Кошачьи фокусы

Отец клялся, что пятипалая ладонь имеет свои преимущества. И этот лишний короткий палец, который принёс Ло’аку столько насмешек среди На’ви, на самом деле — его козырь. Как минимум, кулак бьет сильнее и непристойные жесты выглядят ещё непристойнее. Норм авторитетно заявлял, что пятипалая кисть венец эволюции, куда более продвинутая, чем четырёхпалая. И, что если Ло’ак-таки доживёт до взрослого возраста и передаст свои гены дальше, это внесёт свой вклад в развитие вида. Что бы это ни значило. Допустим, что этот клуб мужиков с лишними пальцами прав и Ло’ак действительно вытянул генетический джекпот, но тогда какого черта его «навороченная» ладонь так паршиво справляется с обычной иглой?! Да, стоило признать, что рукоделие никогда не было его сильной стороной. Нетейам даже со своими «отсталыми» кистями был по-настоящему хорош в изготовлении украшений, бисероплетении, макраме и черт знает, в чем ещё. Идеальный маленький солдат и рукодельница в одном флаконе. Ло’ак, впрочем, даже не пытался добиться в этом занятии хоть каких-то успехов, расписавшись в собственном бессилии перед бусинами, узелками и узорами. Его усидчивости едва хватило на криво-косо соштопанный комплект набедренных повязок — будь его воля, он бы ограничился и одной, — которые даже в лучшие свои дни выглядели так, как будто перешли по наследству от мертвого родственника, которого вместе с повязкой пожевал титанотерий. И ещё на дырку в когте икрана, который теперь болтался вокруг его шеи на обычном шнурке. Была причина, по которой Ло’ак не унывал: и пятипалость, и рукожопость были наследием, доставшимся ему вместе с генами от его отца. Мало кто знал, но легендарный Торук Макто при всей своей крутости, как воин, ходил бы с голой задницей, если бы не его жена. Она же и дарила ему все пафосные цацки, дни, а то и недели тратя на то, чтобы в бой против небесных людей муж отправлялся нарядный. Святая женщина. Костяная игла в очередной раз соскользнула, ткнув кончик пальца и едва не угодив под ноготь; Ло’ак чертыхнулся и страдальчески возвёл глаза к начинающему светать небу. Эйва, да кому не насрать вообще? Да, пускай получается некрасиво, зато крепко. В конце концов он воин, учёный, горячий парень и далее по списку, в котором точно не значится швея. Красота — ничто; практичность — всё. Провозившись с кривыми стежками ещё несколько минут, Ло’ак пару раз дернул ткань в стороны, проверяя прочность швов, и удовлетворенно хмыкнул, оценивая проделанную работу. Карманец вышел, что надо — крепкий и глубокий. И на набедренной повязке смотрелся настолько многообещающе, что Ло’ак сделал мысленную пометку о том, что это может быть ещё одной бизнес-идеей. А что? Столько полезных вещей можно таскать с собой, даже странно, что никому это не пришло в голову до него. Или это потому, что он выдающийся ум своего поколения? Кто знает… Для великих свершений необходимо вдохновение и позитивное подкрепление; последние пару недель Ло’ак не испытывал дефицита ни в одном, ни в другом. Череда прежних неудач закалила, но в тот день, когда успех, наконец, настиг его — он не был к нему готов. Во всяком случае, не к тому, какое у этого успеха будет лицо. Будет ли вообще лицо у стремительно растущего нечто, прогрызшего себе путь наружу из кокона и, оставляя за собой густой след из слизи, поползшего искать себе пищу? То, что именно пищу, а не жертву, было очевидно; как успел выяснить Ло’ак, голод был единственной мотивацией его Бромункула — поскольку на брата эта штука была еще не похожа, а на личинку гомункула уже не тянула, то называть эту промежуточную стадию «Бромункул» он посчитал уместным. Так что первым делом было необходимо выяснить, чем питается эта штука, потому что в инструкции доходяги из видео про это не было ни слова. Как и любых других рекомендаций на случай успешного исхода эксперимента. Неужели этот парень всерьёз не верил в успех? А что, если Ло’ак в принципе первый, кому удалось вырастить гомункула? Эта мысль одновременно тешила самолюбие и внушала ужас. Но уже слишком поздно думать о последствиях, когда с каждым днём в этих их мутных желтых глазах он видел все больше чего-то нетейамовского… или хотел видеть? Энтузиазм, с которым Ло’ак взялся за поиски подходящего рациона для малыша, как его упорно называла Цирея, поистине впечатлял. Цирея тоже участвовала: при каждом визите в их секретное маруи она тайком приносила разные образцы еды, и они тщательно изучали реакцию Бромункула на употребляемую пищу. Выяснить удалось следующее: фрукты всех мастей от кислых до сладких оно не ест, пряные ягоды так же не вызывают интереса; трава, корешки и цветочки бойкотируются ещё на подступах к ротовому отверстию; даже насекомые, а особенно пузатые личинки, которых брат любил при жизни, оно тоже не ест ни в какую. Может, все дело в форме, и на данном этапе это что-то вроде каннибализма для него? Не хочет есть себе подобных? С мясом на рифах напряжёнка, поэтому последней в списке гастрономических экспериментов оказалась рыба. Как раз вовремя, потому что в какой-то отчаянный момент, когда очередной кусок пищи был капризно отвергнут, Ло’ак уже был готов отправиться на поиски кормилицы с полными грудями молока. Первой в списке, очевидно, была сидящая рядом Цирея. Она добрая, не отказала бы. Но до грудок рифовых женщин дело так и не дошло, потому что как только Ло’ак поднёс кусочек свежей океанической рыбы ко рту Бромункула, тот неуклюже вцепился в него беззубыми дёснами и с аппетитом проглотил. Одной проблемой меньше, теперь он вряд ли захочет сожрать Ло’ака и всю его семью. На такой белковой рыбной диете малыш мутировал впечатляюще быстро. С каждым днём его внешний вид менялся, и из всратого становился более-менее приемлемым, хоть и все ещё мало напоминал прежнего симпатичного старшего брата. Самым красивым в семье, конечно, был сам Ло’ак, и вряд ли Нетейам во втором пришествии его обгонит, тем более ничто не предвещало. Ло’ак мог иногда забивать на собственную гигиену, но про водные процедуры Бромункула не забывал никогда. Он купал его в том самом отобранном у отца котелке, уже абсолютно без брезгливости бережно втирал в его отчего-то постоянно шелушащуюся кожу мазь, которую принесла Цирея, уточнив, что она заживляет и увлажняет; остатки тщательно размазывал по собственным рукам и лицу, которые все еще сохли от постоянного контакта с соленой водой. Если брат все-таки мутирует во что-то сексуально привлекательное для женщин, Ло’ак не должен отставать. На всякий случай. Однажды Ло’аку пришла в голову мысль, что Бромункулу могла наскучить рутина пока не слишком разнообразных будней, и он решил внести в его расписание досуговые мероприятия. Перевернув вверх дном все ближайшие кусты, Ло’ак приволок в маруи упитанную личинку навозного жука — самую огромную из всех прежде видимых им и, возможно, из ныне живущих. Достойный соперник для его задумки, суть которой заключалась в «забеге» от одного угла хижины до другого. Для мотивации каждому из безногих спортсменов, Бромункулу и жуку, были выложены в линию угощения: любовно нарезанные ломтики рыбы и кусочки навоза илу соответственно. Оставалось надеяться, что братец не перепутает дорожки… Наблюдать за тем, как маленький недоразвитый Бромункул изо всех сил пыжится и извивается, пытаясь то ли доползти, то ли допрыгать до финиша, игнорируя даже рыбу, которая указывала путь к победе, было воистину завораживающе. На лице вошедшей в самый разгар борьбы Циреи застыло нечитаемое выражение; в пылу азарта Ло’ак предложил ей сделать ставки, но Цирея, смерив его обалдевшим взглядом, почему-то вежливо послала его в выходное отверстие илу, и зря. Потому что в неравной борьбе, даже будучи на ранних этапах развития, Бромункул уверенно вырвал победу у своего скользкого оппонента. Как никак он все-таки будущий могучий воин и идеальный маленький солдат, в любом из воплощений. Ло’ака распирало от гордости за брата и за себя, конечно же. Они с Циреей отметили победу Бромункула, торжественно принеся в жертву ту самую личинку, из которой получился отличный ужин. Ло’ак даже пошутил, что если бы проиграл Бромункул, то можно было бы позвать отца на ужин с вкусненьким. Он бы оценил. Следующей, не менее важной, задачей была секретность; ему не хотелось раньше времени шокировать родителей и остальных все еще не товарным видом бро, поэтому требовалось тщательно его скрывать. Пока у него не было ножек и ручек, это не было большой проблемой — он закрывал его в старой плетёной корзине, дно которой заботливо застелил мягкими листьями и даже положил рядышком игрушку Тук, чтобы малышу не было одиноко. Но когда появились культи, а потом и сами конечности, пришла гениальная идея сшить карманец для набедренной повязки и носить его с собой — тяга к побегам у существа теперь уже с четырьмя конечностями только усилилась, и приходилось тщательно за ним следить. Нельзя, чтобы их раскрыли, прежде чем оно окончательно вырастет. Лучше перебздеть. Череда воспоминаний была прервана выросшей как будто из-под земли Кири. — Учишься рукоделию, Сааалли? — резкий поток горячего воздуха прямо в ухо неприятно замурашил загривок; Ло’ак от неожиданности чуть не всадил иглу ей промеж глаз: — Эй! Твою мать, Кири! — закрыв ладонью ухо, Ло’ак недовольным взглядом смерил сестру. — Мою или нашу мать? — Кири заливисто рассмеялась, заметив смятение на его лице. — Что делаешь? Трусы шьешь? Зачем тебе вторые? — Я меняю трусы. Иногда, — буркнул он, вернув свое внимание к кривому карманцу. С силой затянув законченный шов, он искоса посмотрел на всё еще стоящую над душой Кири и понял, что просто так она теперь не отстанет. С видом профи перевернув карманец, обретавший форму, пояснил: — я кое-что придумал, чтобы сделать их лучше. — Чехольчик на пенис? Ты все еще надеешься, что он у тебя отрас… — Это карманец, женщина! — резко перебил он, прижав уши, — в него можно класть кучу полезных вещей! Он крепится к поясу и вообще скоро будет у всех в племени, а ты… — смерив ее высокомерным взглядом, — если не собираешься помогать, то уходи и не мешай. — Помогать? — Кири широко улыбнулась, сдерживая смех, и брезгливо отпрянула, когда Ло’ак протянул ей почти готовый карманец: — Э, нет, я это трогать не буду, — по тому, как задергался ее хвост, Ло’ак решил, что на этом разговор окончен, но сестра упрямо продолжила: — ты бы лучше попробовал нормальные трусы сшить, а то у твоих завязки уже еле держат. Ну правда, Ло’ак, ужасно выглядит… Ее заботливые, но непрошенные советы сегодня раздражали сильнее обычного. — Ты недооцениваешь мое мастерство, — пробурчал Ло’ак, вновь принимаясь за стежки, — Мои пальцы искусны так же… как и язык, — натянув на лицо самую похотливую улыбочку, на которую был способен, Ло’ак застыл в ожидании реакции; после такого она точно должна уйти. — Фу, скаун, — Кири закатила глаза, брезгливо поморщившись, и развернулась, почти залепив ему хвостом по щеке: — Мама просила тебе напомнить, чтобы сегодня к ужину не опаздывал, у нас гости будут. Так что закончишь с трусами — и дуй домой. Не дожидаясь ответа, она ушла, оставив его наедине с попытками придать карманцу товарный вид — пытка шитьем обещала занять всё оставшееся до ужина время. Но Ло’ака не пугали трудности. Пусть Кири, да и все остальные, думают, что хотят — ему все равно; главное, что он всегда доводит начатое до конца. И в этот раз обязательно справится — он брата воскресил, что ему какое-то там шитье? Игла всё-таки оказалась под ногтем, и он крепче стиснул зубы, протыкая плотную кожу. У него получится. Чего бы ему это ни стоило.

***

Ло’ак никогда не причислял себя к излишне сентиментальным На’ви, но последние недели существенно изменили его эмоциональный портрет. Как иначе объяснить, что он испытывал целую гамму чувств, среди которых затесались вполне себе материнские, когда день за днем у него на глазах цвёл и пах его Бромункул? Воистину лучшее, что он создал в жизни — кажется, так матери говорят о своих любимых детях. К числу которых, кстати, Ло’ак себя не причислял. Слишком уж высока была внутрисемейная детская конкуренция, во всяком случае, до смерти брата. И Ло’ак серьезно намеревался вернуть все на круги своя. А братишка развивался, что только добавляло проблем — пока еще слабые конечности уже позволяли ему перемещаться по их секретному маруи, причем места, в которых Ло’ак его обнаруживал, порой были самыми неожиданными, вызывая искреннее недоумение, что вообще могло привлечь туда личинку брата. Собственно, карманец и был придуман потому, что оставлять Бромункула одного становилось опасным — помимо хаотичных перемещений, он еще и шкодить начал. Не отличавшиеся особой изобретательностью, пакости братишки стали причиной ежедневной головной боли Ло’ака: попытка самостоятельно искупаться едва не закончилась утоплением в накатившей волне прилива, бусики он себе надеть решил — чуть не удавился, а его навязчивые желания тянуть в рот всякую часто ядовитую гадость и обломки ракушек с острыми краями… Вспоминать страшно. А ведь в начале своего непростого пути воскрешения брата Ло’ак серьезно переживал, что его эксперименты с амритой, дерьмом и семенем могут быть опасны для окружающих; что-ж, актуальные выводы из его наблюдений за микрочеликом давали четко понять — этот «парень» опасен только для себя самого. Кроме того, сложности их совместных будней наводили Ло’ака на мысли, что определенные задержки в развитии у брата налицо, и интеллект все еще уступает физическим показателям, которые тоже вообще-то были не фонтан, но радовали положительной динамикой. Да, братишка все еще путался в хвостике, постоянно запинался и смешно плюхался на тощую жопку или плашмя на пузико, но хотя бы уже не был похож на бесформенную личинку, с каждой неделей всё больше напоминая На’ви. Да, маленького. Да, стремного. Но На’ви. Под его габариты карманец подходил идеально — Ло’ак всё рассчитал, чтобы удобно прятать Бромункула от чужих глаз: неокрепшие умы окружающих еще не были готовы к явлению Мини-Нетейама народу. Ну и проблема присмотра за мелким пакостником тоже решалась его гениальным изобретением, пусть и первый экземпляр был слегка кривоват — судьба первого Бромункула тоже оставляла желать лучшего. Кроме того, до сих пор остро стоял вопрос трудностей перевода с гомункульского на на’вишный. Разобрать мешанину из нечленораздельных звуков, напоминавших то угуканье, то бульканье, было возможно только с помощью красноречивых эмоций на лице бромункула. Получалось ебано. А братец делал всё, чтобы Ло’ака разорвало от умиления: под его взглядом исследователя Тейам пыхтел, кряхтел и тянул крошечные ручки к нему, зажимая в микроскопических кулачках огрызки веревки с парочкой потертых бусин, то и дело накидывая ее себе на шею, вываливая язык на манер Кири, когда она дразнилась. Пытаясь распознать эти невербальные попытки привлечь внимание, Ло’ак встрепенулся от догадки: — А, цацку на шею хочешь? Как у настоящего воина! Не рановато? — По вмиг посмурневшей моське сориентировался, примирительно добавив: — Хорошо-хорошо, будет тебе цацка! Только попозже. На это микрочелик замер, как будто даже обреченно шлепнув себя ладонью по лбу, и опять начал оборачивать веревку вокруг своей шеи, опасно превращая потенциальное украшение в орудие самовыпила. Ло’ак спешно помог выпутаться из нее, приговаривая: — Сначала повязка. Потом цацки. Организуем тебе повязку, да? Хозяйство-то уже проклевывается, перед Циреей неловко, она же у нас всё-таки дама. Да и с родителями знакомиться без трусов не вариант, бро. Тейам красноречиво скуксился, заставив Ло’ака вспомнить, как однажды их захмелевший батя рассказывал про свои первые минуты в теле аватара — он не особо думал о трусах, когда выбежал на встречу с Пандорой с голой задницей. Кто знает, может, у них и это тоже семейное…

***

Морская вода щипала глаза и продирала пазухи, оседая на языке солью, но Эйва, какая же это мелочь для лесного На’ви, всерьез решившего отдохнуть от своих выдающихся свершений. Сама Великая Мать буквально заряжала его своей энергией: пляж сегодня по-особенному сиял, утопая в солнечных лучах, которые пробивались даже через толщу воды, переливаясь на чешуе диковинных рыб и отражаясь от глянцевых боков илу, снующих у самого дна. Именно эта энергия, собственно, и давала возможность без устали прыгать с возвышающейся над водой скалы в океан, попутно исполняя импровизированные трюки и заставляя Цирею заливисто смеяться — она расположилась неподалеку на нагретых солнцем камнях, наблюдая за ним. Ее мокрые от воды длинные черные волосы растекались по ее изящной фигуре, создавая причудливые узоры на коже. Ло’аку было хорошо. Ему нравилось смешить Цирею и дурачиться перед ней — он безусловно был очень крутым парнем, но с ней можно было быть искренним и не бояться осуждения. Она принимала его таким, каков он есть. Пожалуй, в этот момент, на десятом сальто со скалы, запнувшись о свой хвост, слыша смех Циреи за мгновение до того, как вода окутает его прохладой, он чувствовал счастье. То самое, пиковое, настоящее — когда глобально ничего не случилось вот прямо сейчас, но при этом как будто его переполняло ощущением самой жизни. Вынырнув и дернув ушами в сторону хлопающей в ладоши Циреи, ставшей свидетелем его неудачного сальто, он поплыл к ней, глядя в ее счастливые глаза; при взгляде на нее в набедренной повязке что-то ёкало, но еще сильнее ёкало в груди. Ничего удивительного — она весьма симпатичная представительница водного племени, к тому же, они дружат. Его реакцию можно было списать на подростковое увлечение. Опять же, отец говорил, что у мальчиков его возраста такое бывает. Вынырнув рядом с ней и упершись руками в теплый камень, заторможено осознал, как близко оказался — у нее от смущения затрепетали ресницы и забегал взгляд, пока он чувствовал тепло ее дыхания на своем мокром лице. Последний раз так близко друг к другу они были на их первых уроках дыхания и медитации. Шевеление в штанах ощутимо усилилось. Стараясь игнорировать навязчивые ощущения, Ло’ак сконцентрировался на том самом чувстве безграничного счастья, рвущемуся изнутри. Нужно просто остыть. Отвлечься. На себя, например. Он ведь на самом деле молодец. Красивый, успешный, еще и умный — кто бы мог подумать, что человеческий кривой рецепт гомункула он самостоятельно доработает, применит всю свою находчивость и смекалку и на самом деле создаст жизнь! Причем не просто жизнь, а личинку собственного старшего брата! Нетейам бы… Нетейам. — Бля, НЕТЕЙАМ! От его дурного вопля прямо ей в лицо Цирея шарахнулась, округлив глаза; шок сменился на ахуй, когда он бесцеремонно влез к ней на камень, едва не столкнув в воду, и резко запустил руку себе под повязку — не думая, как это выглядит со стороны, Ло’ак залез в карманец, чуть не плача, пытаясь нашарить там самое ценное, что у него было. — Блять-блять-блять-бляяяяяяять!!! Наконец, мокрый карманец поддался — на ладони Ло’ака маленькая копия брата судорожно пыталась дышать, отплевываясь от морской воды, вылупив глаза так, что они натурально занимали половину его маленького, посиневшего больше обычного, лица. — Он все это время у тебя в трусах был?! — возмутилась Цирея, еще не зная о его гениальном изобретении карманца. Отвечать было некогда — Ло’ак спасал бромункула всеми подручными способами: перевернул малыша на пузико, легонько постучал по спинке, помогая откашляться; в огромных выпученных глазах Тейама застыло недоумение и что-то, что Ло’ак, будь перед ним живой полноразмерный Нетейам в его базовой версии, считал бы как злость, но ведь малыш-бромункул еще не мог злиться, да?.. Поглаживая по маленькой башке пальцем, Ло’ак приговаривал: — Бля, братишка, прости пожалуйста, я не специально, блин! Честное слово, я не хотел… Слова застряли в горле, когда крошечный Нетейам, отплевавшись от всей той воды, которой он успел наглотаться, забытый в треклятом карманце во время купания Ло’ака, посмотрел на него тем самым взглядом старшего брата, по которому Ло’ак успел так соскучиться. Взглядом, который так сильно напоминал материнский. И из приоткрытого от отдышки маленького рта раздался тоненький голос, выдавший на безупречном на’вийском: — Бро, какого хуя?!