В огне сгорают её чувства.

Уже закат. Лазурит сидит на крыше дома, впервые осмелившись на подобный поступок. Девушка наблюдает за солнечным диском, что медленно, но верно стремится к линии горизонта. Пастельные оттенки розового, оранжевого и красного плавно наслаиваются друг на друга, создавая свою уникальную картину заката на полотне вечернего неба. Ляпис сидит совсем одна, будто маленькая наказанная девочка, обдумывающая своё поведение и проступки. Она зябко ёжится, вспоминая что-то, а может причина кроется в резком дуновении холодного ветра. Девушка вновь переводит взгляд на светлое небо; цвета на нём меркнут, растворяясь словно акварель в стакане с холодной водой. Такой трудный и странный день подходит к концу. Солнце, не успев и часа провести на небе не прячась за тучами, уже вновь скрывается за ширью небосвода. Ему остаётся ещё пара мгновений, чтобы прогреть землю тёплыми вечерними лучами. Все окрестности окрашиваются в ярко-малиновый цвет, который с каждой минутой становится всё тусклее. Именно в это время люди задумываются о чём-то важном, не так ли? Так о чём же задумалась Лазурит? Ответ довольно очевиден. Тот самый вопрос, что она задаёт себе каждый божий день. «Почему я так страдаю?». Тот же вопрос, что она впервые задала себе много лет назад.

***

— Подумай над своим поведением, Лазурь, — сквозь зубы надменно проговорила Синий Алмаз, запирая комнату с юной девочкой на ключ. В чём же было дело? Причина не так проста. Ведь не всегда Ляпис Лазурит, пример для подражания чуть ли не каждого на данный момент, была покорной дочерью. Она не терпела в свою сторону ни одну из сестринских издёвок, что слышала чуть ли не каждого божий день. Ляпис никогда и не принадлежала этим людям. Она была для них как бельмо на глазу, у неё не было ничего общего ни с Синим Алмазом, ни с её дочерьми, ни с кем-то из их окружения. Если они не любили её, то ведь и Лазурит не чувствовала подобного к этим людям. Так с какой же стати они должны были относиться тепло к существу, что не чувствовала симпатию ни к одному из них; к существу, можно сказать, инородному для них, противоположному им по натуре и стремлениям; к существу, во всех смыслах бесполезному, от которого им было нечего ждать; к существу, носившему в своём сердце залежи мятежа и непокорности, нетерпящему их обращение с ним? Будь эта девочка жизнерадостной, своевольной и надменной, может Синий Алмаз отнеслась бы к её присутствию в семье гораздо снисходительнее, а сёстры питали бы более товарищеские и дружелюбные чувства. В комнате начинало темнеть. Тусклый свет солнца сменился вовсе унылыми сумерками. Дождь безустанно барабанил по окнам, а ветер запевал лишь ему известную песню. Со временем Лазурит начала замерзать, а прежнее мужество испарилось. Только обычное чувство приниженности, неуверенности в себе и уныния густым туманом опустились на тлеющие угли её гнева. В этом доме все уверяют, что она дурная. Может это и так. Разве не она буквально пару минут назад со всей злобой ударила старшую сестру книгой в ответ на очередную колкость? Теперь и Ляпис казалось, что она будто напрашивалась на смерть. Но разве эта девочка готова к смерти? Холодный склеп под плитами церкви не выглядит таким уж уютным убежищем для неё. Лазурит сказали, что там похоронен Мистер Блу. Она до сих пор помнит его, в конце концов он был единственным родственником, оставшимся у неё — родной брат матери, а по совместительству стал и единственной опорой, когда Ляпис оказалась на улице. Мистер Блу взял её к себе и в последние минуты своей жизни просил от Синего Алмаза обещание, что та будет растить девочку, как собственного ребёнка; она его и сдержала — в тех пределах, в каких ей позволяла натура. Синий Алмаз так и не смогла принять Лазурит в свою семью; кажется, будто одна мысль об этом была ей противна, но обещание, данное покойному мужу в такую трудную минуту, она не могла забыть. Да и способна ли эта женщина любить существо, чуждое ей и её семье, после смерти мужа ничем с ней не связанное? Но ей пришлось. Пришлось жить, тяготившись тем, что она должна любить чуждого ей ребёнка, примиряясь с его нахождением в её семье. Ляпис же в этот момент волновала одна из её мыслей: она не сомневалась, что будь сейчас Мистер Блу жив, он бы непременно любил её и относился к ней хорошо. Вспоминая все рассказы, что она слышала за свою недолгую жизнь, она припомнила и тот, что гласит: «покойный может возвращаться на землю, если взятое им обещание не исполнено по достоинству». Так может именно в тот момент Мистер Блу, терзаемый обидами, что терпит дочь его сестры, явился бы вновь на землю, жаждущий мести? Но появление тени покойного, явившегося для утешения девочки, вызвала бы в ней — Ляпис чувствовала это — безграничный ужас. Всеми силами она старалась отогнать эту странную мысль, пыталась успокоить чувства, в один момент превратившиеся в ураган, справиться с которым было сложнее, чем казалось. В комнату скользнул луч лунного света. Но можно ли его так назвать? Обычно свет лежит неподвижно, а этот — Лазурит была готова поклясться — тут же скользнул в её сторону. Тело охватила ещё более резкая и неконтролируемая тревога, что была до этого, а сердце будто пропустило удар. Пальцы девочки инстинктивно сжались в кулак, комкая одеяло, лежащее на кровати. Внезапно Лазурит ощутила похоже чувство, что появляется при пробуждении от кошмара. Она слышала чей-то голос, едва доносившийся до её сознания, уже изрядно затуманенного смесью усталости и паники; волнение, неизвестность и всепоглощающий страх будто сковали все её ощущения. Вскоре, однако, девочке почувствовалось, будто кто-то приподнимает её, удерживая в сидячем положении, — так бережно к ней ещё никто не прикасался. Ляпис, внезапно расслабленная от подобных действий, прислонилась к чему-то мягкому, будь то подушка или чьё-то плечо, и, к тому моменту уже прикрыв глаза, будто провалилась в сон.

***

На этом закончилось воспоминание из самого раннего детства, что могла помнить Лазурит. Она совсем не помнит, что произошло после этого и было ли в этом воспоминании хоть что-то правдивое, не искажённое детской фантазией. Только то, что после этого она стала той самой «послушной девочкой», которой являлась всё это время. Девушка подняла голову на небо, довольно сильно потемневшее с того момента, когда Лазурит смотрела на него последний раз; на нём уже виднелись звёзды. В голове вновь пронеслась по-детски наивная мысль: «а что, если Синий Алмаз действительно умерла по той самой причине? Что, если это мистер Блу решил ответить за все те муки, что перенесла я?». И правда, это была очень глупая мысль. Ляпис ведь уже знает, что это был никакой не несчастный случай, а самое настоящее убийство. Печально улыбнувшись своей мысли, Лазурит прикрыла глаза, вспоминая слова её матери. Может, всё же правильным решением было растить девочку так, чтобы она была той, кем является сейчас? Если бы методика матери была удачной, Ляпис Лазурит выросла бы эгоистичной девушкой, не нуждающейся в чьих-либо чувствах. Но выросло оно — существо, неспособное разобраться даже в своих чувствах; существо, со смертью Синего Алмаза ставшее ещё более бесполезным; существо, которому не помогает и то, что оно думает перед тем, как сказать что-то. Может, стоит хоть извиниться перед Хризолит за все те слова, что она сказала сегодня? К тому моменту на крышу уже поднялась Перидот, держа в руках две чашки с горячим шоколадом. Они с Ляпис собирались вместе провожать закат, а после этого, возможно, девушке удастся разговорить Лазурит, чтобы наконец дать ответ на её признание. Хризолит тихо подходит к подруге, не желая пугать её; Ляпис выглядит задумчивой. К тому времени она уже открыла глаза, прерывая свой поток различных мыслей. Лазурит взглянула на подошедшую Перидот и, не проронив ни слова, улыбнулась, то ли из-за того, что уже соскучилась за этим личиком, то ли из-за своих мыслей, резко сменившихся на что-то более приятное. Но улыбка стёрлась с её губ, а взгляд снова устремился на уходящее за горизонт солнце, стоило ей вспомнить про то, за что она до сих пор не извинилась. Хризолит подсела рядом, поставив чашки чуть дальше от себя, чтобы Ляпис смогла взять свою. Блондинка наконец прислушалась к этой своеобразной мелодии: пока лучи солнца в последний раз прогревали землю, птицы весело щебетали, а вечерний город продолжал шуметь где-то вдалеке. Иногда у девушек складывалось впечатление, будто он вообще никогда не спит: каждый день слышится отдалённый машинный гул, резкие звуки и рекламные объявления, а ночью особенно ярко в нём горят огни всевозможных цветок. Мда уж, кажется, обеим девушкам жизнь в подобном месте не кажется такой уж уютной. — Перидот… Мне жаль, — начала уже Лазурит, когда заметила пристальный взгляд подруги на открывшуюся перед ними картину, — мне не следовало говорить все те слова, да и я… — Тише, — прервала Хризолит девушку. Она, конечно, уже поняла, что сделала только хуже своим молчанием, как и тем, что заставила Ляпис ждать этого разговора так долго, — давай немного посидим в тишине? — всё-таки переведя взгляд с солнечного диска на Лазурит, Перидот произнесла эти слова. Может, она сделает этим только хуже? Но ей стоит подождать нужного момента. Всё же Ляпис послушно, хоть и немного разочарованно отводит взгляд снова на небо, на безмятежно плывущие облака и уже почти скрывшееся солнце. Вид, предстающий перед ней сейчас, действительно прекрасен, так что нельзя не догадаться, почему Хризолит выбрала именно это место. Может, Лазурит могла бы нарисовать это когда-нибудь… Хватало бы только сил на это всё. Вновь задумавшись о творчестве, которое началось только из-за того, что Перидот смогла вытащить её в канцелярский магазин, Ляпис не сдержала лёгкую улыбку, предавшись не таким давним воспоминаниям, но тут же подавила её. Почему она реагирует так? Ведь Синий Алмаз, женщина, что вырастила её, мертва, а такие вещи не должны радовать. Лазурит, наверное, действительно странная девчонка, и не зря мать относилась к ней с презрением, наказывая за каждый проступок, как бы ни старалась девочка. «Недостатки детей нужно искоренять», — любила поговаривать женщина, вновь запирая Ляпис в её же комнате. Со временем девочка сама начала замечать, что говорит Синий Алмаз это скорее оправдывая саму себя, чем осведомляя Лазурь. — Ты знаешь, я бы в самом деле хотела рисовать с тобой на стенах в моей комнате, — немного наивно, с какой-то печалью в голосе вновь начала Лазурит; солнце уже скрылось, а на улице воцарился мрак. У Хризолит такое небольшое признание вызвало искреннюю улыбку, после чего раздался даже тихий смешок, слегка смутившись Ляпис. Это было довольно мило, что не могло не облегчить Перидот. Девушка подняла свою кружку с горячим напитком, немного отпила и, расслабленно вздохнув, наконец ответила: — Я тоже люблю тебя, Лазурь.