Биение ритмов наших сердец

Ближе к обеду мама соизволила созвониться по видеосвязи, и, несмотря на ужасающее мигание диодов, издаваемое моим Самсунговым динозавром, я всё же решила ответить. Через неделю родители должны были наконец-то вернуться в родную обитель из далекой командировки. Спустя долгих пару часов утомительного разговора мама все же решила оставить меня с расспросами об учебе, на которую я ходила теперь совершенно исправно, хотя староста-Юлька и казалась мне жутко доставучей, она, похоже, хорошо поладила со Стасом, оттого-то от него уже две недели нет новостей. В последний месяц, казалось, я вообще потеряла всякую линию связи с подругами, друзьями, которых и до этого то было немного. С появлением в моей жизни Генриха из нее просто исчезли все остальные. Но, похоже, в нашем дуэте это случилось только со мной. Мама ласково пожелала мне наконец-то приобрести навыки приличной хозяйки, когда услышала истязания брата по поводу вчерашних подгоревших на сковородке пельменей. Вот скотина. Живем под одной крышей, а не знала, что пригрела на груди стукача. Чиркнув шлифовальной шкуркой по несуществующей совести напоследок своим фирменным "ладно-целую-пока-на-работе-завал-завтра-еще-созвонимся", мама скрылась из поля слышимости телефонных проводов. Свобода. Дело близилось к закату. Вечером мы, хорошо поужинав любезно отваренными мною пельменями, назло малолетнему осведомителю, заедая это дело любимой Дижонской горчицей, смотрели не затяжной мультик про собаку, усевшись на расстеленном диване. Врубивший хоккей за соседней стеной козел, кажется, тоже не имел совести, но это ему жить принципиально не мешало. Этот облупок уже три месяца тарабанит своей трелью мозги любимой женушке, а вот такие дети, как мы, должны выслушивать его песни стабильно два через два. Благо хоть в выходные он дрыхнет до полудня. По правде говоря, я бы тоже сейчас наподдала бы кое-кому за то, что уже третий день от него ни весточки, ни строчки. Да только упертый баран, вроде Генриха, определенно найдет, как выкрутиться из этой ситуации. Не первый раз, наверняка. Знает, как выходить сухим из воды, змей. От этих мыслей захотелось съёжиться. От просьб Генриха пока ему «не звонить-не-писать-не-искать», кстати, тоже. Любовь разуму не поддается. Голова и сердце работают, как старый Москвич, детище советского автопрома, там тоже ничто ни с чем не связано. Так мама говорит. Теперь, пожалуй, я её хорошо понимаю. Три дня в дали от человека, а ломка просто катастрофическая, хорошо хоть позавчера скормила весь оставшийся шоколад спиногрызу, не то бы плюсом к самобичеванию стала пара лишних килограммов. Влюбленность и вправду оказалась жутко недолговечной. Вместо неё какие-то непонятные, пугающие чувства к одному единственному человеку. Казалось, будто если он еще хоть раз посмотрит мне в глаза, меня разорвет на части, измажет всё в темной липкой субстанции, будто теперь всё, что есть - один он, и только иногда еда, вода и душ. Ради жизнедеятельности. Ни одна мысль без него, ни один сон, ни одно движение. Кажется, что везде должен быть только он и никого больше. Но, почему-то, такие чувства будто были знакомы только мне одной… Я определенно не готова была с ним прощаться. Только не сейчас.

***

Я уселась на кухонной табуретке, заварив чай с ромашкой и высушенной мелиссой, засмотревшись на прилично поднакопившуюся кучку снега на старых козырьках. Мороз привычно вырисовывал витиеватые узоры на окнах древних, потрёпанных временем и самим социализмом, пятиэтажек, как во дворе, прямо на бордюр взгромоздился незнакомый красавец под чересчур распиаренным логотипом. Машина была светло-серой, с огромными фарами и просторным багажным отделением, отчего казалась просто огромной на фоне мизерных здешних транспортных средств. Владелец вышел и медленно посмотрел на окно нашей кухни, будто зная, что я жду здесь, жду, когда он придёт и исполнит недавнее обещание. Слегка усталая улыбка расползается на его красных от мороза губах, и он прикуривает сигарету, не отводя взгляда. Не теряя ни секунды, запихиваю мятную конфетку за щеку, второй рукой натягивая пальто, и выношусь вихрем на улицу, лишь в отражении шкафного зеркала замечая чуть выбившиеся из небольшого хвостика волосы, лихорадочный взгляд и потрескавшуюся кожу на костяшках пальцев. Вылетаю ураганом на улицу. Замечаю его на глупой зелёной лавке у мусорки. Курит, при чем уже третью за те недогих пару минут, пока я спускала свои две на первый этаж. - Привет, - молчание. Уставился на меня, потирая переносицу двумя пальцами. Глядит своими невозможными глазами, проводя взглядом по растрёпанным волосам, распахнутой куртке и домашних мешковатых штанах. - Как ты, солнце? - Ну... - только сейчас замечаю чрезмерно хриплый голос и то, что он стоит чуть не прямо, шатаясь, словно тонкий осиновый листик на октябрьском ветре. - Что с тобой? - Ай, - он повёл бровью, подмигивая мне задорно, почти по-детски. - Не бери в голову. Покоцали слегка, жить зато не устану. Я долгих пару секунд соображала, что происходит. Он говорит мне не приближаться, держаться подальше и не выходить пока из дома, а теперь является ко мне в таком виде… Он встает, недолго смотрит на меня и медленно движется к углу дома. Я, ничего вокруг не замечая, встала, разъезжая ногами в разные стороны на толстом льду. Мелкими шагами пошла за ним. - Тебя избили? - намеревалась подойти к нему с явным желанием вздернуть чёртов строгий темный костюм, но только мы остановились, как он запечатал поцелуй на моих губах, уводя нас в тень, единственной не подчиняющейся яркому холодному свету фонаря. Светлые огни сияли по своему обыкновению даже в минус семнадцать, не отвлекаясь на такие обычные здесь явления, как немилость погодных условий. Губы прилипали друг к другу, гигиеничка валялась забытой где-то в верхнем ящике прикроватного шкафчика, вместе с проклятой шапкой. Но, похоже, Генриху было плевать. Он ласково, почти осторожно, взял в руку мой затылок, который умещался у него только на одной ладони, губами подался ещё ближе, начиная делать языком что-то настолько пошлое, что мне стало стыдно перед машиной дяди Саши, нашего местного заядлого рыбака, что вечно ставил свой серый Жигуль прямо у бордюра, рядом с клумбами, за что его вечно гоняли местные бабули. Генрих обхватил меня за талию, не продвигаясь дальше, просто стоя так, завлекая в омут обжигающе горячего поцелуя. - Погоди, я... - Не хочешь? - он улыбнулся, скептически выгнув бровь. Сбитую бровь, к слову. - Что с тобой случилось? Он посмотрел мне прямо в глаза и даже сквозь мрак холодной подворотни я увидела в его взгляде зелёную тоску. - Я уезжаю, - излишне без эмоционально. - Дай угадаю: Канары, Мальдивы, Гоа? - острю я, чуть погодя. - На Гоа не так хорошо, чтобы поехать туда второй раз, солнце, - он улыбается. И его улыбка такая нежная и горячая, что мне почти не холодно. - Почему? - Не люблю контакты с местным населением. - С людьми, в смысле? - С насекомыми. Да и змей там много, - он нежно треплет мои пальцы, разминая и разогревая задеревеневшие подушечки. - Надолго? - Навсегда. - Что? - Я ухожу. - Что ты... - отхожу от него на пару метров, задыхаясь ледяным воздухом. - Прости, надо было сделать это все раньше. Сейчас у меня слишком мало времени. Мы с Витой через две недели женимся. Она любит меня, и так надо для дела, - целую минуту мы молчим. - Ты не нужна мне там. Внутри будто ледокол нашел на айсберг. Я отчетливо слышу скрежет зубов. - Не нужна в будущем, – хватит, не надо больше ничего говорить, пожалуйста. - Нам было весело, но рано или поздно… Нет. - Приходиться прийти в себя. Где-то в груди слышу тихий треск, шорох, звон, будто кровавые кусочки, раскалываясь от непростительно холодного тона, бьются о больные ребра. Слов не находится. А если и найдется, то сказать их будет стоить мне последних сил. - Надо было сделать это раньше. Ты смотришь мне в глаза все тем же таежным шумным лесом, я ненавижу тебя все так же сильно. Ничего не изменилось, кроме пробоины в груди. - Всё у тебя будет хорошо. Ты просто уходишь, забирая последнее тепло своей руки. Замшевые ботинки скрипят по только что выпавшему снегу, оставляя за собой заметные следы. Я падаю прямо на землю, не слыша своих слез, не чувствуя своих стонов, ни телом, ни разумом не понимая, что происходит. Грудную клетку будто сжимают в жилистых руках, я не могу дышать и эти чувства вполне реальны, в отличие от твоих. Несуществующих. Надо бы встать с колен и сказать тебе вслед, что ты – козел, каких на свете мало, но я не могу. Я падаю лицом в снег, поскальзываясь на ледяной корке тротуара. Из меня выходит все: крики, сопли, стоны и, кажется, сама жизнь. Никогда еще не было так плохо. Эта горечь не унимается, не нарастает и не спадает. Она гложет изнутри, как сосущая кровь пиявка и я бы рада избавиться от этого как можно быстрей, но не могу. Становится слишком холодно. Пальцы ног замерзают, а вместе с ними и мозг. Я приподнимаюсь. Подохнуть тут из-за этого недочеловека было бы глубочайшей ошибкой.