянной полке лежали новые отцовские лезвия. Жизнь для меня больше не имеет никакого смысла, я потеряла дорогу, заблудилась в тумане, от которого, кажется, уже никогда не смогу ни спрятаться, ни убежать. Он поглощает, не даёт тебе шанс глотнуть свежего воздуха, он душит тебя изнутри. Я больше не хочу благодарить кого-то за то, что у меня есть такая возможность, потому что не хочу дышать. У меня закончились силы платить этот долг. Я знаю, что трус. Знаю, что мелкий, ничтожный таракашечка. Я скребусь где-то на пол пути к полной потере собственного достоинства. Я хочу выйти сухой из воды. Хочу. И выйду. Сейчас мне это кажется такой хорошей альтернативой... Руки предательски задрожали, как это бывает всегда, когда дело доходит до чего-то серьезного, лишь бы не ошибиться, чтобы не было больно умирать. Больше боли в этом мире я не вынесу. Я поднесла острое, хорошо наточенное лезвие к тонкому горячему запястью. Лишь бы закончился этот утомительный кошмар.