На дне

      Было спокойно. В комнате царила тишина, нарушаемая звуками метронома, шелестом бумажных листов и редким клацаньем ручки. Маринетт сидела, прислонившись к спинке дивана, её тёмные волосы разметались по подушке. Она смотрела вперёд, не фокусируя взгляд на каком-то конкретном предмете, и была погружена глубоко в свои размышления.       — Мисс Дюпен-Чен?       Маринетт слегка вздрогнула и перевела взгляд на сидящего в кресле мужчину средних лет. Он внимательно смотрел на неё, отложив блокнот и ручку на стеклянный столик рядом с графином, наполненным водой. Открытая страница была почти полностью пуста, на ней написано всего несколько заметок: дата, время, её имя. Там было что-то ещё, но разобрать перевёрнутые английские слова она не могла.       — Извините, доктор Абрамсон, я задумалась, — на губах появилась лёгкая улыбка, которая должна была означать «я в порядке».       Черты её лица смягчились, разгладилась складка между бровей. Не будь Остин Абрамсон психотерапевтом, то непременно бы купился на её ложь, уже ставшую автоматической. Далёкие от психологии люди не подозревали, что у неё на самом деле всё совсем не в порядке; что уже как несколько лет у неё поставлен диагноз «клиническая депрессия». Маринетт, на первый взгляд, ничем не отличалась от здорового человека: красила губы яркой помадой, всегда одевалась с иголочки, улыбалась сотрудникам в офисе, где работал Феликс, смеялась над глупыми шутками охранника всё в том же здании…       — Мисс Дюпен-Чен, если я не ошибаюсь, то это наш с вами юбилейный десятый сеанс, — он начал издалека. — Мы встречаемся с вами на протяжении почти полугода, и вы почти всегда молчите, погружаетесь в свои размышления. Вы не желаете говорить ни о своих мыслях, ни о событиях прошлого, ни о том, что происходит в вашей жизни сейчас.       Он замолчал и, смотря прямо в её глаза, потянулся к своему блокноту. Кожаное кресло слегка поскрипывало во время его движений. Маринетт медленно потянула руку к цепочке на шее, еле касаясь её пальцами. Этим жестом она обычно старалась хотя бы немного успокоить себя, если находилась одна. На самом деле это нисколько не успокаивало. Но ей же необходимо за что-то цепляться, чтобы не уйти на дно?       — Вы были достаточно откровенны лишь со своим первым психотерапевтом. А также доктор Морган была первой, кто предположил, что у вас депрессивное расстройство, но…       — Я в порядке.       — После этого вы сменили психотерапевта, — продолжил он, ничуть не смутившись тем, что его перебили. — Мисс Дюпен-Чен…       Остин вздохнул и, потерев переносицу, поправил очки. Маринетт снова откинулась на спинку дивана, а черты её лица вмиг потеряли прежнюю мягкость. Она слегка нахмурила брови, выжидающе смотря на доктора.       — То, что вы пережили почти восемь лет назад в Париже, бесспорно, ужасно, как и то, свидетелем чего вы стали, — Дюпен-Чен сжала цепочку в руке. — Я понимаю, почему вы не хотите говорить, и вы имеете на это полное право. Но могу ли я спросить? — дождавшись кивка, он продолжил. — Вы на протяжении почти шести лет продолжаете посещать психологов и психотерапевтов. Так отчего же вы не хотите, чтобы вам помогли?       Маринетт, тихо фыркнув, перевела взгляд на метроном, стоящий на полке позади Остина. И в комнате снова стало тихо. Вот только атмосфера теперь отнюдь не такая спокойная, как в начале сеанса. Однако для неё так даже лучше. Подобная обстановка уж точно не располагала для погружения в воспоминания.       Натали Санкёр тогда оказалась права. Габриэль Агрест не заслуживал ничьей помощи. Он делал это уже не ради неё, а только ради себя и своих извращённых желаний. Ни любимая жена, ни «сын» для него более не имели смысла. Однако Маринетт не могла этого понять. Как человек, который почти до самого конца твердил о семье, совершил все те ужасные поступки?       В тот роковой вечер никто из них двоих не ожидал того, что Адриан окажется сентисозданием; не ожидал того, что Монархом окажется никто иной, как Габриэль Агрест. Никто и не догадывался, что состояние Монарха станет к тому моменту настолько ужасным, что он тронется умом… Одно из самых больших сожалений для Маринетт – это то, что ей не удалось собственными руками прикончить человека, который когда-то являлся для неё примером, и на кого она хотела быть похожа. Сейчас одна только мысль об этом вызывала у неё тошноту.       — Ничего вы не понимаете, доктор Абрамсон. — Она упорно избегала встречи их взглядов. — Абсолютно ничего.       — Может и так, — он кивнул и легко улыбнулся, чем-то напомнив ей Адриана, — Однако кое-что я всё-таки понимаю в вашей ситуации: пережить потерю любимого человека тяжело.       Звуки в комнате как-то резко затихли, а воздух будто выбили из лёгких. Перед глазами проносился тот самый момент и его полное непонимания лицо: взметнувшиеся в удивлении брови, смотрящие с волнением глаза, приоткрытый рот. В ушах будто всё ещё звучал треск кольца и скрежет по металлу. Звук метронома словно ударял по вискам. Временами она думала о том, какими могли быть его последние слова. Возможно, если бы ему удалось что-нибудь сказать, то сейчас всё сложилось по-другому. Может быть они не оказались бы в таком положении. Пожалуй, это были её самые позитивные мысли с того самого дня…       Лёгкое прикосновение к руке вывело её из транса. Взгляд сфокусировался на протянутом ей стакане с водой. Доктор Абрамсон внимательно смотрел на неё до тех пор, пока она хотя бы немного не отпила. В воду, вероятно, было подмешано успокоительное, потому что на вкус она оказалась немного горьковатой, но Маринетт не жаловалась. Каких она только лекарств не наглоталась, пока лежала в больнице после последней битвы. Возможно, тогда ей следовало проглотить больше положенной нормы?       Дыхание медленно приходило в норму, но метроном по-прежнему бил по вискам, доставляя дискомфорт. Для себя Дюпен-Чен решила, что это уже просто из-за усталости. Послышался лёгкий стук в дверь, оповещающий о приходе следующего пациента и конце сеанса. Маринетт резко поднялась и, оглядев комнату, спешно направилась к выходу из кабинета.       — До свидания, доктор, — сказала она с той же самой лёгкой и мягкой, проще говоря, дежурной улыбкой. — Спасибо вам.       — Я предположу, что это был наш последний сеанс, — Остин сел обратно в кресло. — В таком случае, всего вам наилучшего, мисс Дюпен-Чен. Надеюсь, что однажды вы скажете, что вы в порядке, совершенно искренне.

***

      Маринетт шла быстрым шагом, практически бежала к парковке. Ей хотелось как можно быстрее оказаться дома и не переживать о том, что кто-то мог увидеть её боль и слёзы. Обычно ей легко скрывать свои чувства, подавлять эмоции: хватало лишь одной улыбки или смеха над видео с котиком. Они, то есть люди – за годы, проведённые бок о бок с Феликсом, понемногу да проникаешься его мировоззрением, – легко ведутся на подобное. Однако бывали такие дни, как, например, сегодняшний, когда что-то выступает триггером, напоминая ей о прошлом.       Зачастую провоцирующим фактором выступали сеансы психотерапии. Доктор Абрамсон задал очень правильный вопрос. Отчего же она не хочет, чтобы ей помогли? Они, доктора, старались вывести её на эмоции, применяли провокативную психологию, копались в её прошлом… Очень немногие терпеливо ждали, когда она сама начнёт открываться. За последние лет шесть таких было всего трое, не включая Остина Абрамсона: Джоан Морган, Эверетт Картер и Александр Андервуд. Дольше всех продержался доктор Андервуд, семь месяцев. Всё заканчивалось сразу же, как им удавалось хоть чуть-чуть разговорить её.       Маринетт теряла всю свою накопленную решимость. Каждый раз тревога и паника останавливали её. Она снова и снова вспоминала его лицо перед тем, как он погиб. У них не было возможности даже по-человечески похоронить его… Единственная причина, по которой она продолжала посещать психотерапевтов — надежда. Правда, по прошествии нескольких лет Маринетт уже даже не могла ответить на этот вопрос: надежда на что? Вероятно, на то же самое, что заставляло её просто жить.       В своей памяти Дюпен-Чен отчётливо видела лицо шестнадцатилетнего подростка, который казался несколько моложе. Представить его взрослым, если бы в тот вечер события сложились по-другому, у неё не выходило, даже несмотря на то, что она жила с его «близнецом». Образ Феликса в очках, с появившимися в неполные двадцать два года седыми волосами, всегда одетому в официально-деловом стиле, для неё являлся несопоставимым с Адрианом. И от осознания этого на душе становилось как-то мерзко.       Автоматическая дверь открылась, и резкий порыв ветра ударил Маринетт в лицо, вырывая её из размышлений. Лондон – это совершенно не то место, в котором она всегда мечтала жить. Честно сказать, её никогда и не тянуло в этот город, быть может, из-за ассоциаций с тётушкой Шу Инь… Однако находиться не то что в Париже, во Франции ей было просто невыносимо. Именно по этой причине в день её восемнадцатилетия она, не сказав родителям или друзьям ни слова, собрала свои вещи и поехала к Феликсу. Это не было каким-то спонтанным решением. На самом деле Маринетт думала о побеге со дня выписки из больницы. Лондон не похож на Париж. Он несколько холоднее и мрачнее, тут совершенно другой менталитет и язык… А самое главное – тут нет супергероев, а парижских почти никто и не упоминал.       Дюпен-Чен остановилась перед чёрной машиной с тонированными окнами, когда дверца открылась. Феликс сидел в салоне, в его взгляде сквозило едва заметное волнение. Обычно Маринетт привозил и забирал личный водитель, поэтому присутствие Феликса немного удивило её.       — Как прошёл сеанс, дорогая? — Фатом погладил тыльную сторону её ладони и, дождавшись, когда она закроет дверь, понял, что можно ехать.       — Просто чудесно! — чуть скривила она губы. — Доктор Абрамсон заметил прогресс.       — Вот как… — он невесело усмехнулся, поправляя галстук. — Ты права это… Чудесно.       Феликс знал, что на самом деле всё далеко не чудесно. Наверняка приехал именно из-за того, что почувствовал её печаль и не захотел вызывать у водителя подозрений. В конце концов, в этом городе все свято верили в то, что они безмерно влюблены друг в друга. Это в Париже почти все её друзья и даже собственные отец и мать считали её ветреной или помешанной. Хотя Сабина в самом деле очень переживала за неё и говорила, что ни к чему хорошему их отношения не приведут ни её, ни его.       — Кстати, тебя искал твой друг.       Фатом вдруг прервал воцарившуюся в автомобиле тишину. И Маринетт, вопросительно приподняв бровь, решила переспросить. Как-никак, она позаботилась о том, чтобы разорвать любые контакты со всеми знакомыми ещё во время жизни в Париже.       — Друг?       — Да, — он повернулся к окну, сделав задумчивый вид. — Он, кажется, был музыкантом.       Лука. Она не видела его восемь, нет, почти девять лет. Он знал личности супергероев на протяжении года, из-за чего и уехал вместе со своим отцом как можно дальше от Парижа, чтобы не подвергать собственную жизнь и жизнь близких ему людей опасности. Но всё это оказалось напрасно и бесполезно. Друзей держи близко, а врагов ещё ближе. Да, мсье Агрест? Встречаться с Лукой было нельзя: Куффен напомнил бы ей о прошлом, хотя с ним всегда было легко общаться. Она ничуть не удивилась, если бы он решил изучать психиатрию. Но нет, Лука вступил в ряды Хранителей, был учеником самого Су Хана. А в её положении к Ордену не было никакого доверия.       — Что-то не могу вспомнить в своём окружении музыкантов, — Маринетт положила голову на плечо Феликсу, сжимая цепочку на шее. — Должно быть, это ошибка.       Пейзажи за окном быстро сменяли друг друга. Вечерело, моросил нудный мелкий дождь. Им обоим хотелось скорее оказаться дома, чтобы перестать притворяться, что они счастливы, что у них всё хорошо.       Феликс приобнял её за плечо, нашёптывая на ухо: «потерпи, осталось совсем немного». Больше всего времени дома проводила именно Дюпен-Чен. Она, в отличие от Феликса, нигде не работала, а учёбу, не без помощи, закончила ещё в прошлом году. Давняя мечта Маринетт стать модным дизайнером была заброшена в дальний ящик и вовсе выкинута из головы. В Лондоне она поступила на юридический факультет. Феликс заявлял, что нет никакой проблемы из-за отсутствия у неё работы, и что он в состоянии обеспечить её всем необходимым. В конце концов, Фатом иногда заверял, даже если бы он нигде не работал, то они спокойно смогли бы жить, ни в чём себе не отказывая, лет двадцать только за счёт наследства. В такие моменты в голову ей приходила мысль, что она стала содержанкой. От этого становилось одновременно и смешно, и стыдно, и как-то горько.

***

      В их квартире было тихо и тепло. К тому моменту, как они приехали, почти весь рабочий персонал уже ушёл, остался лишь повар, который только закончил готовить ужин, но уже собирался. Уходя, мужчина улыбнулся им, спросил Маринетт о здоровье и пожелал приятного аппетита. Из столовой доносился приятный запах приготовленного мяса, запечённых овощей и специй. Стол, как и в любой другой день, был накрыт на две персоны. Пара тарелок, пара столовых приборов и два бокала на длинном дубовом столе всегда смотрелись несколько жалко. Дуусу, вылетевший из-под пиджака Феликса сразу же после того, как за поваром захлопнулась входная дверь, уже сидел около одной из тарелок и медленно жевал виноград.       — Это так печально, — из глаз квами лились крупные слёзы. — Мисс Маринетт так грустно, но она сказала Томасу, что у неё всё хорошо! У-у-у…       — Дуусу, прошу тебя, успокойся, — Фатом отодвинул стул для Маринетт. — Мы вместе. Её грусть скоро уйдёт.       Это было не так. Они, в отличие от квами, знали это, но каждый раз им приходилось лгать. А Дуусу, веря в их ложь, взмывал вверх, кружил вокруг них один или два раза и продолжал уплетать фрукты.       Правда была в том, что им обоим было нелегко. После того, как Адриан погиб, а Монарх проиграл, вскрылась правда о личности злодея. Новость о том, что Габриэль Агрест собственными руками убил своего сына, долгое время была на слуху у всей Франции. Амели Грэм-де-Ванили пришлось организовывать трое похорон: одни за другими. В один день она окончательно лишилась сестры и племянника. Журналисты из жёлтой прессы так и норовили подловить её на вокзале, около разрушенного особняка Агрестов, возле отеля. А кричащие заголовки новостей о её совместной работе с Бражником? Случившийся у неё через месяц после всего произошедшего сердечный приступ не был неожиданностью ни для кого. Придя в сознание, но всё ещё будучи в реанимации, Амели пыталась улыбаться и шутить. Феликсу было больно видеть мать в таком состоянии, и он старался проводить с ней как можно больше времени. А в этот период времени ему ещё и приходилось жить на два города. Фатом мотался из Лондона в Париж, чтобы убедиться, что с находившейся в больнице Маринетт всё в порядке. Она много молчала и плакала, особенно, когда приходил он.       «Ты так на него похож!»       Выражение её лица, красные глаза и стекающие по щекам слёзы Феликс помнил до сих пор, как и последующий их разговор…       — Значит Орден всё-таки вышел на нас? — нарушая тишину, спросила Дюпен-Чен, но, наткнувшись на приподнятую бровь Феликса, уточнила. — Лука. В машине ты говорил, что меня ищет друг музыкант.       — Точно. Извини, всё время забываю, кто из них состоит в этой мерзкой секте, — его тон звучал немного раздражённо и устало. — Насчёт них я не уверен. Люди отца, — это слово было словно пропитано ядом, — лишь сказали мне, что некий юноша интересовался, где можно тебя разыскать. Однако, я всё же не советую тебе встречаться с Гадюкой.       В столовой снова наступила тишина, прерываемая звоном столовых приборов и небольшими высказываниями Дуусу, но она вовсе не неловкая или гнетущая, а вполне себе уютная. Так они позволяли себе отдохнуть после изматывающего, больше в эмоциональном плане, дня. В основном, конечно, это было нужно Феликсу, которому приходилось много общаться с людьми, которых он называл жестокими монстрами. Мало-помалу, это мировоззрение начало укрепляться и в голове Маринетт. Дюпен-Чен была не столь критична, однако «жестоких монстров» в её окружении всё же было больше.       — Ты опять практически ничего не поела, — заметил Феликс, окидывая её взглядом полным волнения, когда Маринетт встала из-за стола.       — Нет аппетита, — ответила она, пожав плечами.       Еда на её тарелке осталась почти нетронутой. Мясо было несколько раз порезано на ещё более мелкие кусочки, а запечённые овощи оказались смяты в пюре. Зато ей удалось полностью осушить бокал с красным вином. Ради этого она и пересилила себя, заставив проглотить немного еды. У неё не было зависимости от алкоголя, Дюпен-Чен позволяла себе только один или два бокала, если был особый повод. Ей не нравилось чувство опьянения и последующее после него похмелье. Голова болела и без этого. А проблемы с аппетитом нисколько не беспокоили её: всё это было лишь следствием её диагноза. Но в те дни, когда желания есть не было вообще, Маринетт приходилось глотать антидепрессанты непродолжительное время, дожидаясь хотя бы какого-нибудь улучшения. Её препараты были не слишком серьёзными, но резкая их отмена всё равно имела последствия.       Но если отсутствие аппетита её не беспокоило, то с бессонницей дела обстояли иначе. Она не могла пить снотворное, поэтому почти каждую ночь лежала на кровати и, глядя в потолок, думала о будущем, которое казалось ей безрадостным. Оно виделось ей никаким, абсолютно бессмысленным. В такие моменты её тело сковывал страх и казалось, что в лёгких не хватало воздуха. Иногда ей хотелось, чтобы в тот день умерла и она. После таких мыслей и просыпался Феликс, разбуженный плачем Дуусу. Ему требовалось всего полминуты на то, чтобы прогнать остатки сна и посвятить всего себя Маринетт, но всё, что он мог, так это только прижать её к себе и шептать ей что-то.       Однако после того, как засыпала она, Феликс окончательно просыпался и садился за работу, и ему было неважно, сколько времени показывали часы. Вопросы – «Что если бы я пришёл раньше?», «Что если бы я сразу рассказал им обо всём?», «Если бы не стал возвращать его?» – крутились у него в голове, в то время как чувство вины пожирало его. Это сводило с ума. И этот ад длился уже почти восемь лет, почти целое десятилетие, которое состояло из скорби и боли.       — Мисс Маринетт всё ещё опечалена! — квами поник, собираясь вновь разрыдаться. — У-у-у… Это из-за меня? Я расстроил её, когда спросил про остальных?       — Нет, Дуусу, тебе не о чем переживать, — Фатом отодвинул полупустую тарелку от себя. — Она просто устала, так что не шуми, ей нужно отдохнуть.       Квами радостно заулюлюкал, но вспомнив, что обещал вести себя потише, тут же затих и молча вылетел из столовой, направляясь в кабинет. И снова блаженная, но недолгая тишина. Феликс тяжело вздохнул, снял очки и поднёс ладони к лицу. Маринетт появилась под аркой, ведущей из коридора в столовую, в тёмно-красном махровом халате. Макияж уже был смыт, открывая вид на залёгшие под глазами глубокие тени и на шрам на правой щеке. Лохматые волосы струились по плечам. Она выглядела немного смущённой, закусывая нижнюю губу. Они жили вместе уже почти шесть лет, а стеснение всё ещё присутствовало.       — У тебя есть работа на сегодня? — и, дождавшись отрицательного ответа, подошла чуть ближе к нему. — Тогда я тебя поцелую?       Феликс поднялся со стула и вплотную встал к Маринетт. Она была такой маленькой, почти на две головы ниже его, будто совершенно не менялась с того дня, когда они впервые встретились. Он поддался вперёд, кладя руки ей на талию и внимательно смотря ей в глаза. Адриан сравнивал её глаза с васильками, но Феликсу казалось, что они похожи на грозовое облако. Дюпен-Чен обняла его за шею и, привстав на носочки, уверенно поцеловала. Ей в нос тут же ударил аромат его терпкого одеколона и еле ощущаемый запах сигарет. Фатом углубил поцелуй и, не отрываясь от её губ, приподнял за бёдра, подхватывая под ягодицы, из-за чего Маринетт, ойкнув от неожиданности, пришлось обхватить его торс ногами. Им всё же пришлось прервать поцелуй, но лишь для того, чтобы перебраться в другую комнату, где они смогли бы занять более удобное для них обоих положение.

***

      К тому моменту, когда Феликс вышел из душа, Маринетт уже стояла на балконе босиком и в одной лишь тонкой ночной рубашке. Ночной Лондон, конечно, был красив, однако он не шёл ни в какое сравнение с Парижем. Она невесело хмыкнула. И они такие же похожие, но при этом разные. А до чего же клишированно звучит… Маринетт уже проклинала тот день, когда они пришли к подобному решению. Их отношения были неправильными, да и отношениями назвать это, если честно, было сложно. Никогда между ними не было чувств, просто тогда это казалось правильным.       — Это не может длиться вечно, — Фатом бесшумно прошёл на балкон и, накинув ей на плечи свой халат, встал рядом, закурив.       Маринетт избегала всех ещё до побега: знакомых, членов Ордена, друзей и даже членов семьи. Она умудрилась испортить отношения со всеми. У Феликса же изначально никого, кроме матери, тётушки и кузена не было, а его отец и дядя – одного поля ягоды. Оба были тварями.       И если сошлись они по одной причине, то продолжали держаться вместе совсем по другой. У них не осталось никого, поэтому они цеплялись друг за друга, как за спасательный круг. Сначала было тяжело, трудно, но спустя столько лет они привыкли друг к другу, привязались.       — Конечно, не может, — она фыркнула, — в конце концов, однажды я забуду всё. Вопрос лишь в том, когда меня найдут.       А в том, что её найдут, Маринетт не сомневалась. Су Ханю же как-то удалось найти её в Париже девять лет назад, а сейчас все Хранители знали её личность. Ситуацию усложняли времеходы: Лука и неизвестно куда запропастившаяся Аликс. Впрочем, последней лучше не попадаться на глаза ни бывшей Леди Баг, ни Аргосу. Змея и Кролик были сильнейшими, разумеется, после Чёрного Кота и Божьей Коровки, камнями чудес в её шкатулке. И сейчас у неё не было ни одного из них.       — А вместе с моей памятью они заберут и последнее, что осталось от него.       — Никто тебя не найдёт, — её внезапно прижали к груди, и халат упал с её плеч. — Если потребуется, то я опять уничтожу их.       Подул ветер, и сигаретный дым ударил в нос. Феликс, затушив сигарету, начал поглаживать её по спине. Брошь осталась на тумбочке, почувствовать её эмоции он не мог, но знал, что сейчас ей очень плохо. Сердце у него билось о рёбра с такой силой, что было почти больно.       — Да взойдёт Красная Луна, и останемся мы вдвоём в её лучах?       Маринетт видела нечто ироничное в том, что они жили так высоко, но при этом всё равно находились на дне. Из её горла вырвался смешок. Дыхание стало прерывистым. И истерический смех вместе со слезами вырвался наружу. Она обняла его, прижавшись щекой к его груди. Её трясло изнутри. Колени дрожали, и если бы не Феликс, то Маринетт непременно бы упала. Он медленно покачивался, будто стараясь убаюкать её. Она давилась своими слезами и начинала кашлять.       — Любила… Я так его любила…       Маринетт успокаивалась и начинала что-то тихо бормотать. Футболка Феликса в том месте, где ткань соприкасалась с её щекой, оказалась насквозь мокрой.       — Я так устала. От всего. И любить его тоже устала, — она съёжилась от холода и, делая судорожный вдох, продолжала бормотать. — Я ведь могла бы закончить всё, но только не хочу… Хочу помнить, продолжая при этом страдать. Наверное, я сумасшедшая, — она чуть отстранилась, подняв голову и стараясь заглянуть в глаза Феликсу.       — Не ты одна, моя дорогая, не ты одна.       Феликс горестно хмыкнул, и на его губах появилась тоскливая ухмылка. Сейчас он не был похож на Адриана, воистину не похож. Маринетт смотрела на него и, казалось, впервые за восемь лет знакомства она не видела ни одной общей черты с его кузеном. Впервые полностью разграничила их и видела только Феликса, а не отголосок прошлого.       — Я думаю, что хотела бы посетить Париж…

На самом дне…