City of memories

Не зря великие умы говорят: понедельник - день тяжелый. Получается, каждый день недели для него - понедельник? Настрой на рабочую неделю не задался еще с самого утра: на новой белой рубашке уже красовались следы от наспех пролитого кофе, потому что какой-то совершенно безмозглый баран выскочил прямо перед капотом его машины, отчего пострадала не только шаткая психика Скарамуччи, но и совсем свежие колодки. Работа не работалась, а излишне отдохнувшие за выходные сотрудники то и дело отлынивали от поручений, неторопливо попивая кофе вне перерыва. В общем, полнейший аврал. Не спасали даже частые перекуры, что он вполне себе мог позволить, будучи начальником этой шарашкиной конторы. Ладно, конторой она была только на словах: на деле Скар сам выстроил эту Айти компанию, вложив в неё не только все силы, но и остатки накопленных когда-то средств. Двигаться дальше по карьерной лестнице было некуда: он сам себе шеф, сам себе господин. Смертная скука. Целый день он шатался по офису в поисках занятия поинтереснее или банально - козла отпущения, на котором он в очередной раз сможет выместить злобу неудачного дня. Заглядывал во все укромные местечки, смущая не сильно напрягающихся за работой коллег: квартал подходил к концу, а значит можно было расслабиться в предвкушении премии или скорого отпуска. Начальником, как ему казалось, он был достойным, вполне исполнительным и внимательным к подчиненным, да только сотрудники тайком недолюбливали шефа: уж слишком он странный тип, мудреный какой-то. За косяки никогда не ругал, только тихо хмыкал себе под нос, если что-то шло не по плану, а через минуту истошно бил бедный кулер в кафетерии, обещая, что обязательно заменит его в ближайшее время. Последний страдалец по счету был пятнадцатым - попал под руку после неудавшейся сделки. Оплакивали всем офисом. На следующей неделе должны привезти новый... Когда в принтере закончилась бумага, а в кофейном автомате не оказалось любимого капуччино, терпенье Скара лопнуло. Он был готов поклясться, что сегодняшние неудачи - небесная кара за его вчерашний весьма опрометчивый поступок. В Бога он не верил, а судьбу всегда отрицал. Вот и настало время поплатиться за свой упрямый скептицизм. И угораздило же его родиться таким неудачником. Наверное, весь в непутёвую мать. Скарамучча сильнее скрутил и без того недовольную рожу. Тьфу блять, как подумает, аж противно. Устав задирать подчиненных, он сидел в своём кабинете, раскручиваясь центрифугой на кресле. Если еще немного наберёт скорость, вылетит из окна прямиком с этим креслом, потешая горожан красочным зрелищем. А что ещё делать, когда до конца рабочего дня 20 минут, а предательский принтер не хочет печатать отчёт? Его веселое посвящение в космонавты прервал глухой стук в дверь. -Шеф, я могу..? - в проёме показался Альбедо, держащий в руках кипу бумаг. -Конечно, заходи, я как раз свободен. - «чел, ты только что испортил мне увлекательный полёт» -Тут пара отчетов за прошлый квартал, все несостыковки устранил, ошибки пофиксил - начальник продолжал отвлеченно рассматривать бумаги, пока Альбедо озвучивал успехи их компании за прошедший период. -Отличная работа, так держать. - «давай быстрее, я домой хочу» -Спасибо, шеф. А, кстати, та журналистка из Каллиста Медиа, что ведет главную колонку - невзначай кинул Альбедо, в то время как начальник уже приковал свой взгляд к подчиненному в ожидании дальнейшей информации: домой резко перехотелось, - оказывается, соседка моя! Вот совпадение, прикиньте? -Оу, вот как? - шеф уже не скрывал нарастающего интереса. Альбедо даже показалось, что еще он вымолвит хоть слово, и этот интерес перейдет допустимые рамки. -Ага, такая забавная, диву даюсь. Все выходные с ней провёл, вчера вот в музей ходили. - Теперь понятно, что она так поздно делала в парке, хотя Скар и без этих подробностей всё знал. Еще в пятницу он учуял от Альбедо аромат до боли знакомых духов и шлейф мятных сигарет. И если любовь к холодку во вкусе можно списать на пустяковое совпадение, то вот это ванильное безобразие, которым Мона пользовалась всю жизнь, он никогда и ни с чем не спутает. -И как она тебе? - «блять, зачем я это вообще спрашиваю?» У Альбедо никак не получалось прочитать эмоции, что выражало лицо босса. Завидует ли он его подвалившему знакомству? Безразличен? К чему вообще такой интерес к персоне Моны? -Милейшее создание. По ней так и не скажешь, что она пишет такие серьёзные статьи. Хотите автограф на память выпрошу? И тут Скарамуччу осенило. Вот он, гром среди ясного неба! Возможность замолить свои грехи перед святой девой Моной. -Автограф оставь себе, а я бы хотел вот что... - Скар выждал паузу, обдумывая каждое слово, что собирался сказать.- Познакомь меня с ней. Щелчок и ловушка захлопнулась. Гениальный план не менее гениального человека. Теперь она никуда от него не сбежит, если рядом будет хотя бы один человек, которому она доверяет. Скарамучча только что возложил на Альбедо огромные надежды и не менее огромный груз ответственности за их фиктивное «знакомство». Если всё пройдет гладко, возможно, он добьётся от неё долгожданного прощения. -Шеф, я не думаю, что она согласится на такое предложение. Этот город и без того доставляет ей кучу хлопот. Не уверен, что ей нужны новые знакомства. -Я не прошу многого. Просто передай ей мое предложение. - «да иди ты в пизду, придурок, решать он тут еще будет за неё» -Хорошо, босс, я попробую. Альбедо уже собирался уходить, будучи весьма ошарашенным таким исходом беседы, но Скарамучча вдруг решил добить бедного подчиненного: -Только, если это возможно, не называй ей моего имени. Просто «шеф», и никаких личных подробностей. Дверь с шумом закрылась. Альбедо стремглав дошел до своего рабочего места, оттягивая удушающе тесный галстук, и пытался переварить только что сказанное шефом. Странная просьба. Странный тип. И как об этом сказать Моне? До дома Скарамучча добирался уже без происшествий: под его колёса не кидались чокнутые идиоты, а пятно на рубашке высохло, предавая ей относительно человеческий вид. Теперь в магазин зайти будет не стыдно. Стыдно будет разве что за набор продуктов, который он по привычке возьмёт: две одинокие сосиски, галлон молока, пачку яиц и сигареты. Завтрак чемпиона, не иначе. Он всегда закупался в одном и том же магазинчике у дома. Завидев постоянного покупателя, продавщицы улыбались во все тридцать два зуба, помноженное на количество сотрудников в смене (хотя охранник, вроде, был беззубым), а уже за его спиной спорили, изменится ли что-то сегодня в его продуктовой корзине. Скарамуччу это даже не бесило, скорее забавляло: пускай он будет потешным шутом в глазах других, лишь бы под шкуру не лезли. Спустя час он уже лежал в горячей ванной, бесцеремонно скидывая тлеющий пепел прямо в воду. Скару было абсолютно плевать, что от этого он не станет чище, а по квартире еще долгое время будет витать едкий никотиновый запах. Вообще, цели у него сейчас никакой не было. После его фееричного позора в парке, ему хотелось с головой уйти под воду, медленно задыхаясь от нехватки воздуха и ядовитого дыма в лёгких. Какой же придурок блять, дебил, идиот! Такой был смелый, когда увидел её издалека, и так оплошал, подойдя ближе. Даже выдавить из себя ничего не смог, испугавшись. Последний ишак, не иначе. Какое счастье, что в темноте Мона не разглядела его пылающее от стыда лицо. Вода медленно остывала, вынуждая мужское тело подрагивать от подступающего холода. Или от еще не опустившего со вчерашнего дня стресса - всё смешалось в одно, утягивая в тугую петлю, что душила за самое горло. В грудной клетке не осталось места для вдоха. Он коснулся своей ладони кончиками пальцев: чувствует, значит всё ещё живой. Скар пристально посмотрел на свои руки. Там, где у обычных людей проходят линии жизни, у Скарамуччи виднеются лишь старые бледные шрамы. Наверное, и у неё они где-то есть… Только вот если её шрамы неосязаемы, спрятаны за окаменелой оболочкой души, свои Скарамучча всегда мог увидеть и потрогать. Вспоминая о том дне, что разрушил две жизни, он приходил в ярость, вымещая её на всём, что попадалось под руку: швырял вещи по квартире, бился о стену, оставляя на ней алый след вновь разбитых костяшек, бил бутылки и посуду, будто специально сжимая пальцами острое стекло, а также много, очень много курил. Никто не видел его боли: он закрыл на замок все свои чувства, пообещав себе больше никогда не влюбляться, а всех друзей послал в большое пешее путешествие, обратная дорога из которого сводилась к одному - в черный список Скарамуччи. Даже родная мать не стала исключением. С ней Скар всегда имел личные счеты и при удобной возможности первой же выкинул её из своей жизни. Сначала он злился. На Мону, что своим решением предстала в его глазах полной дурой. На друзей, что её поддержали. На самого себя, потому что не смог совладать с чувством собственного достоинства, унизив любимого человека пренебрежением к её наивно наигранным мечтам. Затем злость сменилась на непонимание, а то - на обиду, присущую будто маленькому ребёнку, от которого отвернулись взрослые. Горькую, паршивую, противную обиду, которую он сам себе придумал и уже не смог отпустить. Его выворачивало от одной мысли, что время лечит. Безусловно, спустя месяцы и годы расставания дышать становилось чуть легче, а горечь мнимого предательства скрылась под тенью рабочих обязанностей и мимолетных пустых интрижек. Он мог бы жениться, обзавестись семьей, каждое лето отправляя их куда-нибудь подальше от себя и тайно надеяться, что однажды они не захотят возвращаться, а его супружеский долг на этом будет исчерпан. Но в этом не было смысла: он не хотел такой участи в первую очередь для себя, на чувства остальных ему уже было давно плевать. Кем бы он ни был, кем бы он не хотел казаться, всё имело один конец - ему никогда не убежать от прошлого. Он всё еще продолжал быть тем Скарамуччей, призрачной тенью счастливого Куникудзуси, что следил за жизнью когда-то горячо любимой Моны, но теперь он делал это по-другому: каждый день он читал её статьи и обновлял её страницу, наблюдая за тем, как складывается её жизнь уже без него. Он знал каждый её шаг, знал, где она и с кем, и если бы мог, слышал бы каждый её вздох. Завидев эту картину, кто-нибудь точно сказал бы, что он наверняка отбитый псих, который бесстыдно терроризирует каждый шаг девушки, и только он знал, какова на самом деле правда на вкус. Он всё еще любит её, и никогда не полюбит никого сильнее, чем свою маленькую озорную звёздочку, которую он по чудовищной ошибке однажды отпустил. Чего ему стоило просто поддержать её? Зачем, зачем он сделал это? Эти мысли переносят его туда, в болезненное прошлое, которым он живет и дышит до сих пор. Туда, в тот момент, когда он оставил её, захлопнув перед носом дверь некогда общей квартиры. Город постепенно окутывает туман надвигающейся ночи, смешанный с морозной вьюгой. Зимой сумеречная темнота приходит особенно рано. На улице изредка слышны шаги тех, кто по какой-то причине предпочел не находиться сейчас дома. И только в одной из квартир стеклянной свечи опять слышны крики и ругань. -Мона, да пойми ты наконец, мы не можем просто взять, и так всё бросить! Я только нашел достойную работу, да и ты при деле. Как ты вообще себе представляешь этот переезд? Кому мы там нужны? -Скар, успокойся. Эти вопросы вполне решаемы, стоит только захотеть. -Нет, я решительно не понимаю, - парень сдержанно выдыхает, чтобы в очередной раз не перейти на крик, - на кой хер тебе сдалась эта Калифорния? Там ни друзей, ни знакомых, ни черта. -Когда это ты вообще в последний раз думал о ком-то, помимо себя? - а вот Мона уже не сдерживается, кричит так, что от её голоса содрогается добротная часть Даунтауна. -Пиздец, да одумайся ты! Дура! - цедит он сквозь зубы. - Никому ты там нахуй не нужна, и писанина твоя тем более! Удар под дых. Он знает, в какие места кольнуть, чтобы сделать ей невыносимо больно. Знает, куда бить, чтобы пошатнуть её гордость и веру в себя, сбивая спесь ложных надежд. И может она пропустила бы эти слова, что слышала уже много раз, сквозь пальцы, не придавая им особого значения. Но… -Пошел вон. - она произносит едва уловимо, почти шепчет, но достаточно для того, чтоб он услышал. -Что? -Я сказала. Пошел. Вон. Собирай свои вещи и проваливай из моей квартиры. -Ты совсем? -Дважды не повторяю. -С концами? - может, она одумается? -С концами. - вряд ли. Никто из них не ожидал такого исхода. Ни Мона, что зашла слишком далеко в своём терпении, ни Скар, которое это терпение извечно испытывал. В вопросе переезда они никогда не придут к общему знаменателю. Мона слишком горда, чтобы поступаться своими принципами. Скарамучча слишком беспринципен, чтобы с ней соглашаться. Да, они любят друг друга. Любят до потери пульса и пьяной дымки перед глазами. Но сейчас эта любовь делает невыносимо больно обоим. И только последний идиот это не сможет понять. Когда полное молчание прерывает звук хлопающей двери, Мона приходит в себя. Зачем она это сделала? Зачем она выгнала его? Заслужил ли он такого отношения к себе? А она? Эти вопросы она так и оставит без ответа. Она не попытается понять истинных посылов парня, что, возможно, хотел помочь ей не совершать необдуманных поступков. Потому что он и сам не сильно-то попытался понять её. Слишком больно дались ей эти разногласия и ссоры. Она зарывается руками в волосы и громко истошно кричит. Это конец. Теперь она ненавидит себя. Ненавидит его. А чего хуже - ненавидит этот город. Сейчас, когда её сердце разлетается на тысячи острых осколков, пробивая хрупкую кожу, дрожащая рука нащупывает лежащий рядом телефон. Клик. Блокировка контакта. Клик. Билет в одну сторону ждёт своего часа. В стельку пьяный он идет по ночному городу, ощущая сквозь толстые слои куртки леденящий холод не на шутку разошедшейся зимы. Морозная буря почти сносит с ног и без того неустойчивое тело, а по обветренным щекам катятся мелкие слёзы. Как же холодно. Как же больно. Хочется уничтожить себя ещё больше. Он лезет в карман куртки, где нащупывает пачку сигарет, зажигалку, и кажется, что-то ещё. Хрустальный шар, усыпанный звёздами, что переливаются внутри, стоит только потрясти. Это маленький предновогодний подарок для той, что всегда ненавидела зиму и надолго пряталась в их уютной норке, стоило только первым холодам показаться на пороге. «Ох, Куникудзуси, как же я мечтаю уехать туда, где всегда тепло!». «Может быть, махнем на юга, Куникудзуси? Только представь: я, ты, шум бескрайнего океана и больше ничего». «Мне так хочется увидеть россыпь звёзд в морской глади». Мерзкая тошнота подкатывает к горлу. Он так и не успел подарить ей этот чертов шар. Скарамучча смотрит, как последние капли воды стекают в сливное отверстие ванны. Хотел бы и он сейчас оказаться настолько крохотным, чтобы исчезнуть из этого мира. Он совсем не боится, что о нём забудут, вычеркнут из списка кармических должников его угрюмую личность. Он не боится умирать. Он боится жить в той реальности, в которой Мона никогда не сможет его простить. Уставший от собственных мыслей, он лежит на кровати, перебирая ткань одеяла в руках, и мечтает о том, чтобы Альбедо смог уговорить её хотя бы на одну маленькую встречу. О бескрайнем океане ему теперь напоминает разве что шум воды из-под крана, а о звёздах - этот хрупкий хрустальный шар, что он видит каждый раз, когда заходит в спальню. Единственная вещь, которую он не осмелился разбить в порыве гнева, сжимая осколки в своей руке. «Как же я хочу вновь увидеть блеск твоих глаз, когда наконец подарю тебе звёзды». «Прости меня, Мона».