Но быть живым, живым и только, живым и только до конца.

Потянулись долгие и не особо счастливые дни осени. Я существовала, а не жила. Время растягивалось и сжималось, как ему хотелось. В самые отвратительные дни, когда проходили первые отборочные этапы олимпиад, часы будто бы останавливались, а в редкие минуты радости ускорялись до сверхзвуковых скоростей. Я зарегистрировалась не только на Турнир Ломоносова, но и на олимпиады всех университетов, о которых хотя бы кто-то когда-то слышал в мире - даже в тех, что мне не были нужны вовсе. Свободных дней у меня не было лет с семи, а в этом году не представлялось, что будут даже на каникулах - скорые осенние обещали быть подготовительными к ЕГЭ в качестве отдыха от олимпиад. Ну, и на том спасибо, что ли. Иногда я задумывалась и даже осмеливалась озвучить мысли маме - зачем мне столько побед, столько грамот с римской циферкой 1, давно напоминающей мне воткнутую в землю лопату. Но в такие моменты мама смотрела на меня с нескрываемым разочарованием и пренебрежительно говорила: "Если ты не хочешь участвовать, не надо. Пусть кто-нибудь другой выиграет и поедет в Артек или получит призы. Соревнования только для сильных, дорогая моя". Нельзя сказать, чтобы мама всегда была так строга или что она меня не жалела и не любила, просто порой для неё что-то оказывалось чуть важнее дочери – например, её будущее. Анна Сергеевна ценила в людях силу и старалась и мне привить подобные приоритеты. До какого-то момента я спорила с ней, ругалась, а потом действительно поняла, к чему стремится она и какая моя роль в нашем общем деле по благоустройству моей жизни. Ну, очевидно же, что она была во всём права, заставляя меня работать на износ. Знаете, со временем можно привыкнуть ко всему. Разум легко справляется с любой проблемой. Поэтому мне всегда было легко переживать трудные периоды – я думала, а не чувствовала. И, наверно, это сыграло со мной злую шутку, потому как в одиннадцатом классе, в самое неподходящее время, я вдруг обратила силу разума во врага, занявшись рефлексией. Оказалось, что я за восемнадцать лет никогда не вступала в отношения, да и вообще близка была лишь с несколькими людьми. Этот вывод подарил мне такое незабываемое ощущение, как одиночество, которое порой затмевало даже тревогу – особенно ночью, когда я пыталась уснуть. На протяжении всего ноября мне чудились непонятные и недостижимые образы, сплетающие в себе какие-то тайные желания к счастью. Всё это сильно отвлекало и волновало впустую, сжирая время, поэтому я старалась заглушить этот настойчивый внутренний голос, как могла. Октябрь и ноябрь прошли стремительно, ничем особенным не отличившись, кроме того, что ближе к декабрю мы с Максимом Алексеевичем начали заниматься дважды в неделю, так как нам катастрофически не хватало времени на прорешивание всех олимпиад, на которые я записалась. Мама восхищалась моим трудолюбием, а я, приходя после занятий с Крейцеровым, замертво падала на кровать, не в состоянии делать что-либо в ближайший час. Справедливости ради, Максим Алексеевич жил и работал всегда будто бы «в меру», отчего никогда не заставлял делать меня что-то, что было слишком сложным или изматывающим, если видел мою усталость. По вторникам мы собирались в школе, и официальность обстановки не позволяла разговаривать полностью свободно. Но по субботам я приходила к нему домой, что было единственным обстоятельством, которое не нравилось маме – она каждую неделю спрашивала, чем мы занимались и всё ли прошло хорошо. У Крейцерова было светло и просторно, не смотря на относительную компактность двухкомнатной квартиры. За несколько недель, что я бывала там, я не заметила никаких значительных изменений, которые могли бы указать на пребывание другого человека – если только меня, потому что я периодически оставляла ему часть своих решений или новых заданий, чтобы он проглядел позже. Максим Алексеевич даже однажды неудачно пошутил, не стоит ли мне оставлять сумку с учебными материалами у него. В целом, из интересностей школьной жизни можно было выделить только допы. На основных курсах мы решили всё же отдать время под ЕГЭ, а уж отдельно с преподавателем изучали олимпиады. Мне нравилось такое устройство будней вплоть до начала периода саморефлексии, на который частью меня натолкнул Крейцеров. - Как думаете, а ЕГЭ может считаться достойным критерием оценки знаний? – спросил меня однажды Максим Алексеевич, когда мы вместе шли к нему из лицея. - Мне кажется, все считают, что нет, - пожав плечами, ответила я, не задумываясь. – Это система, причём относительно удобная, но не более. - Отчего же тогда многие ученики оценивают себя по баллам? – Он сделал маленькую паузу и добавил, - или по результатам олимпиад? Камень в мой огород упал, словно метеорит, разворошив давние сомнения. - Потому что мы пока не знаем другого критерия, - попробовала порассуждать я, чувствуя боковым зрением, как преподаватель внимательно смотрит на меня. – по крайней мере я не знаю. Среднестатистический школьник ничего не добился в жизни, а как-то же надо поделить их на умных и не очень, поэтому придумали систему. Так вышло, что теперь она не помощник, а враг. Я не представляю для себя сейчас какого-то иного способа понять, значу ли я что-то или нет, кроме результатов ЕГЭ и олимпиад. - А Вы думали, что будет, когда ЕГЭ пройдёт, как и все туры олимпиад, и перед Вами останется лишь так называемая жизнь? – спросил Максим Алексеевич после продолжительного молчания. Я опустила голову, постаравшись представить себя не в рамках лицея, но не смогла. - Какой по-Вашему самый надёжный критерий оценки людей? - Надя, я знаете, вообще не оцениваю никого, - улыбаясь, ответил учитель, останавливаясь около магазина. – Зайдём ненадолго? Мне нужно купить кое-что. – Я кивнула, и он продолжил рассуждать вслух. – Просто если ты даёшь оценку кому-то, ты будто бы автоматически встраиваешь и себя в собственную систему. Будто она горизонтальной, вертикальной или спиралеобразной – в любом случае она окажется ограничителем для любого порыва, стремления и даже чувства. Мы шли мимо полок со специями, и Крейцеров неожиданно остановился, отчего я чуть не врезалась в него. Он извинился, взял пачку корицы и отправился дальше. - Вот, например, скажу я себе, что условный человек N умнее меня. Что это значит? То, что я ограничил собственные интеллектуальные способности, закрыв пути к развитию и реализации. А ежели скажу, что он глупее меня, то создам определенные требования к себе, что тоже не всегда хорошо. По-моему, лучше принимать себя и других, как есть. Ну, уважать достоинство, конечно, но не стараться кардинально исправить и встать в нужное место в системе. Он ловко сканировал набранные продукты на кассе самообслуживания, и я аккуратно складывала их в пакет, параллельно обдумывая его слова. Максим Алексеевич забавно улыбался, пока разбирался в устройстве кассы, которой, видимо, пользовался не так часто. Я помогла ему немного, за что заслужила искреннюю детскую благодарность, от которой стало как-то тепло на душе. Мы вышли на улицу и отправились дальше, словно какая-то супружеская пара, сходившая вместе в магазин. - Вы сказали, что чувство тоже ограничивается – как это? – вдруг спросила я, когда мы немного прошлись в молчании. - Представьте, что я полюбил кого-то, - сказал он, всем корпусом оборачиваясь ко мне. Наши глаза встретились, и что-то во мне замерло от серьёзности в его голосе. – Сильно, самозабвенно, страстно. А потом решил, что мы «не подходим друг другу» - неважно, я этому человеку или наоборот. Что я попробую сделать? Разлюбить? Ну, это же глупо, правда? Я не считаю, что это возможно. Тогда, скорее всего, я – абстрактный я, а не настоящий – просто оставил бы попытки стать счастливым. Ограничение. Не позволение чувствовать, потому что разумом сам себя заключаешь в определенные рамки. - Но Вы не можете утверждать, что запреты разума всегда ведут к плохому, - возразила я. - Да, я и не отрицаю, - согласился Крейцеров, улыбаясь. – Мои слова - это идеальная математическая модель, имеющая к жизни косвенное отношение. Мне в жизни, например, следовать ей удавалось далеко не всегда. – Мы уже успели прийти к нужному дому, и поэтому ненадолго замолчали, пока не оказались в лифте. – С другой стороны, распознать настоящее чувство тоже бывает очень сложно. Математика в этом, к сожалению, не помогает. На протяжении всего его монолога я смотрела на него со странным смешением мыслей. Казалось, что в моём личном мироустройстве не хватало какой-то частички, однако его идеи не достроили его, а начали разрушать, как карточный домик. - А что помогает? – глупо спросила я, когда мы уже выходили из лифта. - Время, - загадочно сверкнув глазами, сказал мужчина, впуская меня в квартиру.

***

В конце декабря, в один из вечеров я сидела на кухне у Максима Алексеевича и доделывала последнюю задачу последней олимпиады на ближайшие два месяца - следующие туры в большинстве своём должны были пройти после февраля. Крейцеров с кем-то размеренно разговаривал по телефону в другой комнате, и я позволила себе временно сменить "приличную" позу на удобную: скрестила ноги и вся изогнулась, как привыкла. Задачка решалась долго, но не трудно, поэтому всё, что мне нужно было сейчас - время и покой. Максим Алексеевич по обычаю приготовил мне чаю, с которым процесс подготовки всегда становился приятнее. Сегодня он предложил успокаивающую смесь из ромашки и мяты, увидев, в каком полуистерическом состоянии я пришла из лицея, получив четверку за контрольную по геометрии. Поговорив со мной, он легко успокоил и помог прийти в себя, угостил своим новым экспериментом в виде шарлотки с яблоками и уже начал рассказывать какую-то смешную историю, как вдруг его отвлек звонок. Я уже успела дорешать задачу, съесть свой кусочек шарлотки, выпить две кружки чая, а Крейцеров так и не прекратил свой разговор. Было ужасно любопытно, что можно обсуждать так долго, однако подслушивать я точно не собиралась. От нечего делать прилегла на скрещенные руки и стала рассматривать красивый орнамент, украшавший одну из дверец большого шкафа, где учитель хранил продукты. С каждой секундой узоры становились всё менее чёткими, пока вовсе не слились в единое чёрное пятно. Я улавливала слухом, как что-то шуршит недалеко от меня, чувствовала, как летаю над миром и как мягко приземляюсь где-то в тихом и теплом пространстве. Вновь открыла я глаза, как потом выяснилось, через три часа. Увидев темноту вокруг и ощутив какое-то несоответствие, я с ужасом вскочила на ноги, поняв, что всё ещё нахожусь дома у Крейцерова. На часах было десять вечера! От неминуемой смерти спасало только то, что родители уехали на два дня к родственникам, чтобы заранее поздравить с Новым Годом. Но проблемой оставался факт пребывания в квартире Максима Алексеевича. И, оглядевшись, я поняла ещё более страшное обстоятельство – находилась я в спальне. Крейцерова рядом не было. Я несмело вышла из комнаты, но, куда бы не заходила, не могла найти Максима Алексеевича. В конце концов, пришла на кухню, выискивая свой телефон, вместо которого обнаружила записку на столе.

Надя, я ушёл по делам, постараюсь вернуться к десяти. Если проснулась вечером – в холодильнике есть ужин, разогреть только. Если утром – аналогично для завтрака. Никуда не убегай, не паникуй и не делай глупостей, пожалуйста. Расположиться можешь в спальне, там есть книги.

Максим К.

P.S. задачу решила блестяще! Лучше и не придумать.

P.P.S.если не трудно, покорми Медею

Несмотря на жуткое чувство неловкости от ситуации, я улыбнулась, прочитав текст. Было странно увидеть подпись «Максим К.», а также просьбу не делать глупостей и остаться в спальне, однако от длительных раздумий отвлек недовольный мявк пушистой кошки, уже давно бродившей рядом. Щедро насыпав гордячке корма, сама с некоторым смущением позаимствовала еды, потому как действительно проголодалась. Решив сделать Максиму Алексеевичу в благодарность чаю, поставила чайник и стала гадать, как же лучше поступить. Отправиться домой было бы очевидным вариантом - не могу же я ночевать у взрослого мужчины просто так, по какой-то блажи. Но что-то внутри слабо противоречило этой идее, словно желая остаться в качестве определённого безумства, на которые я никогда не была падка. Если бы прошло ещё хотя бы минут пять, я легла бы обратно в чужую кровать и притворилась бы спящей, однако звук открывающейся двери лишил меня возможности выбирать. Решив подождать преподавателя на кухне, я присела на обычное своё место, прежде поставив кружку с чаем для него. Максима Алексеевича не было довольно долго, и я уже думала каким-нибудь образом обратить на себя внимание, но вот он в домашнем костюме из футболки и свободных брюк зашёл ко мне. - Привет, - весьма неформально поздоровался мужчина, по обыкновению улыбаясь и садясь напротив. Он кивнул в сторону кружки. - Это мне? - Да, конечно, - пробормотала я, не зная, как реагировать на столь лёгкую форму общения, которой мы ещё не достигали. Возникла странная мысль, что я как-то дискредитировала себя в его глазах. - Максим Алексеевич, простите, пожалуйста, что заснула! - с жаром выпалила я, не в силах наблюдать как блаженно он вдыхает аромат чая. - Я бы ушла давно, но проснулась минут двадцать назад. - Надя, Вы мне никак не помешали, и ничего страшного не случилось, - миролюбиво заверил учитель, очаровательно смотря мне в глаза. - Нет нужды извиняться, расслабьтесь. - Я всё ещё нервно заламывала пальцы, сидя перед ним с выпрямленной спиной, как в начальных классах школы. В доказательство своих слов Максим Алексеевич продолжил. - Знаете, мой друг однажды уснул на паре у Вашей мамы. Вот это настоящая трагедия была, конечно, - весело бросил он, наклоняясь ко мне ближе. - Это был предзачёт, который ему не зачли, а на самом зачёте добавили лишний вопрос. - Да уж, она такая, - хихикнула я против воли, хотя ситуация вовсе не казалась смешной, - за всемирную справедливость, как говорится. - Мы замолчали, каждый думая о своём. Но покоя не давала мысль о том, что же мне делать сейчас - время перевалило уже за половину одиннадцатого. Надо было бы выходить, если не хочется оказаться на улице глубокой ночью. - Максим Алексеевич, я пойду, наверно. - Да? - странно переспросил он, пробегаясь по мне туманным взглядом, значения которого я не поняла. - Поздно уже. - Так мне ж только двадцать минут, - попыталась убедительно сказать я, хотя побаивалась выходить на улицу в такое время. - Мне и так очень неловко, что я у Вас так долго. - Надя, как думаете, а можем мы с Вами разговаривать откровенно? - вдруг сменил тему учитель, резко став серьёзным. - Я не понимаю, что Вы имеете в виду, - внезапно сконфузилась я. - Не нужно лгать, что ли? - Не только не лгать, но и говорить правду, - поправил преподаватель, - а ещё быть открытым. Для этого нужно доверие, которое я к Вам уже некоторое время имею, и смелость, как мне кажется. Было совершенно непонятно, к чему он клонит, и я даже насторожилась, подумав, отчего мама всегда спрашивала меня о том, как проходили занятия. Вдруг был повод, чтобы не доверять Крейцерову. Если и был, то у мамы, не у меня. - Хорошо, я готова сказать Вам правду при необходимости, - уверенно ответила я, поднимая на него глаза. - Но почему Вы спрашиваете? - Возможно, что в скором времени мне нужно будет рассказать кому-то одну тайну, потому как, если она остаётся неозвученной, то прожжёт меня насквозь. - Он вздрогнул и словно опомнился, вновь становясь мягче. - Но это потом. Если всё-таки собираетесь идти домой, я обязательно провожу. - Да, спасибо, - уже совсем смутившись, промямлила я, не понимая его резких смен настроения и прозвучавшего "если". Неужели он правда думал, что я могу заночевать в чужом доме? Минут пять ушло, чтобы я хаотично поскидывала тетрадки, бумажки и задачники в сумку, кое-как расчесала волосы и вышла в коридор, где меня уже терпеливо ожидал Максим Алексеевич, прислонившись к стене. Он задумчиво разглядывал какую-то деталь на ковре, не обратив внимания на моё появление. Легкая улыбка тронула его губы, и мужчина наконец заметил меня, нервно дергающую ремешок на сумке. Он неожиданно протянул руку, и я как-то рефлекторно отдала ему портфель. Учитель взял моё пальто и, подойдя ближе, изящно предложил его, как какой-нибудь джентельмен из девятнадцатого века. Засунуть руки также изящно у меня не получилось - мешало странное ощущение от чужих рук на моих плечах, правда сразу же исчезнувших. Медленно развернувшись к нему, я вдруг осознала, как близко он стоит. Максим Алексеевич открыто смотрел мне в глаза, всё ещё держа мою сумку. - Идём? - тоном чуть ниже обычного спросил он. Я кивнула, быстро обулась и вышла вслед за ним, чувствуя странное волнение от предстоящей прогулки.