Биение ритмов наших сердец

За плечами был уже почти месяц непонятных и жутко странных отношений. Настолько, что отношениями это было даже не назвать. Вопреки своим словам я слишком быстро перестала осознавать тонкую грань, после которой мои чувства к нему переросли от "ненавижу всем сердцем" до " вполне терпимый чел, если спит зубами к стенке", просто в один момент проснулась без обыкновенной пустоты в сердце, за окном привычно холодно и снежно. Хлопьями летят белые осадки, все деревья спят, а люди привычно по часу отогревают замёрзшие машины. Только вот нужной мне машины во дворе не было. Уже полмесяца он возил меня к врачу, иногда отвозил Яшу на перевязку, покупал мне мармеладных динозавриков на фуд-корте, но никогда мы много не разговаривали. Я всегда только и делала, что огрызалась, боролась, играла в мыслимое соперничество. А он, как всегда, давал мне ощутить себя победителем, потуже сжимая цепь, чтобы я уж слишком сильно не наглела. И я бы соврала, если бы сказала, что не хочу его видеть. Он перестал быть бельмом на моей биографии, превратился просто в кляксу. Да, уродливую и лицемерную. Но я бы не смогла вывести его из своей жизни теперь так же, как сазохшие масляные краски с одежды. Даже если бы и смогла, пятна ещё долго полировали бы мне глаза своей устойчивостью. Замучаешься оттирать. На кухне зверем ревел чайник, напоминая о готовности горячего кипятка. Я заварила себе чёрный чифирь, сама не зная, зачем я его пью. Просто в один из вечеров Генрих притаранил мне его, потому что "у тебя дома даже мышам поесть нечего". Он психически реагировал на мой чай из пакетиков, припёр мне улун, какой-то зелёный, с мелиссой и ромашкой, хотя сам он никогда при мне их не пил. Он пил чёрный. Без сахара и молока, с горьким тёмным шоколадом, который, он, кстати, тоже заботливо мне притаскивал, хотя никто его не просил. Он пил капучино днём, а после полудня эспрессо. И никогда - что-то другое. Я бы назвала его слишком манерным, если бы в моём лексиконе не завалялось слов "деньгосор" и "выпендрежник". У него был ритуал - три гудка автомобиля, чтобы сказать мне, что он здесь, а потом стоять до вечера под окнами, пока я не выйду. У меня - никогда не смотреть в окно сразу. Через десять минут, чтобы он не подумал, не почувствовал, что я его ждала. Хотя меня вряд ли когда-нибудь хватало даже на пять. Первые разы меня это бесило. Потом я начала играть на его дурацких, несуществующих для меня, чувствах, а потом уже и сама хотела не пойми чего. Он таскал меня в парк, на природу, просто погулять и мы всегда гуляли, но никогда много не разговаривали. Я до сих пор не понимала смысл всей этой поебени, если бы в один раз он не положил мне руку на колено в сквере на главной улице нашего небольшого милого городка. После два дня я его не видела. Совсем. Не то, чтобы я ему что-то сказала, нет. Он сам поспешно одёрнул себя, встал, поднимая и меня за руку, и просто побрёл к машине. Казалось, с каждым днём туча над ним становилась всё мрачнее, он не показывал раздражённость, хотя ему очень хотелось сорвать на меня голос, он его не повышал. Всегда говорил с манерой и грацией, пусть наигранной, но томностью в голосе, в жестах, в мимике и движениях сильного тела. Он не любил многословить. Говорил коротко, писал - ещё короче. Казалось, пора было бы уже привыкнуть к такому распорядку вещей, но Генрих не проявлял ко мне никакого интереса уже больше пары дней. Он не смотрел в мою сторону, был менее общительным, чем вообще, а когда я отворачивалась, раздевал меня глазами, думая, что я, дура, не замечаю. И мне было страшно. Честно, страшно, и нормальный человек, такой как Стас, давно бы послал такого недоухажера. Он купил нам с Яшей новые ноутбуки, когда узнал от мелкого балабола, что у моего экран уже наполовину сдох, а клава тащится в тартарары ровно за ним. Я, естественно, послала его куда поглубже с этими его подарками "занизачто". Стас, конечно, прозвал идиоткой, но ведь для меня всё было абсолютно понятно. Если не хочешь давать человеку надежду, с чего идти на уступки? Обычно по пятницам он звонил в более приподнятом настроении, что можно было бы объяснить отсутствием уроков, но нет. У него их сегодня шесть. Не подумайте, не сталкерю, просто Игнат иногда бывает чересчур болтлив, что Генриху не всегда на руку. Я не понимала его поведения и меня это бесило. Хотя бы потому, что грёбаный садист в нём всё больше угасал в моих глазах, заменяя себя чем-то другим, таким же уродливым, но ненавязчивым, отчего общение с ним казалось для меня чем-то сродни урока по химии. Нихрена не понятно, но надо потерпеть пару минут для вида человека, у которого в башке есть хоть что-то, кроме бьющей в тарелки обезьянки. Я скучала. Да, дико, неправильно, и, кажется, это уже катит на стокгольмский синдром, но я, как заведённая, продолжала смотреть на экран пошарпанного телефона, надеясь, ждя чего-то... Звонка, сообщения, может, чёрт, хоть оповещения о добавлении в друзья, наплевать. Но тот только лежал кирпичом, на котором со временем собиралась тонкая прослойка мелкой пыли, такой же холодный и бесполезный, как моё сердце. Потому что зачем оно нужно, если сидит где-то в груди безропотно, если его ничто не колышит? В такие моменты хотелось забыться белой, ну или позвонить в психушку с просьбой связать меня потуже, да и Генриха заодно, потому что таким отмороженным, как мы, следует только глотаться таблетками для собственной безопасности. А Генриху, в его случае, не только для собственной. Но сейчас было наплевать. Мне позарез нужно было подышать с другим, более живым и более эгоистичным ублюдком одним воздухом и понять, наконец, что всё в этом мире заменяемо. Чувства недолговечны, оттого я им не доверяю. Странные они ребята, эти чувства. Он всегда приезжал днём или после обеда, в адекватное, по крайней мере для него, время. Но сегодня, словно в какой-то судный день, всё шло наперекосяк. Он позвонил мне на мобильный, сказал спуститься и повесил трубку, не дождавшись моего ответа. Я, наспех накинув уже зимний пуховик, валенком вывалилась из квартиры, отмечая, что Яша уже спит. Как-никак, десять вечера, если верить кухонным часам. Он выглядел охуеннно. Только после стрижки, в дутовом синем расстёгнутом пуховике, на новом, чёрном "Бэнтли". На щеках нет и намёка на лёгкую щетину, на безымянном, по традиции, золотое кольцо. Носки лакированных туфель могли сейчас подать своим сиянием сигнал в космос. Я не знаю, как Генрих смотрел на меня и мои грязные кеды, но под моими ногтями на руках всегда был либо пластилин, либо красная глина, с которой мы работаем в мастерских. Наверное, в его понимании я была боле похожа на чертёнка. Он стоял возле нелепой зелёной мусорки и курил. Я, в воодушевлении, встретила его лёгким кивком головы, приветствуя. Тот немым взглядом пригласил меня в авто. — Прокатимся? — Куда? — Ко мне.