Привкус эйфории

      Уилбур долго возился с узлом. Завязывая руки Томми в прошлый раз, он находился в слишком подвешанном состоянии, чтобы удержаться от садистского желания потуже затянуть верёвку в наказание.       Блондин специально выводил его на эмоции. Уилбур чувствовал это, чувствовал каждой клеточкой тела и каждым фибром души. Все действия Томми были направлены на его провокацию. Движения, слова, взгляды — абсолютно всё делалось, чтобы разозлить Уилбура. Он старался держать себя в руках, не идти на поводу, но иногда он срывался. Особенно, когда миновала первая неделя, которая не дала никаких результатов. Томми всё ещё воспринимал Уилбура исключительно как своего врага, твердил, что тот его похитил и просился уйти. Он смотрел изподлобья ненавидяим взглядом, отшатывался, когда шатен приближался к нему и в упор отказывался слушать весь «бред», что нёс Сут.       Но ведь ни одно слово не было бредом, как он не понимал?       Уилбур не сказал за всё время ничего, что не было правдой. Почему Томми был так глуп, что продолжал отрицать очевидное? Если бы Иннит на секунду вслушался, позволил пропустить через себя и осознал всю свою богемность — всё было бы проще. Всё сложилось бы по-другому. Они уже должны были закрепить свою связь, отдаться друг другу, как это необходимо.       Но Томми зазря всё усложнял своими выходками.       Когда Уилбур развязывал блондину руки в последний раз, чтобы обработать стёртую кожу и позволить размять конечности, он неожиданно отскочил. Иннит схватился за ножницы, которыми старший резал бинт, и наставил полотна лезвий на своего «похитителя». Его руки крупно тряслись, как и губы, с которых слетали требования выпустить его из квартиры.       Жалкое зрелище, которое окончательно рассердило Уилбура. Он терпеть не мог такие сумашедшие припадки у Томми, когда он пытался уйти.       Суту не пришлось прикладывать много усилий, чтобы наброситься на парня и вырвать ножницы из ослабевших рук. Может, не отказываясь блондин есть ранее, всё прошло бы более успешно. Но Иннит банально не удержал оружие в руках и оттолкнуть от себя мужчину, лишь слабо пихая его в грудь в попытках. Жалкое зрелище.       Уилбур так рассердился, как не был зол никогда в жизни. Он прошёл через кучу унижений, оскорблений и принижений. Бог видит, он ни раз слышал от родителей проклятья, от сверстников задевающие слова и от коллег насмешки. Иногда люди не ограничивались в его сторону лишь словами. Каждый раз Уилбуру получалось терпеть, свесив голову и сжав кулаки. Он прятал обиду, боль, разочарование и даже гнев внутри себя, но с Томми это не получалось.       Потому-что блять Уилбур пытался показать себя ни с той плохой стороны, с которой на него смотрел блондин. Он просто хотел обработать его запястья, нанести заживляющий крем, наклеить пластыри и на всякий случай перекрыть всё бинтами, надеясь, что это минимизирует вред от верёвки. Уилбур просто хотел, чтобы Томми увидел в нём человека, готового позаботиться, любящего и возносящего. Сут был таким, а не «поехавшим, ненормальным психом».       Но что он получил в ответ?       Конечно, любовь Уилбура к Томми бескорыстна, альтруистична, в каком-то смысле, и всепоглощающая.       Но разве он заслуживал направленные в грудь грёбаные ножницы в руках своей мессии?       Чёрт возьми, нет.       Гнев Уилбура был опрадан. Он скрутил парня, заломил руки и с особым садистским наслаждением туго завязал верёвку. Настолько, что от одной свежей ссадины протянулся кровавый след. Алая жидкость наполовину впитывалась в веревку, а другая часть стекла по бледной коже, создавая превосходный контраст. Уилбур любовался бы этим вечность, если бы не слепящий гнев, который руководил им. Шатен завязал узел на узле и дёрнул за свисающий остаток верёвки, удостовериваясь, что всё надёжно. Томми вскрикнул от боли и в глазах появились слёзы, но он мужественно старался не заплакать снова.       А потом уилбур ушёл, быстро схватив все потенциально опасные предметы, и запер за собой дверь в ванную комнату.       Томми остался на полу и только тогда тихо позволил себе обессиленно разрыдаться.       Ему так хотелось вернуться к прежней жизни. Хотелось навестить родителей, провести время с друзьями, наслаждаясь свободой. Он мечтал снова очутиться в своей квартире, в полной безопасности и с осознанием, что никто не посмеет обращаться с ним так, как это происходило. Никто не должен связывать его, нести какую-то чушь о связи и требовать взаимности. Почему всё это происходит именно с Томми? Разве он заслужил быть запертым в чужой квартире?       Как же Томми хотелось никогда не встречать этого человека. Бог с ней, с этой кофтой. Таббо бы обижался, но продлилось это недолго. Может, он бы припоминал ему время от времени об этом, но Томми предпочёл бы, чтобы его лучший друг в шутку говорил «а помнишь…», нежели сидеть на грязном кафеле, рыдать и просто надеяться, что они хотя бы встретятся однажды. Что этому больному может взбрести в голову? А если он решит увезти его куда-то? Или того хуже…       Уилбур не возвращался несколько часов. Томми раньше думал, что такое количество времени наедине с собой поможет в попытках не сойти с ума, но всё оказалось наоборот. Ванная комната была маленького размера. В ней едва помещалась раковина, кабинка для душа и стиральная машинка.       Стены с противной голубой кафельной плиткой, давили. Неровный потолок с ползущей из углов чёрной плесенью, грозился обрушится. Старая лампочка, светящаяся без того неровно, несколько раз моргнула, усиливая приступ паники.       Самой невыносимой частью было слышать, как из протекающего крана медленно, капля за каплей, стекает вода.       Томми хотелось согнуться окончательно, спрятать лицо в ладонях или вцепиться себе в волосы, ущипнуть кожу на бицепсе. Сделать хоть что-то, чтобы отвлечься от гнетущей атмосферы. Что угодно, лишь бы не чувствовать себя в ещё более безвыходном положении.       Уилбур вернулся через несколько часов, когда Иннит хотел начать биться головой об пол, раскрошив и плитку и череп. Парень не успел взглянуть на похитителя, как тот сам с глухим звуком упал перед ним на колени. Большие ладони тут же схватились за лицо и начали размазывать слёзы. Уилбур долго извинялся, что бросил его одного, прижимал к себе, шептал успокаивающие слова, целовал в макушку и чуть ли не сам рыдал.       Томми впервые почувствовал отвращение к себе за то, что радовался его возвращению.       Омерзительно.       Уилбур умыл его и помог вернуться в комнату, где усадил на кровать и начал осторожно развязывать узел за узлом. Томми шипел от боли и каждый раз прикусывал язык, чтобы не показывать чувств. Особо сильный дискомфорт доставил последний узел. Когда с ним было покончено, верёвка уже прилипла с помощью крови к ранам и её пришлось отрывать. Это было невыносимо.       Томми не проронил ни слова, никак не отреагировал на извинения. Он даже не качнул головой, в знак того, что принимает их.       Уилбур чувствовал себя ужасно виноватым. Груз последствий срыва резко вывалился на него, придавливая к полу беспомощным телом.       За последнюю неделю это стало чем-то привычным.       — Прости, — снова выдохнул Уилбур и облокатился головой о коленку Томми, который боялся пошевелиться, не смотря на то, что руки были развязаны. — Пожалуйста, Солнышко, прости. Я никогда не хотел причинить тебе столько боли. Прости, Солнышко.       Томми ничего не ответил. Он уже сомневался, что его слова могут что-то решить. Но правильно ли это, опускать руки?       — Я хочу сделать что-нибудь, чтобы ты простил меня, Солнышко.       Стоит ли просить выпустить его? Томми слабо верил в то, что похититель согласится на это. Максимум, чего он сможет добиться — ещё одного срыва Уилбура, а это не сыграет ему на руку.       Томми в голову пришло только одно.       — Отдай мой телефон, — потребовал парень, — хотя бы просто написать родителям и друзьям.       Уилбур рассеянно улыбнулся, потираясь щекой о коленку.       — Нет. Я физически не могу, Солнышко. Я выбросил его ещё у парка, прости за это. И свой я не могу дать. Прости, солнышко. Давай что-нибудь другое. Знаешь, я видел, что Таббо недавно стримил, он же твой друг, да? Может, моему Солнышку станет легче, если мы посмотрим вместе запись?       Томми согласился, понимая, что навряд-ли есть другой вариант.       Однако, Уилбур специфически воспринимал словосочетание «посмотреть вместе» и диктовал свои условия.       Томми снова завязали руки, чему он пытался слабо воспротивиться. Верёвка больно врезалась в кожу даже через слои бинта и пластырей.       Уилбур сел на кровать, в самый угол и облакотился о стену с грязными обоями какого-то выцветевшего жёлтого оттенка. Он подтянул к себе Томми, заставил сесть к нему на колени и обнял поперёк живота, прижимая его спину к себе. Ноутбук расположил так, чтобы экран мог видеть блондин, не беспокоясь о себе.       Отвратительное положение. Чувствовать, как Уилбур касается его, даже через одежду, омерзительно. Томми в такой позе боялся не то, чтобы двинуться, но и вдохнуть. У мужчины были пугающе холодные ладони и тяжёлое дыхание, приходящееся прямо на шею блондина, от чего волосы вставали дыбом. Хотелось отскочить, каждая клеточка его тела просилась прервать этот контакт, отойти как минимум на десять метров, если ни в целом убраться куда подальше. Зуд под кожей призывал сделать хоть что-нибудь, лишь бы это всё прекратилось.       Но было ещё кое-что под верхним слоем эпидермиса.       Страх сковал всю нервную систему, запрещая двигаться и так надеясь избежать опасности. Что Уилбур выкинет на этот раз? Томми не переживёт ещё одну переросшую в истерику паническую атаку, запертый в ванне.       На экране старенького ноутбука, Таббо говорил что-то про новую причёску. Томми старался сконцентрироваться на записи стрима, но мысли снова и снова возвращались к тому как неприятно близко к нему находился похититель. Иннит буквально в его руках.       Таббо выглядел уставшим, с привычными синяками под глазами. Томми всё чудилось, что с минуты на минуту он заговорит о его исчезновении. Хотя бы просто упоминание этого факта или банальное «мы давно не виделись с Томми, скучаю за ним». Но ничего.       Иннит так отчаянно нуждался в подтверждении, что его борьба не будет бессмысленна, что ему есть зачем переживать истерику за истерикой в запертой квартире. Его ведь ищут, ждут возвращения и переживают о нём? Томми раньше никогда не пропадал из сети настолько, никого не предупредив, не в его это духе. Кто-то уже давно должен был что-то заподозрить.       Но Таббо не говорил о нём ничего.       Томми посмотрел половину стрима, пытаясь не отвлекаться на жуткие мысли, а потом почувствовал это.       Дыхание на задней части шеи перестало быть просто дыханием и переросло в… поцелуй.       Томми встрепенулся, почувствовав прикосновения губ к коже, и попытался уйти от этого, наклоняясь вперёд. Уилбур не позволил ему отстраниться, придавливая рукой на животе к себе.       Кровь в жилах блондина застыла, а сердце громко застучало в ушах. Всё тело кричало об опасности, когда губы, ненадолго оторвавшись, переместились чуть выше. А потом снова, но уже к загривку.       А потом последовал укус в выступающую тропецевидную мышцу на спине. Он был слабым, больше слюнявым, нежели причиняющим боль, но этого было достаточно, чтобы у Томми отключился инстинкт «замри и жди» и включился «сделай, блять, хоть что-нибудь, чтобы остановить это».       Иннит резко обернулся, почти столкнувшись лбом о голову Уилбура.       — Пожалуйста, прекрати.       У Уилбура маниакально блестели глаза, щёки пылали румянцем, а на губах плясала слабая улыбка.       — Я ничего не сделал, Солнышко.       — Нет, сделал! — воспротивился Томми, прижимая руки к груди и тут же чувствуя как сильно бьётся его сердце. От страха.       Уилбур на это только шире улыбнулся и покачал головой.       — Смотри дальше, Солнышко. Ты ведь хотел этого?       — Не касайся моей шеи, — твёрдо, но осипшим голосом сказал Томми и попытался вернуться к просмотру. Он повернулся к экрану не полностью, а частично, так чтобы видеть этого урода краем глаз.       Уилбур, абсолютно проигнорировав его просьбы, упёрся щекой в его плечо и глубоко вздохнул. Томми почти не пах собой. Сейчас на блондине была одна из кофт Сута, пока его вещи сохли на вешалке. Иннит уже начал терять свой запах, вместо него медленно, шаг за шагом, появлялся уилбуровский. В этом был определёный кайф для шатена. Такая маленькая, незначительная деталь показывала, что даже без желания Томми Уилбур проникал в него. Слюна, запах — всё постепенно и поступательно. Он не против пройти ещё кучу уровней, на которых им придётся обменяться чем-то, прежде чем добраться до самого последнего. До той ступени, где они наконец-то сольются воедино, божество и самый верный последователь, инь и янь, жёлтый и белый, Уилбур и Томми. Их души воссоединятся, утонув в блаженстве взаимного рая, нирваны, которой они достигнут. Томми, пропустив через себя Уилбура, все его мысли и всю его физическую оболочку, нырнув в него сам, пожалеет, что не позволил этому случится раньше.       Сейчас, в момент их гармоничного сосуществования, всё вокруг лишь кроши. Уилбур ощущал искрящийся воздух, замедление мира, тепло кожи Томми, которое так шло его прохладе. Конечно, ведь блондин — его свет, его самая большая звезда, его Солнышко, которому было суждено найти шатена и согреть.       Всё это так просто.       Томми просто пока не видит, не осознаёт. Уилбур должен попытаться открыть ему глаза, подарить рай им двоим.       Подождать совсем чуть-чуть, перетерпеть это испытание, нужное для проверки верности Уилбура к своему божеству. Точно. Именно так. Томми специально не осознаёт всё. Как Уилбур не понял эту правду, спрятанную прямо под носом, раньше?       Разве стоил бы он чего-то, если бы не доказал, что готов положить всю жизнь на служение Томми? Стоили бы его слова, речи, мысли, эмоции и чувства чего-то, если бы в итоге оказалось, что он не способен доказать искренность своих намерений?       Разве был бы благосклонен Томми, дал бы он божественное благословление на сплетение их душ, если бы не был уверен в нём? Навряд-ли.       Окрылённый этими мыслями, утонувший в эйфории от малых размышлений, Уилбур прижал к себе посильнее блондина. Он чувствовал в этот момент, что Томми понял, что до него наконец дошла эта правда. А может, он сам, с помощью их связи, натолкнул его на правильные мысли. Уилбур так любил его, всеохватывающе. В один миг он почувствовал как его накрывает огромной волной-цунами обожания Иннита. Восхищение блондином закупорило все артерии, застудило кровь и проникло в капилляры и клетки. Он был переполнен любовью, мягко и жарко текущей через него и в нём. Сердце отбивало свой ритм только благодаря этой любви.       Томми было совсем не до любви. Пытаясь вернуться к просмотру, к прежней концентрации на экране, он почувствовал как в ягодицы что-то упиралось. От догадок становилось тошно. Иннит попытался сползти с чужого паха, но руки снова прижимали к себе, фиксируя прямо над стояком. Парень крупно задрожал, чувствуя подступающие рвотные позывы. Кислый вкус желчи заполнил весь рот.       Первая слеза сама по себе скатилась по щеке. Томми обещал себе больше не плакать перед похитителем, не показывать свою слабость и страх, но просто не смог сдержать слёзы отвращения и бессилия.       Как же мерзко.       Мерзко.       Это слово закрутилось в его голове, повторяясь и повторяясь. Мерзко, мерзко, мерзко. Как же всё было мерзко: Уилбур весь мерзкий, мерзкая чужая одежда, мерзкие стягивающие кожу пластыри и верёвка тоже мерзкая, мерзкие слёзы, мерзкий весь мир, мерзкий он<i>.       Особенно мерзко себя почувствовал Томми, когда Уилбур заметил, что он плачет и, провернув какой-то манёвр, переложил его на спину, нависнув сверху. Иннит просто лежал, содрогаясь всем телом, и пытался не завыть. Он крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть мерзкого лица перед собой, но остановить слёзы это не помогало.       Чужие мерзкие ладони водили по лицу, ласково собирая каждую каплю и размазывая её.       — Солнышко, что случилось? — мерзким улюлюкающим голосом спросил Уилбур.       Он что-то шептал, гладил, успокаивал, но Томми продолжал думать только об одном.       О том как ему мерзко.

***

      Томми бессмысленно рассматривал трещины на потолке, слушая как шуршит одежда Уилбура. Мужчина только что вернулся с улицы, магазина и, не разуваясь, сразу вошёл к нему в комнату, где начал раздеваться, избавляясь от пальто и шарфа. От него тянуло холодом по всей комнате, тем, который щипал нос и щёки за пределами квартиры. Томми казалось, что он уже и не помнит каково это. Конечно, в квартире было постоянно прохладно, но ощущалась эта прохлада совсем не так. Когда Уилбур выходил на балкон покурить, лодыжки целовал холод и только это приближало к свободе за пределами квартиры.       Сут редко куда выходил надолго. Все время он проводил, кружа над Томми, как хищник. Даже уходя на балкон, шатен следил за парнем через стекло, вдыхая и выдыхая дым, которым от него потом неприятно воняло. Иногда он выходил в магазин, покупал минимальный набор продуктов и сладости, надеясь увлечь этим Томми. Уилбур <i>чаще всего оставлял его со связанными руками и лодыжками, а если до этого они препирались, то мог привязать его к чему-нибудь. На всякий случай.       В самый первый раз, Сут привязал его к батарее. Она едва-едва грела и больше царапала кожу потрескавшейся краской поверх коррозий. Томми всё равно преследовало ощущение, что он обжег все руки, в местах, где прислонялся к металлу. Чаще всего Уилбур связывал ему ладони за спиной для надежности, как и тогда. У блондина даже не было возможности рассмотреть кожу, убедиться, что она не покрылась уродливыми волдырями. Его сознание само дорисовывало повреждения и язвы, то как тоненький слой эпидермиса рвётся и жидкость, вперемешку с гноем и кровью, выливается наружу и застывает неприятной корочкой.       Это было ужасно. Когда Уилбур вернулся, Томми, в истерике, кричал на него, чтобы он не смел больше никогда привязывать его к батарее. Больше он так не делал, но ситуация едва становилась лучше.       — Я купил йогурт и всяких батончиков со злаками, — сказал Уилбур.       Томми лениво перевёл на похитителя взгляд, борясь с тошнотой, которая появлялась каждый раз, когда он вспоминал о йогуртах. Больше никогда в жизни.       Уилбур специально привлёк его внимание. Он стоял в метре от кровати, вытяни он руку, мог бы коснуться Томми.       Именно в тот момент, когда голубые глаза осмотрели его с ног до головы, сканируя на опасность, мужчина схватился за подол кофты и потянул её вверх, обнажая болезненно белую, отливающую жёлтым оттенком, кожу. Томми, слишком погрязнув в прострации, не отвернулся сразу. Как только Уилбур полностью снял кофту и уже потянулся за сложенным на стуле застиранным домашним свитером, блондин заметил одну интересную деталь и тут же зацепился за неё.       — Ты резался? — не заботясь о чувстве такта и в упор рассматривая белые полосы на предплечьях мужчины, спросил Томми.       Уилбур растерялся, посмотрел на блондина, словно не понимал чём он, потом на свои руки и тут его лицо отразило понимание. Он поджал губы и торопливо, со стыдом, надел свитер.       — Раньше. Прости, что увидел это, Солнышко, — отстранённо дал ответ шатен.       — Ты хотел умереть? Почему?       Томми не мог просто взять и закрыть тему. Может… может ему удастся нащупать рычаг давления, который поможет ему выбраться? Нужно говорить осторожно, подбирая правильные слова. Томми должен хорошенько напрячь мозги.       Уилбур улыбнулся. Натянуто, отражая дискомфорт от этого разговора, но не промолчал по неясной для Иннита причине. На деле же, Сутом движило желание поделиться со своим персональным божеством ещё одной частичкой себя, самой тёмной, самой тяжёлой и отвергаемой. Своим прошлым.       — Нет, Солнышко. Не совсем хотел. Я надеюсь, что ты никогда не испытывал такого. Я делал это по разным причинам. Иногда больше ничего не оставалось, иногда правда хотелось умереть, а иногда по привычке. Сейчас это не важно, потому что это в прошлом.       Уилбур осторожно, словно подкрадывался, подошёл к Томми и сел у него в ногах, тут же начиная их поглаживать. Иннит, понял, что только что узнал один из самых сокровенных секретов своего похитителя. Этот тон, которым он произнёс явно впервые такие личные вещи, взгляд, в котором на короткое мгновение промелькнуло всё, что пережил мужчина, движения, отразившие вселенскую усталость от жизни — всё это почти пробудило в Томми свойственные многим обычные человеческие умения сопереживать и сочувствовать.       Но, через что бы не прошёл Уилбур, чтобы он не пережил и чтобы не прострадал — ничего не давало ему право поступать так с Томми. Никто не имеет права отбирать у других людей свободу и выбор, удерживать их запертыми и навязывать любовь. Никто и ни за что.       Уилбур оставался хищником, похитителем, которого блондин ненавидел. Какая-то грустная предыстория не изменит ничего.       — Тебе было плохо, очень плохо, — как факт выдал Томми и осмелился посмотреть своему убийце в глаза. — Разве ты не должен понимать, что сейчас тоже делаешь мне плохо?       Взгляд Уилбура потупился.       — Солнышко… — мужчина тяжело вздохнул. — Знаешь, что заставило меня захотеть жить? Что заставило находить силы по утрам просыпаться и делать что-то? Знаешь, ради кого я живу? — он сделал паузу. — Ты, Солнышко. Когда впервые увидел тебя я всё понял сразу. Ты изменил мою жизнь, ты должен был сделать это. И я изменю твою. В лучшую сторону. Сразу, как только ты позволишь мне. А пока ты сам делаешь себе плохо.       — Я сам? — возмущённо вздохнул Томми. — Разве… разве я сам по-твоему связываю себе руки, запираю в квартире и пытаюсь заставить поверить в какой-то бред?       — Это не бред, — твёрдым тоном перебил Уилбур.       — Не бред? — Гнев забурлил в крови. Томми поддался вперёд, опасно демонстрируя характер. Об осторожности он напрочь позабыл. — Хочешь я скажу, что не бред? Самая правдивая правда, так, по секрету между нами. Ты ебанутый, Уилбур. Ты на голову отбитый, блять больной. Тебе нужно лечиться или сразу изолировать от общества нормальных людей, потому что ты похитил человека и пытаешься заставить его поверить, что не ты делаешь ему больно.       Уилбур, не выдержав, резко поднялся. Томми снова его провоцировал. Он подскочил. Дыхание участилось. Ладони сжались. Мышцы в плечах напряглись, готовясь уловить один импульс. Всего один импульс, чтобы случилось непоправимое.       Мгновение оба были уверены, что через секунду Уилбур ударит Томми.       Блондин затаил дыхание. Мысли разрывались между двумя крайними точками. Смирение с готовностью смело принять удар и сожаления из-за страха дальнейшего.       И тут, Уилбур резко развернулся, топая, вышел из комнаты, а затем и из квартиры.       Громко хлопнула дверь.       Мужчина практически упал на пол обессиленной грудой мышц и костей.       Напротив была дверь. Когда-то опечатанная, а сейчас она скрывала за собой заброшенную квартиру, из которой шёпот диктовал решение.