City of memories

Неделя спешно набирала свой ход, и несмотря на то, что сегодня был только вторник, Моне казалось, что после злополучной встречи в парке прошла целая вечность. Осмыслить как следует произошедшее вчера так и не вышло: очнулась она только после обеда, с радостью осознавая, что находится в своей квартире и в своей кровати. Мона смутно помнила, как вообще дошла до дома. Всю ночь она бродила по городу, будто в бреду, бесцельно наматывая круги по окрестностям, и едва первые лучи восходящего солнца коснулись её уставшего лица, она лениво направилась домой, чтобы поскорее свалиться на холодную постель. Этот день она так и провела, вжимая лицо в подушку и видя то ли сны, то ли кошмары наяву. Несколько раз просыпалась, извиваясь в кровати, подобно дождевому червю, в попытке устроиться поудобнее, чтобы занять такую позицию, в которой ей было бы чуть более удобно и чуть менее страшно. Её слабая психика уже совершенно точно не выдерживала тяжести навалившихся обстоятельств. Мона пришла в ясное сознание разве что к вечеру, не без труда заставив себя наконец встать с постели: непослушное тело никак не хотело подчиняться своей хозяйке, и ей пришлось отыскать хотя бы одну весомую причину, по которой она могла бы покинуть нагретое местечко. На её счастье причина всё-таки нашлась. Впихнув в рот какую-то зачерствелую булку, Мона пинками под зад вытолкала свою тушу из дома, чтобы купить пачку сигарет и новую зажигалку: за ночь она выкурила всю до единой, состояв теперь примерно на 90% из смол, а огонёк и вовсе потеряла где-то по дороге, выронила, наверное, от усталости. Её жалкие потуги привести себя в порядок при помощи одиноко завалявшейся в сумке никотиновой заразы и едва полыхающей старой зажигалки прервал звонок от матери, которая, ну кто бы мог подумать, была как всегда «рада» услышать от Моны очередное весьма нелепое оправдание по поводу её отсутствия в родительском доме, а также напомнила дочери о том, что по-хорошему стоило бы уже определиться с подарком на свадьбу любимому братцу. Обсудить по телефону столь важное решение они, естественно, не могли, и поэтому на плечи Моны были возложены две очень важные задачи на оставшийся вечер: купить сигареты и почтить родителей своим видом, весьма печальным и безобразным. Встретиться с Альбедо за ночным воскуриванием благовоний так и не вышло, но оно и к лучшему: объясняться, где и почему она пропадала весь день, совсем не хотелось. Когда-нибудь она обязательно расскажет ему, как же красив ночной Нью Йорк в свете неоновых огней, как прекрасен тёплый утренний рассвет, а потом отведёт его на безлюдную набережную, с которой виднеются одиноко уплывающие за берег горизонта паромы. Покажет ему свой хрупкий мир, что сумела разглядеть той ночью. Расскажет всё, что он захочет услышать. Обязательно расскажет, как только будет готова. Груз вчерашних сожалений она плавно перенесла на сегодняшний день, который она тоже провела дома, но уже в более бодром и здравом состоянии. Хотя её мысли говорили об обратном. Накопившийся стресс, что перекрыл всю радость того воскресного утра, оказался бомбой замедленного действия: только сейчас, утром вторника, она смогла ощутить, как задыхается от собственной беспомощности. Что-то вмиг выпотрошило её изнутри, связало руки, забрало последние силы и под конец выкинуло в гадкую реальность. Перед глазами всё еще мелькала картинка, как она, еле живая, стоит в этом тёмном парке и пытается не умереть от страха, глядя на Скарамуччу. Мона не понимает: почему она ушла, не сказав ему того, что так долго хранила в себе? Почему она не набросилась на него, вылив весь яд, копившийся годами? Неужели она остыла, растеряла всю ненависть к этому человеку? Нет, дело в чем-то другом. Не в нём. В ней. В тот холодный зимний день он что-то изменил, надломил в ней. Впустил в её расколотую душу снежную бурю, заставив надолго продрогнуть до костей. Так долго она жила чувством ненависти, буквально разъедавшим её плоть, хранила в сердце нескончаемую обиду. И теперь, встретившись лицом к лицу, правда оказалась ближе, чем она думала: её сердце билось быстрее, когда она вспоминала о нём, но тотчас замирало, стоило увидеть его, обрастая морозным щитом. Осознание встряло комом в горле: она больше не была той задорной, беспечной Моной, какой некогда являлась и образ которой потом так уверенно держала на публике все четыре года. Вернувшись сюда, ей невольно пришлось скинуть маску, обнажая израненную душу. Нью Йорк оголил её чувства, показав, кто она на самом деле. Наверное поэтому в ту тихую звёздную ночь, сидя на набережной, она не чувствовала ничего, безмолвно наблюдая за уплывающими вдаль кораблями. «Ничто в этой жизни не имеет смысла, когда ты уже давно и бесповоротно сломлен» «Кто же ты такая на самом деле, Мона?» Глядя на других, Мона практически безошибочно могла сказать, чем живет и о чем думает тот или иной человек. Объектами её пристального внимания оказывалось всё, что попадало в поле зрения: мимика, движения, речь, в конце концов внешний вид оппонента. Она читала их словно открытую книгу. Но едва ли Мона могла что-то сказать о себе. Если бы кто-то попросил её составить автопортрет, она с трудом бы выдавила из себя хоть слово. Закрытая, прямолинейная, часто живущая обидами прошлого, с кучей тараканов в голове и одной очень вредной привычкой - вот такой она была, и от одной мысли, что другие видят в ней то же, становилось дурно. Она пыталась меняться, правда. Бросала курить, ходила к психологу, даже бегала по утрам, вытрясая из себя всю дурость. Но всё безуспешно: после очередной волны нахлынувшего самобичевания хваталась за сигарету, отлынивала от походов к мозгоправу, прикидываясь больной или уставшей, а бег по утрам настолько раздражал, что так и не вошел в привычку. Совсем безвольная, сломленная женщина. «Неужели ты всегда была такой, Мона?» Шесть лет назад. Теплое весеннее солнце согревает промёрзшую землю. На деревьях вовсю распустилась листва, а из набухших почек пробивались цветки воздушной сакуры. Необычайное зрелище для жителей Нью Йорка, которое они могут наблюдать в позднем апреле, стекаясь в парки. Город накрывает невесомое покрывало из розовых лепестков, а в воздухе витает свежесть прибывшей весны и море, море любви. Двое юных студентов идут по Риверсайд-парку, поднимая топотом ботинок опавшие соцветия сакуры. Озорная девчонка бежит впереди, рассекая воздух двумя длинными хвостами, а чуть сзади плетётся парень, с нежностью наблюдая за той, чьи хвосты щекочут его лицо. -Куникудзуси, ты только подумай: еще два месяца и мы наконец закончим колледж! Интересно, что нас ждёт дальше? -Не знаю. Даже как-то не думал об этом. - Скарамучча сводит брови к переносице, напрягая свои перегруженные от бесконечных экзаменов извилины. - Наверное, будем как все: найдем работу, зависая до вечера в пыльных кабинетах, а в глубокой ночи будем засыпать в обнимку, делясь событиями прошедшего дня. -Как-то всё это пессимистично звучит, не находишь? -Может быть. Но такова правда жизни, Мона. Неужто ты думала, что беззаботное время будет длиться вечно? -Я...я...нет, не думала. - на секунду девушка сникает, ведь её парень прав: как только они получат заветные дипломы, их выкинет в беспощадную взрослую жизнь, где не будет места баловству и потехам. Но так ли это важно, пока они вместе и готовы встать плечом к плечу против этого мира? - Скар, посмотри на меня. Он останавливается посреди тропинки, всё также внимательно глядя на Мону. Его порозовевшие от солнца щёки накрывают девичьи ладони, подушечками больших пальцев поглаживая пульсирующие виски. -Всё обязательно будет хорошо, ты веришь мне? Он верит. Глядя в её бездонные горящие глаза он просто не имеет права не верить. Её лучезарная улыбка, её извечный оптимизм и неугасаемая жажда жизни - всё то, что он хотел бы навсегда запечатлеть в своей памяти и лелеять до последнего вздоха. Их сердца бьются в унисон, заставляя трепетать от любви, и этой любви им хватит на целую вечность. Лишь бы они всегда были вместе. Двое юных студентов стоят на отдаленной дорожке парка, прижавшись друг к другу, пока на их плечи падают одинокие лепестки зацветающей сакуры. Цепляя из задворков памяти поросшие пылью воспоминания, Мона совершенно точно могла сказать: всё же когда-то она не была такой. Не была до того момента, пока он не разрушил ей жизнь, не вытер ноги об её наивное светлое личико, заставив сердце обрасти тем самым морозным щитом. Наконец она поняла, что на неосвещенной дорожке парка тем вечером стояли двое: всё тот же Скарамучча и совсем, совсем другая Мона. Он никогда не узнает, насколько сделал ей больно. А еще он никогда не узнает, что в тот день сломал больше, чем две жизни. Её маленькая тайна, которую она унесет с собой в могилу. И теперь ей кажется, что она никогда не сможет его за это простить. От дрянных мыслей клонит в сон. Укутавшись в пуховое одеяло, она закрывает глаза, мечтая, что на этот раз ей приснится что-нибудь хорошее, такое детское и светлое, как раньше. «Приходи ко мне даже во сне, Куникудзуси, я всегда буду тебя ждать»

***

Альбедо стоял на балконе, прожигая легкие очередной сигаретой. Еще никогда он не курил так много, как последние два дня. С вечера воскресенья он так больше ни разу не встретился с Моной на их любимом месте. Куда же она пропала? Второй день его не отпускало смутное чувство тревоги. Что-то здесь было явно не чисто, да только он никак не мог понять что. На его вопрос, всё ли хорошо, она отписалась кратким «всё окей, не переживай» и больше не подала никаких признаков жизни. Неужели она избегает его? Глупость какая, на то даже нет весомых причин. Скорее это ему нужно было избегать её: он ведь так и не передал ей просьбу шефа. Сказать по правде, ему не хотелось этого делать. Альбедо старался никогда не лезть в чужую жизнь. Своих забот и без того хватало, и входить в личное пространство других ему было равно тому же, что и копаться в грязном белье. Но стечение обстоятельств и недоверие к шефу породило в нем нездоровое беспокойство насчет Моны. Какими благими не были намерения его босса, Альбедо упорно для себя решил разобраться в этой мутной истории, даже если его лично это совсем не касалось. После того разговора со Скарамуччей Бедо весь вечер не мог усидеть на месте. Сначала он подумал всё рассказать Моне, не опуская никаких подробностей, нагло выдав личность загадочного шефа. Потом, когда благоразумие взяло верх над эмоциями, а соседки в поле зрения так и не показалось, он решил действовать в одиночку: открыл в соцсети личную страницу Моны, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, что могло привести его к ответу. Плутал по постам, фотографиям и списку друзей, пока, наконец, не зацепился за профиль одной блондинки, Люмин, которую, кажется, Мона называла подругой детства. Но и здесь Альбедо не нашел для себя ничего ценного. Его план страшно трещал по швам. Никаких наводок. Бороздя по страницам мировой паутины, он и сам не до конца понимал, что вообще пытается найти. Альбедо ясно осознавал только то, что его предположения могут быть весьма ошибочными, а поступки - весьма опрометчивыми. Надумал себе невесть что, и теперь чувствует себя мерзким сталкером. Хотелось бы поскорей закончить с этим отвратительным занятием, но так просто сдаться парень уже не мог - он настолько погряз в пучине своих тревожных мыслей, что было бы непростительно обрубить на корню жалкие попытки добраться до лишь одному ему известной истины. Еще раз просмотрев страницы своей соседки и её подруги, он наконец нашел связующее звено и уже скоро вышел в профиль к какому-то весьма чудаковатому рыжему парню. Альбедо понял: чтобы найти что-то странное, нужно искать там, где это странное водится. Пара кликов и яркая вспышка перед глазами. Вот оно, то, что Альбедо так упорно пытался найти. Чувство стыда за содеянное быстро отошло на второй план, теперь его мысли занимало ощущение собственной правоты и не подведшее чутье. Похоже, этот рыжий товарищ был единственным, кто не скрывал их совместного прошлого. Его профиль был усеян видимо школьными фотографиями, где Альбедо без труда вычислил нужную ему информацию: Мона, Люмин, этот странный рыжий тип с ником «Торт и балалайка» (это имя такое или он не местный?) и мальчишка со стрижкой под горшок - все они, похоже, были одноклассниками. Бедо еще раз внимательно посмотрел на фотографию, фокусируя всё свое внимание на Скарамучче. Такой же, каким его и знал Альбедо. Многим людям не свойственно меняться, и его босс, судя по всему, не был исключением. В голове крутился целый ворох вопросов, на которые он едва мог найти ответы. Когда пелена непонимания, отравляющая разум, наконец спала, Альбедо с ужасом осознал, в какое говно он ввязался. Его босс оказался куда более странным и мудреным человеком, чем он себе представлял. Как ему теперь вообще смотреть в глаза шефу, зная, что тот, что бы ни случилось между ним и Моной, использует своего подчиненного с весьма жуткой целью, пытаясь вернуть к себе расположение бедной девушки? Зачем он вообще полез в эти дебри, стараясь потопить приставшее любопытство? «Боже, прости меня, соседушка» Теперь Альбедо знает, что ни при каких обстоятельствах не передаст Моне эту дурацкую просьбу, даже если она будет стоить ему чести или карьеры. Скажет шефу, что она не согласилась, обманет, соврёт, придумает что угодно, лишь бы не допустить этой встречи. Эта девчонка, которую он полюбил братской любовью, не заслуживает того, чтобы быть обманутой или использованной. Альбедо твердо решил, что в этом городе она больше не будет одинока: если нужно, он станет для неё настоящим старшим братом, таким, о котором она мечтала. Таким, каким он некогда сам был для своей единственной сестры. И пока она здесь, пока она дышит этим грязным Йоркским воздухом, он сделает всё, чтобы она была спокойна. Завтра утром он обязательно найдет минутку, чтобы позвонить своей сестре.