Anemoia

Теодор тянет на себя, наматывая на палец, конец завязки от платья мисс. Белая ткань постепенно освобождает её грудь, давая возможность девушке глубже вобрать в себя воздух, который стал по своей плотности тяжёлым от учащённого дыхания молодых людей. Не сдержавшись, Теодор резко выдирает белый шнурок из петель, украшающих перед хлопкового изделия. Останавливается. Незаметно выдыхает тонкую струю воздуха из губ. Сглатывает слюну. Жевалки выступают на его лице из-за наплывшей уже по счёту третьей волны чувства возбуждения. Пытаясь притупить наступивший фейерверк из ощущений, содержащих в себе неумолимое желание прикоснуться к телу нежного создания, юноша медленным движением рук снимает с девушки верх её платья. Она чувствует его прикосновения сквозь одежду. Ткань обнимает хрупкие плечи миледи, скользит по предплечьям, задевает кисти, тыльные стороны ладоней и зависает на подушечках её пальцев. Перед взором юноши предстаёт картина, в которой мисс, не сводя взгляда с его зрачков, стоит возле него с обнажённой грудью. Она похожа на мадонну, изображение которой желали бы увидеть сотни, тысячи посетителей волшебного музея. Ценное произведение искусства. Редчайшее. Подлинное. Лунный свет, пробирающийся сквозь ветви деревьев, матовыми пятнами ложится на её лицо, шею, ключицу, соски, едва оголённый живот. Теодор замечает, как его переполняет калейдоскоп чувств от давящей эрекции до симптомов флорентийского синдрома. Ему не хочется отводить от мраморной груди своих глаз. Настолько миледи была утончённой и по-своему красиво-беззащитной, стоя обнажённой перед ним, что слизеринцу было страшно коснуться её кожи. Не хотелось менять положение её тела. Мысль о том, чтобы войти в неё, нагнуть её спиной перед собой казалась ему недопустимой. Будто бы данные действия могли осквернить её существование. Не имел тяги к тому, чтобы увидеть её на коленях. Единственное, что его вдохновляло сейчас, это её образ, находившийся под ветвями пастельного цвета. Щёки мисс налиты пунцовой краской, а взгляд её остаётся уверенным, несмотря на широко распахнутые веки и частое моргание глаз. Она напряжена. Он тоже. Она стояла практически голой перед ним, а он смотрел. Долго смотрел. Слегка облизывал губы, глотал слюну, выдыхал, позволял уголкам рта пошевелиться. Она закусывала губу, хлопала глазками. Первое её движение заставило наклонить голову Тео чуть выше и посмотреть на неё сверху вниз, опустив взгляд на её руку, которой мисс осторожно убрала часть локона, прикрывающего сосок. Мальчик получил в мозг удар эстетического экстаза, дозу искусства эротики. «Тук-тук» - чертёнок в образе крошечного Тео постучал кулаком по черепной коробке слизеринца, задев пару кудрей парня между своими пальцами - «Ох. Я не вовремя? Извиняйте-с.» - сделал услужливый жест руками, которым так часто пользовались эльфы в поместье семьи Нотт. Тео, сжимая ткань брюк ниже ремня, тут же остановил крутящуюся пластинку, надавив на неё указательным пальцем правой руки. Сняв винил с алюминиевого штиля, слизеринец поспешил спрятать диск обратно в белую обложку. «А, уже всё? Я опоздал и не увидел смак? Или мальчик трусит стать свидетелем непорочного воспоминания?» - фигура, облачённая в костюм, поправила пиджак, затянула галстук и села на плечо кудрявого юноши. Делово закинула одну ногу на другую, скрестив пальцы рук в замок возле выпирающегося колено - «Понимаю. У самого яйца болят от вечного стояка на её образочек. Интересно, а кто-то трахал её ещё, помимо тебя?» -Замолчи. «Поттер, например?» -Нет, нет, всё. Хватит! Ты уже переходишь грань. Меня можешь осквернять сколько угодно, но не её. Нет, - Тео быстро замотал головой в отрицательном жесте, пряча пластинку на дно чёрной матовой коробки. «Я не претендую на её целомудрие. Но! Если ты искал душевную связь с одной, а физическое удовлетворение с кем попало, то почему ты отрицаешь возможность проявлений данных мыслей у дорогой нашему сердцу малышки? Быть может, пока ты ублажал свою нарциссическую натуру тем, что демонстрировал полученные знания в музыке от нашего нежного создания какой-то невзрачной девочке, засчёт внимания которой твоё Альтер эго купалось в значимости и непревзойдённости своего существования, миледи водила пластинкой по своему оголённому телу, заставляя будоражить чувства какого-нибудь привлекательного натурой джентльмена, у которого матушка и отец так рано покинули этот бренный мирок?» Теодор зажмурил глаза так сильно, что почувствовал давящую боль на висках. Страшные по своему содержанию картины стали беспардонным образом заполнять сознание мальчика. Вот Поттер берёт её за талию, говорит ей о своих достижениях, полученных за всё время учёбы, прикрывая своё желание услышать восторженные отзывы от мисс лёгкими смешками и жестом руки а-ля «Да брось, я ничего великого не совершил.» Она восхищается им, позволяя трогать себя. Он не убирает руки. Жаждет получить ещё больше внимания. Она тянется к нему. Он тянется к ней и узнаёт как её зовут, а после… «Красивое у неё имя, кстати.» Юноша тут же переключился, вспомнив, как нежное создание во время их первого вальса сквозь лёгкий смешок ответила Тео на вопрос о своём имени, позволяя себе кружиться в руках слизеринца. Это был своеобразный акт доверия. Она долго не решалась произнести четыре идеально сложенных между собой буквы, которыми наградила существование мисс её мать. Рассказывала истории о том, как та выбирала имя. Потом перешла к части из своей жизни, в которой миледи поднимала голову практически на каждого прохожего, звавшего других девушек. Не забыла указать проблему в знакомстве с книгами, ибо своё имя она видела почти в каждой главе, написанного с маленькой буквы, и недоумевала почему печатные издания так беспардонно игнорируют ошибки в написании имени собственного? Нотт, метнувшись к собранным прослушанным пластинкам, пытаясь сохранить их порядок, принялся искать ту самую композицию Шопена, что звучала минутами ранее и погружала Теодора в их первый танец. -Где? Где пластинка? Хочу вернуться туда. Хочу услышать Леди. Чёрт! «Да-да?» Мальчик, проигнорировав вмешательство внутреннего голоса, продолжил поиск Вальса. Пальцы вновь захватил тремор. Сердце сжалось так сильно, словно небрежно разломанные кости рёбер вонзились в центр мышечного мешка. Саливация скопилась во рту и не спешила попадать в горло. Теодор не мог сглотнуть густую слизь. Тягучая часть слюны вышла изо рта. Слизеринец, стерев рукой её след с подбородка, откашлялся. Фонтан жёлто-зелёной жидкости испачкал часть белых обложек. «Ты сейчас испортишь всю красоту своей табачной мокротой!» - сделав брезгливую гримасу, подняв верхнюю губу, сказал чертёнок, потрясывая руками - «Шопен улетел вместе с бычком. Осколочки винила так необычно украшают кирпичную кладку тропы. А я говорил тебе о том, что нехорошо разбрасываться сигаретками. Ты не послушал. И я…» - Ноттовский мефистофель поджал плечи - «Организовал для неё увлекательный полёт. Если тебе плевать на мелкие вещицы, то с какой это стати великие материальные предметы должны получать от тебя бережного отношения? Начни с малого, мой юный друг.» Теодор боялся пошевелиться. Тело будто бы залило бетонной массой. Он на долю секунды превратился в мраморную статую, внутри которой с безудержной скоростью барабанило сердце. Взяв начальную инерцию, он хотел было рвануть вслед за пластинкой. Картинки ожидаемого броска пронеслись в сознании и сменились на чёрное полотно, сопровождаемого белым шумом. В голове родилась только одна мысль. Развернувшись, Теодор бросился к перилам, являвшихся преградой для свободного падения вниз, и, крепко вцепившись в прутья, остановился, тяжело дыша. Из его ноздрей фонтаном лилась носовая слизь, зрачки залило мутной водой, а губы пересохли настолько, что мальчику не хватало сил предотвратить спускавшуюся густую слюну. В глубине души он надеялся на внутренний голос, чтобы тот начал рукоплескать и стал уверенным в том, что Теодор Нотт вовсе не трус, но чертёнок успел остановить его вовсе не своей признательностью, а одним незаметным движением. «Раз уж ты наконец-то собрался кончать с собой, может, напоследок послушаешь эту мелодию?» - маленький Тео медленно преподнёс к правому уху слизеринца другую пластинку, непохожую на тех, что украшали матовую коробку. Проведя уголком обложки по его мочке, спустил картон ниже и заставил впиться край белой одежды винила в точку на шее Нотта, где была так чётко видна пульсация вен. Теодору не потребовалось много времени, чтобы узнать композицию, которая была предложена дьяволёнком. Не спеша убрал руки с перил и в таком же темпе отрицательно покачал головой. «Что такое, трус?» Тео перевёл взгляд на предыдущий диск, который совсем недавно демонстрировал сознанию мальчика обнажённое нежное создание с помощью своих нот. «Нет-нет, туда мы не смотрим!» - улыбнулся дьяволёнок и ещё сильнее заставил уголок обложки впиться в шею слизеринца - «Послушай это. Услышь ту композицию, которая затронет самые неприятные струны твоей душонки и мозга. Вспомни этот момент, сучонок. А-то, знаете ли, негоже лицезреть только приятные кадры, в которых ты исполнял роль лишь благородного юноши.» -Я н-не буду. Не буду слушать это. - сказал кудрявый, вложив в каждое произнесённое слово утвердительную интонацию. «Плохим быть тяжело, Теодор. А ещё тяжелее признаться себе в том, что ты нехороший. Трудно. Зато честно. Или тебе страшно?» -Страшно. «Музыка может погрузить тебя в такие воспоминания, в которых ты бы не пожалел бросить Обливиэйт, да? Но нет ничего лучше, как понимание в содеянном. Прятать некоторые поступки за вуалью безразличия и беспамятства не есть дело чести.» Теодор дотронулся кончиками пальцев до обложки пластинки, уголком которого он давил сам на себя, и, обняв её крепкой хваткой рук, наконец-то сглотнул накопившуюся слюну, отчего горло на секунду времени кольнуло. Сплетения мышц, вен, костей не были готовы принять такой объём водных выделений. «И протри мордашку, аристократ. Выглядишь ты крайне непривлекательно, а мы вроде как играем в игру под названием Романтизация Своей Кончины.» Нотт достал белый платок, на котором были вышиты его инициалы, и обильным движением убрал остатки эмоций, оставив на чистой поверхности ткани жёлто-зелёный след. -Мне не нравится, что…,- Тео крепко держал тот диск с композицией, которую он меньше всего желал предоставить игле проигрывателя. «Что ты под это трахал другую, пока нежное создание смотрело на тебя? Не в первый раз, кстати. Может, это твой фетиш? Сначала наша Леди лицезрела раздвинутые ножки Монкли, потом малышки Пэнси.» - чертёнок загибал пальцы - «Да, согласен, неприятненькое зрелище. Но! Смотря для кого, понимаешь? Я лично хлопал в ладоши, когда ты всё больше и больше убивал наше нежное создание глупыми действиями. А ей, вероятно, хотелось умереть. Ох, бр-р-р, какие страсти, Святой Салазар!» - Мне не нравится то, что Паркинсон стонала под звук этой мелодии. А моя Леди всегда как-то по-детски возмущалась, если я произносил слова, зевал или напевал, пытаясь догнать ноты, во время того, пока проигрыватель крутил диск. Она говорила мне, что музыка способна заставить молчать людей и переосмыслить сказанное, когда та заполняет слух. И никто не имеет права говорить, если звучит композиция. И я молчал. Молчал и слушал, потому что ей была важна тишина во время произведения. А знаешь, что самое интересное? Что… Вот я молчал, пока играла музыка, а люди молчали, пока говорила моя Леди. Молчали и смотрели. На неё. Значит, она тоже была музыкой. В каком-то роде… «Музыка — это не только соединение нот, Тео. Когда я читаю книгу, я слышу музыку. Она спрятана в буквах, соединённых в предложениях. Писатель, своего рода, тоже музыкант, понимаешь? Или профессор? Его можно назвать музыкантом, потому что, когда он преподносит нам информацию и произносит заклинания, он воспроизводит звуки. Иногда мне кажется, Тео, что Хогвартс это большая симфония. В его кирпичах, мраморных стенах, неизведанных комнатах хранится столько голосов, что… С ума сойти можно. Тео, я много говорю, прости…» - голос Леди отдался эхом в голове Теодора. Успокаивающая сладостная интонация словно обняла извилины мозга юноши, обдала тело тёплой водой, привела пальцы в состояние покоя, а сердце накрыла тёплым пледом, чтобы оно не стучало так быстро от потоков холода, исходящих из уст дьяволёнка, что шепчет слизеринцу правдивые, колкие вещи. -Она никогда не говорила лишнего, никогда не произносила глупости, чем, кстати, грешила Лаванда Браун,- усмехнулся Нотт и поймал себя на мысли, что, наверняка, Лаванде сейчас куда проще существовать. Скорее всего, та станет среднестатистической волшебницей и оставит след в виде продукта репродуктивной функции, качая на руках ребёнка от какого-нибудь полукровного придурка, но, мать твою, она будет счастлива. Глупые люди всегда счастливее неглупых людей. Им для чувства удовлетворения от собственного существования не нужно многого,- Поэтому, когда моя Леди сначала долго смотрела в одну точку, а потом внезапно украшала действительность какой-либо мыслью, все сразу вокруг удивлялись её разуму. Она была редкой музыкой, которую не способен понять каждый, но любой, слышащий её, неосознанно впадал в эстетический транс, потому что она была… Прекрасной? «Минутку философии желаешь?» -Валяй, - Теодор поднял уголок рта. «Нам свойственно разрушать всё самое редчайшее и красивое. Ты не справился с тем, что Леди появилась в твоей жизни. Всё произошло не потому, что ты слабый, а потому, что она была слишком хороша для тебя. Когда нам даётся редкий экспонат, мы не знаем, что с ним делать. Начинаем протирать мрамор статуи с таким трением, что весь блеск вещества стирается и остаётся пустота. Ну, или разбиваем вещицу. Такое поведение оправдано…» -Ты правда так думаешь? «Нет, конечно!» - захохотал чертёнок, упав на спину. Дьяволёнок похлопал ладонями по своему животу - «Естественно, ты слабый!» - резко встал на ноги - «И трусливый.» Теодор, крепко держа в руках обложку, внутри которой лежал покоцанный винил, прочувствовал на себе наступление начинающей панической атаки. Композиция даже через преграду картона настолько чётко передавала инфернальное воспоминание, что ему хотелось отправить её вслед за Вальсом Шопена, улетевшего из его рук в момент неконтролируемого действия. Но, единственное, что не позволяло ему проститься с этой дьявольской вещицей, это жуткий интерес, берущий похотливое начало и щекочущий головку члена. -Я не…,- начал было Нотт, опуская диск ниже живота. «Не что?» – существо с лицом Тео крепко сжало в своих руках его щёки так, что у слизеринца свело губы, а саливация снова выступила изо рта - «Не трус?! Совсем не плохой человек? Чистенький мальчик? Тогда какого чёрта ты мечешься как целка? Боишься слушать. Боишься видеть глаза Леди. Боишься слышать стоны той шлюшки, что украшала своей задницей вашу компанию чистокровнейших аристократов. Ты боишься, Теодор. Хватит строить из себя инфантильного героя, который по чистой случайности вырубил весь лес нежного создания своей похотью и оправданностью в полигамии.» - чертёнок сжал запястье Нотта и подтолкнул его тело к проигрывателю. Одной рукой дьяволёнок давил на пальцы слизеринца, заставляя освобождать покоцанную пластинку от обложки, другой крепко продолжал держать Тео за челюсть, не давая ему возможности произносить слова о помощи. «Кончай пищать!» - Чертёнок наклонил тело Теодора над проигрывателем, который уже начал производить первые характерные шумы – «Слушай, сука. И наблюдай.» - он держал его затылок так крепко, что у Нотта свело мышцы. Колени подкосились, живот скрутило, а подступающая рвота заполнила горло мальчика. Начальные звуки захватили пространство астрономической башни, впуская мальчика в весенние воспоминания. Теодор прислонился щекой к проигрывателю. Край крутящейся пластинки с каждым кругом резал кожу его лица, углубляя появившуюся рану. Чистая кровь парня постепенно заливала основание прибора. Он смотрел на винил, слышал ноты и предательские слёзы, доказывающие отсутствие его мужественности, смешивались с красной жидкостью. Первая «Ми» - Теодор тяжело дышит, пытаясь сфокусировать свой взгляд на зрачках Паркинсон. Успевает заметить, что её черные волосы совершенно не подходят под атмосферу, что создаёт волшебный лес, будто бы локоны вместе с их чистокровной хозяйкой являются лишней деталью на картине. Любимая мелодия его Леди начинает играть, заполняя выручай-комнату звуками. Взору Паркинсон не открываются пастельного цвета ветви деревьев, а вот Нотт видит и замечает, как их концы окутывают тело Пэнси, которое ещё прикрыто формой их факультета. Вторая «Ми» - Он достаточно резко берёт тело Пэнси. Железная хватка. Неаккуратная. Безразличная. Поворачивает её спиной к себе. Оставляет белые пятнышки на талии от давления подушечек пальцев сквозь ткань её рубашки. Ветвь дерева ложится на его плечо. Юноша отрывает её. Ветвь ему мешает. Лепестки падают на прогнувшуюся спину чистокровной девушки. «Си» - Сжимает в кулаке ткань её юбки, не убирая вторую руку с поясницы, и срывает изумрудно-серебряный клетчатый элемент одежды. Кидает в сторону. Лоскутки падают к ножкам Леди, которая привязана к столбу дерева. Она наблюдает за пьяным Ноттом и улыбающейся Паркинсон. Теодор видит прикованное нежное создание. Смотрит ей в глаза. Потом переводит взгляд на ягодицы Паркинсон, оголённых засчёт трусиков. Третья «Ми» - Расстёгивает ширинку, судорожно справляясь с мешающимся ремнём. Выпускает изо рта небольшой объём слюны на свою ладонь и проводит рукой по головке члена. Второй рукой Теодор оттягивает часть нижнего белья Пэнси на себя, отчего по её половым губам проходит неприятное жжение из-за резкого трения ткани. Она произносит лёгкое «Ай» хриплым голоском и поворачивает голову, чтобы встретиться глазами с Теодором. Тот проводит пальцами по входу в её влагалище, выпивает бутылку виски, отрывает горлышко ото рта и, наклонив сосуд, проливает янтарную жидкость на её выгнутую спину. Вторая «Си» - Нотт выбрасывает бутылку в сторону. Та разбивается и осколки снова падают к белоснежным ножкам мисс. Леди встаёт на мыски, чтобы обезопасить себя от проникновения стекла в ее кожу. Теодор срывает плод с ветви дерева, которое нависает над головой нагнутой слизеринцем Паркинсон, и, делая укус, засовывает часть яблока в рот Пэнси. Сок стекает по её губам. Она оставляет красный след от своей помады на кожуре фрукта. Четвёртая «Ми» - Разорвав ткань трусиков, Теодор раздвигает ягодицы Пэнси. Наклоняет слизеринку ещё ниже. Резко входит в неё без добавляющей влагу предварительной ласки. Член обнимают стенки влагалища. Нотт оставляет красный отпечаток руки на правой ягодице слизеринки. Нагибается. Крепко держит плод, давя им на зубки Паркинсон. Первый его глубокий толчок. Первый её стон, заглушающий любимую мелодию нежного создания. Третья «Си» - Второй толчок. Третий. Четвёртый. Десятый. Двадцать пятый. Двадцать шестой. Смазка Пэнси льётся по её ляжкам. Рычание Нотта смешивается со звуками, исходящих из голосовых связок Паркинсон. Он с каждым проникновением оставляет на её коже всё больше и больше красных следов. Приказывает ей заткнуться. Сжимает в кулаке её волосы и поднимает чуть вверх обмякшее тельце. Разворачивает личико чистокровной к прикованной к дереву Леди, держит челюсть Паркинсон пальцами и задаёт нежному созданию вопрос: -Таким вот образом парни слушали нашу с тобой музыку?! Миледи молчит. Нотт глубже проникает в Пэнси. Одной рукой держит её за талию, второй судорожно расстёгивает пуговицы на её рубашке. Ныряет рукой под бюстгальтер слизеринки и зажимает между средним и указательным пальцем стоячий сосок. -Так Поттеру открылся волшебный лес?! Освобождает сосок и, заставляя Пэнси облизать его пальцы, также резко, без дополнительной стимуляции входит ими в её анальное отверстие, делая толчки членом ещё динамичнее. Добавляет трение рукой, засовывая пальцы глубже. -Или так, моя Леди?! Ни одна мышца на лице нежного создания не дёргается. Она смотрит ему пристально в глаза, не смея моргнуть. Чувствует себя брошенным ребёнком, оставленным на вокзале Кингс-Кросс. -Или, мать твою, вот так?! Теодор также остро, как и заходил, выходит из Пэнси, разворачивает её к себе и давит руками на плечи слизеринки, заставляя ту опуститься вниз. -Не так, Тео. Отпусти её. - стальной голос мисс на мгновение выбивает мальчика из реальности, пребывающего под алкогольным градусом. К разрядке Теодор так бы и не пришёл, если бы не ноты голоса нежного создания. Именно её твёрдый тембр поспособствовал семени чистокровного волшебника выйти из головки члена прерывающимся фонтаном, окропляя измалёванное в макияже личико Паркинсон. Пульсация заполнила его мышцы паха. Сдерживая тяжелый стон, Теодор, обнимает член рукой и завершает процесс трением крайней плоти. Слизеринка открывает рот, позволяя белой жидкости войти внутрь и протирает ручками заплывшие в сперме белки глаз. Прислоняется к ноге Нотта. Тот кидает ей давно не произносившее, но такое типичное «Свободна». Прячет ещё стоячий член в трусы. Судорожно застегивает ширинку. Не придавая значение болтающемуся ремню, направляется к прикованной к дереву нежному созданию. -А как?! Страшно подходить к ней. Несмотря на случившиеся душевные и физические соединения с Леди за время шестого курса, ему всё равно страшно. Боязнь быть отвергнутым или занять в голове леди последнюю строчку в списке «Значимых людей» настолько овладела Теодором в крайний месяц учёбы, что тот, не видя истинного, не замечая ничего вокруг, сфокусировался лишь на своих ощущениях, жалея себя. Теодор, сопротивляясь внутреннему голосу, твердящему ему о том, чтобы тот признался себе в уязвимости перед Леди, делает несмелые шаги к ней, смотря на неё исподлобья. Тяжело дышит. Мальчик устал. Подходит. Понимает, что перешёл собственную границу фобии. Делает ещё шаг. Предельно близко оказывается своим телом к обездвиженному телу нежного создания. Улыбается. -Я не желаю разделять твои придуманные в голове исходы моего процесса знакомства с музыкой в компании Гарри. Не хочу, Тео. Ты ревнуешь музыку, не позволяя ей быть прослушанной кем-то ещё. Кем-то, кому она тоже может спасти жизнь. Нотт, подняв брови вверх, проводит пальцами по своей ладони. Черпает остатки семени. Подносит указательный палец к верней губе Леди. Поднимает её и оставляет часть спермы на передних зубах нежного создания. Та проводит по сгусткам белой жидкости языком. Смешивает их с саливацией. Наклоняет голову вниз, складывает губы в трубочку, и из них тянется тягучая слюна. Выплёвывает. -Что, у Поттера вкуснее? -Ты смешной, Тео,- белая жидкая дорожка прокладывает путь из правого уголка рта Леди. Теодор большим пальцем правой руки нежным движением убирает остаток своей репродуктивной функции с её личика, - Лес горит. Сохрани, пожалуйста, пластинки. Теодор, не оборачиваясь на горящие деревья, которые вспыхнули в результате его ненависти и порочных действий, игнорирует происходящее. Непреодолимое желание поцеловать миледи, высосав из неё весь воздух, завладевает им, и Тео тянется к её устам, чтобы соприкоснуться своими губами с её. Алкогольный градус берёт волю над сознанием мальчика и тот опирается рукой на столб дерева, к которому крепко привязана Леди. Брошенное в неё «Инкарцеро» оставило на теле нежного создания неприятные порезы от материала канатов. Белое платье полностью окрасилось в бордово-винный цвет. Тело Теодора так близко находится к телу Леди, что той приходится отворачивать голову в сторону. Дыхание слизеринца обдаёт личико мисс. -Тео, можно я кое о чём тебя попрошу? Ты отпусти меня, пожалуйста. -Не отпущу. «Ну как? Красота, да?» - фигура подмигнула -«Ах, эта музыка! Ах, эта ночь!» - чертёнок хлопает в ладоши, наблюдая за тем, как кудрявый мальчик вбирает в себя воздух и судорожно снимает пластинку с алюминиевого штиля – «Одно меня радует - ты сохранил музыку. А вот то, что ты пытался удержать человека в своей жизни это удел слабости.» Теодор затыкает уши, пытаясь избавиться от надоедливой правды, что уничтожает в нём желание жить. Ловит ощущение прострации. «Хочешь, я тебя пожалею?» - спрашивает дьяволёнок, прокручивая пластинку в руках, что демонстрировала Нотту первое физическое соединение с его Леди. Мальчику захотелось обнять нежное создание. Крепко-крепко. Она его часто просила об этом, когда приходила в лес первая и не наблюдала его рядом с собой. Подбирала музыку, пока тот «занимался важными делами» и не требовала ничего взамен, кроме физических объятий. Такова была её своеобразная плата за композиции. Впервые за год, прошедший без его Леди, он позволил уголкам губ подняться чуть выше, чем на миллиметр. После сгоревшего леса вместе с обугленным телом мисс в его жизнь пришли пожиратели, восхваляя позицию Тёмного Лорда. Весь седьмой курс его сопровождало повышенное чувство тревожности. Парень не мог найти смысла в своём существовании. Испытывал экзистенциальный кризис каждый раз, когда встречал новый день. Молился на смерть во сне. Проводил параллели символичного объяснения уничтожения волшебного леса с наступившей войной в магическом мире. Принял вину на себя. Ему казалось, что его желание привязать миледи к своему телу, как и к разуму, породило на свет жестокость, которая выражалась в каждом убийстве маглорождённых и полукровок предшественниками Тёмного Лорда. Не хотел жить. Не слушал музыку. Закопал чёрную коробку с проигрывателем и дисками около старого дерева, расположенного в запретном лесу. Откопал. Прятал её в разные места Хогвартса. Когда свыкся с мыслью, что, даже если он уничтожит коробку с помощью заклинания, та всё равно будет навещать его сознание, положил под кровать и не смотрел туда. Не спал на ней. Веки стёрлись от постоянно выходящих эмоций. Бросил учёбу. Вернулся, иначе бы пришлось идти по стопам Драко и его семьи. Нотт точно не хотел ни убивать, ни прислуживать, ни восхвалять никакую идеологию чистой крови. Однако отнял жизнь у чистокровной слизеринки в порыве азартного транса. Репродуктивная функция сработала над сознанием Тео, когда тот был в алкогольно-наркотическом опьянении, посмеялась над другими важными инстинктами, о которых Теодор забыл и взяла его тело во власть. В процессе секса, не приносящего удовольствие, личико Пэнси приняло образ Леди. Теодор сначала резко отскочил от неё, быстро вытащив член, чем вызвал привычное его слуху хриплое «Ай», а после был приглашён слизеринкой обратно в постель. Помотал головой. И в объятиях убил несчастную девочку, обнимая так сильно, что у той разорвалась селезёнка. Потом, сжав Паркинсон в руках, сломал ей три ребра. Укусил в поцелуе шее, оставив открытую рану. И, закрыв ей нос пальцами, присосался губами до того момента, пока Пэнси перестала подавать признаки жизни. Признался отцу в убийстве. Игнорировал его наставления и перестал навещать мраморную плитку, на которой была выгравирована дата рождения и смерти его матери. В стенах школы никогда не приходил на восьмой этаж. Бывало, лестницы невзначай меняли своё направление в то пространство. Тео тут же перепрыгивал с перила на перила, игнорируя инстинкт самосохранения, лишь бы не ступить ногой туда, где находился их мир. Всё вокруг было лишним. Ребята, которые находили в первые месяцы магической войны радость из привычных вещей казались ему идиотами. Сломал метлу. Потом подумал о том, что, вероятно, надо было отдать юнцу из его факультета, но быстро наплевал на эту благородную мысль. Он чувствовал себя красным пятном в пучине аквамаринового моря, нарисованного на холсте. Пропускал мимо ушей события. Единственное, что могло привести сердце живого трупа в действо, это слово «леди», которое он замечал на страницах Ежедневного Пророка. Вырезал каждое и прятал в карманы брюк. Считал, что это нечестно - писать её имя с маленькой буквы, даже если в очередной статье оно было использовано как приём обращения, и мастурбировал на вырезанные маленькие листочки. -Я хочу вспомнить первое объятие, - сказал Нотт и достал сигарету из пачки. Сделал затяжку, держа никотиновую трубочку дрожащими руками. Выдохнул табачный дым. Поднёс её к диску, в котором был запечатлена их последняя встреча в горящем лесу. Прислонил кончик сигареты к винилу, оставив в нём прожжённую ямку. -Выброси этот диск. Пусть летит к Шопену, - приказал он чертёнку. Любимая композиция его Леди, которая была осквернена порочным соединением тела слизеринца Теодора Нотта со слизеринкой Пэнси Паркинсон разбилась. Её осколки заняли место рядом с осколками Шопеновского Вальса.