City of memories

Целый час Мона крутилась у зеркала в ванной, пытаясь скрыть под слоями пудры безобразие на своём лице. Алые щеки, прячущиеся под небрежно лёгшим макияжем, становились белее, чего не скажешь о ярком синяке на пятачке носа. С таким видом разве что в цирк идти, примеряя на себя роль клоуна. Хотя, вспоминая вчерашний день, роль клоуна она уже не примеряла, а давно носила с гордым удовольствием. Этим утром она чувствовала себя гораздо лучше. По крайней мере морально, физически же голова ещё слегка кружилась, пошатывая Мону в разные стороны, подобно неуклюжей неваляшке, а лоб и щеки горели от слегка излишнего загара - сейчас она вполне могла сойти бы за сочный помидор и влиться в дружный коллектив овощного отдела. Коснувшись лица кончиками пальцев, она вдруг с ужасом осознала, что легкий отпечаток губ, который она ошибочно приняла за сонный бред, на самом-то деле был вполне себе реальным: его оставил Скарамучча. Но зачем? Вообще, в голову Моны нередко лезли глупые вопросы. Скорее редкостью было, когда они не лезли. «Зачем?» А зачем вообще люди касаются друг друга губами? Чтобы выразить симпатию или нежные чувства. К Скарамучче ни один из вариантов не подходил. Какая тут может быть симпатия или забота, когда он… Так, блять, всё, по тормозам. Об этом думать она сейчас не будет. А так хочется… Вот дура. Как же оказалось легко вывести её вывести из зыбкого равновесия одним только своим появлением, да еще каким! Она грезила мечтами, как размажет его противной кляксой по стенке при встрече, а теперь сама же и размазалась, только слюнями и по полу. Жалеет ли она о том, что не выгнала его вчера, едва придя в сознание? Ох, нет, пожалуй, никакой жалости, только глубоко затаившаяся благодарность к этому слащавому гадёнышу, что крутился волчком целый вечер вокруг неё, с заботой охлаждая очередное полотенце в кастрюле. Мона больше не чувствовала к Скарамучче былой ненависти. Злость и обида будто испарились вчера вместе с каждым его аккуратным прикосновением к её жалкому телу, с каждым его вздохом и неуклюжими попытками помочь. Стоило только ей взглянуть в его испуганные, полные растерянности и досады от случившегося глаза, как она тут же поняла. Тот образ холодного, отстраненного Скара, что она наполнила своей ненавистью и несла в своем сердце столько лет, вдребезги разбился, осколками пробивая её запрятанную во льдах душу. Несмотря на то, что она всё еще не находила в себе сил простить его, дышать становилось немного легче: он здесь, он всё еще готов примчаться к ней на помощь, и, похоже, он никогда не сможет её отпустить. Но как бы она ни хотела сейчас разразиться в словах признательности за помощь, самообладание и пошатанная, как и она сама, гордость туго держали Мону в своих оковах. Может быть в следующий раз при встрече она отблагодарит его, как полагается. Они ведь обязательно встретятся, да? До чего странно и глупо признавать, что он следует за ней по пятам и теперь определенно точно не исчезнет из её жизни. Но это такая же правда, как и тот факт, что Мона вновь попалась в эту ловушку из чувств и былых сожалений. Моне казалось, что она уже давно переросла подростковый период, наполненный нелепой наивностью и сладкой, как сахарная вата, влюбленностью. Но почему-то, чем дольше она находится в этом городе, тем больше она увязает в липких воспоминаниях прошедшей юности, такой счастливой и «правильной», и теперь боится снова её потерять. С каждым днём она всё сильнее и сильнее чувствует незримые перемены, ломающие её изнутри, вот только она всё еще не осмеливается их принимать. Надев на себя практически ничего и вооружившись надежными средствами защиты от солнца - панамкой да бутылкой воды, Мона вышла на улицу. Лето по-прежнему в разгаре, но на этот раз она совершенно точно думает головой - теперь это её новая привычка. Духота тащилась тяжелой вуалью по улицам, а разгневанное светило выжигало на асфальте космические дыры. Но Мону это едва ли тревожило: она человек умный, подготовленный к битве с природным катаклизмом. Её решимости оставалось только завидовать: еще вчера она проклинала себя за неумение жить в ладах со своим мозгом, а уже сегодня лицом к лицу вновь готова встретиться со своим небесным обидчиком. Быстрым легким шагом она рассекала сбитый воздух, поднимая городскую пыль ввысь. Юркая, грациозная, она по привычке взяла быстрый темп, стремясь куда-то вперед, будто имела какую-то цель и следовала заданному маршруту. На самом деле её прогулка была бесцельной, такой же простой и беспечной, какой она ощущала себя в данный момент. Через пару кварталов она нашла в себе силы замедлиться. Манящие киоски с мороженым намекали о том, что было бы очень кстати побаловать себя порцией шоколадной радости. Недолго думая, Мона приблизилась к торговым лавкам и уже через мгновение держала в руках желанный вафельный рожок. Сегодня она не смела отказывать себе в простых прихотях, как бы награждая своего внутреннего ребенка за стойкое терпение преследующих её неудач. Липкий приторный сироп стекал по губам, пачкал руки, вынуждая облизывать сладкие пальцы. Со стороны это выглядело так по-детски, но в то же время так чарующе чувственно и соблазнительно, что Мона невольно ухмыльнулась этой мысли: она может быть какой угодно, лишь бы она могла чувствовать себя счастливой. Сейчас её по-настоящему ничего не волновало, разве что. Интересно, как там Альбедо? Если бы не заботливый сосед, кто знает, в каком ужасном положении она могла бы вчера оказаться, найдя в себе силы выйти из дома. Скорее всего валялась бы где-нибудь без сознания, подминая траву своей тушей, пока кто-нибудь из числа небезразличных прохожих не додумался бы вызвать помощь. Ох, страшно представить, в какую сумму вышло бы ей это приключение, ведь рабочая страховка едва покрывает непредвиденные расходы, а платить из своего кармана за свою же глупость было бы до одури смешно. И жалко: Мона была не обременена знаниями финансовой грамотности, она никогда не знала бедности, но и обращаться с деньгами, увы, не умела. Новые туфли? За радость. Раритетное чтиво, что не сыщешь на всем белом свете? Дайте два. Поход к психологу? О, нет, дорого и безрезультатно. Такой и была: начитанной, богатой, красивой и с пухшей от всякой ерунды головой. В порту, куда она вскоре вышла, было людно. Кто-то приходил сюда на обеденный перерыв, наслаждаясь свободной от рабочего времени минуткой. Кто-то, такой же как Мона, то ли турист, то ли выходной человек, неспешно созерцал проплывающие от берега к берегу паромы. Это место особенно нравилось Моне: она часто приходила сюда будучи школьницей, а затем студенткой, чтобы помечтать или просто проветрить мысли после тяжелого учебного дня. Тут она с Люмин и Аяксом пускали водные фонарики в знак вечной дружбы. Именно сюда она пришла той ночью после встречи со Скарамуччей в парке. Здесь же она просидела весь морозный зимний вечер четыре года назад, пытаясь собрать свой разрушенный мир по кусочкам. Сейчас она сидела на ступеньках у спуска к воде, жадно допивая остатки холодного латте и по-детски задорно улыбаясь мимо проходящим кораблям. Такая многоликая Мона в плену нисколько не одинаковых обстоятельств всегда искала способ сделать свою жизнь чуточку легче. Да, иногда эти способы забегали за рамки морали, например, когда она в одно горло потрошила бутылку виски или когда до одури курила сигарету за сигаретой. Но быстрый марш-бросок от реальности только туманил разум, искажая сознание. Она прятала правду переживаний под маской неверных решений, а потом ненавидела себя за то, что никак не могла посмотреть истине в глаза. Однажды она станет смелее и обязательно научится справляться с проблемами, не запивая их горькими напитками и не убегая от них на другой конец страны. Под убаюкивающее покачивание паромов на водной глади, Мона блаженно прикрыла глаза. Звук бьющихся волн о бетонные берега успокаивал, растворял её мысли в приносящем от воды легком ветерке. Не морская пена калифорнийских пляжей, конечно, но тоже хорошо. Сквозь мгновение Мона неспешно раскрыла глаза: в кармане пульсировал мобильник - кто-то навязчиво желал общения. Потянув руку в карман шорт, она вызволила оттуда чудо цивилизации, уже предвкушая разговор с мамой или затерявшейся в чарующем блеске города Эми. Но её предположения оказались весьма банальными и к тому же ошибочными: неизвестный номер. Она поколебалась, раздумывая, стоит ли отвечать на звонок. А вдруг это?... -Алло, да? - Её голос слегка дрогнул, будто на другом конце провода действительно её ждал тот самый. -Мона, привет, это Бедо. - Жаль, что она ошиблась, но слышать голос соседа тоже доставляло особое удовольствие. - Прости, что не позвонил с самого утра. Забыл в спешке телефон дома, звоню с рабочего. Как ты? Не хочешь встретиться где-нибудь? -Поблагодари судьбу, что я решилась ответить, - она едва усмехнулась, - со мной всё в порядке, расскажу подробнее при встрече. Я на набережной Бридж-парка, приходи, как освободишься, буду ждать. -Хорошо, Мон, скоро буду. Мона сбросила звонок, вновь уставившись на вид перед собой. Хороший день, и не менее прекрасный вечер, который она проведет в компании любимого соседа. Коротая время, она бросала камушки в воду, наблюдая, как спешно они тонут в темной водной бездне. Думать о том, как чувствует себя человек, потерявший веру в жизнь, медленно опускаясь на самое дно в кромешном одиночестве, она совсем не хотела. Не те мысли, не в то время. Сейчас она хотела бы оставить греющее душу воспоминание об этом месте, в точности как тогда, когда приходила сюда с друзьями или семьей, озаряя эту набережную громким смехом и сводящей скулы улыбкой. Через час томительного ожидания рядом с ней приземлилось запыхавшееся тело. От Альбедо как всегда веяло приятной усталостью, легким шлейфом привычных амарантовых духов и чем-то еще. -Фух, еле нашел тебя! - Он откашлял воздух, восстанавливая сбитое дыхание. Опять бежал что ли? - Как дела у моей дорогой соседки? -Да получше, чем у тебя. Я хотя бы не растяпа, да и на работу ни свет ни заря просыпаться не надо. - Мона потрепала Альбедо по макушке, сильнее взъерошив и без того растрепанные волосы. - Ты заходил куда-то поужинать, а потом бежал ко мне со всех ног? Пахнет едой! Альбедо рассмеялся, вытягивая перед собой пакет с небольшими коробочками, который Мона почему-то не заметила. -И как тебе только в голову пришло, что я оставлю тебя без этой прекрасной устричной лапши? - Он раскрыл пакет, дразня Мону содержимым. - Вот наш ужин. От такой заботы у неё, кажется, глаза на лоб полезли. Второй день этот хитрец буквально спасает ей жизнь: вчера от солнечного удара, сегодня от голода. И если в первом случае она действительно ничего не могла сделать, то во втором она очевидно просто забыла о такой потребности, как банальный приём пищи. Задорно чмокнув Бедо в щеку, она промямлила «спасибо, братец» и выхватила желанную коробку из его рук. Пока два довольных тела уплетали за обе щеки лапшу, знойное солнце опустилось за горизонт, оставляя багровый след в отражении сгущающихся красок водной ряби. Манхэттен вмиг озарился тысячами огней, подобно звёздам, спустившимся с небосклона. Звук бьющихся под ногами волн и сладостного пения птиц прервал тихий, едва различимый в ансамбле природы голос: -Знаешь, я очень хотела показать тебе это место. Здесь так красиво, особенно в такое время: мне кажется, только тут я чувствую себя спокойно в этом городе. Альбедо явно не ожидал услышать такой откровенности от Моны. Он молча уставился на неё сквозь розовую дымку уходящих солнечных лучей, предвкушая продолжение речи. -Ты ведь не просто так ушел вчера, да? Он тебя об этом попросил? - Бедо лишь кивнул, не желая перебивать, ведь они оба знают правду. - До чего же смешно, что именно твой босс оказался некогда моей самой дикой болью, моей причиной бегства и разрушенных надежд. По непонятным причинам сейчас для Альбедо время замерло в одной точке мертвым грузом. Он думал, предполагал, что именно такая правда откроется перед ним, стоит только Моне захотеть ей поделиться. Но почему ему так тяжело, так колко на душе слышать это признание? Виноват ли он перед ней за то, что своим появлением взворошил стервятник прошлого, пошатнул её неуловимое присутствие в этом городе? А может быть дело в том, что и сам он чувствует что-то подобное? Мона тяжело вздохнула, приготовившись, подобно тем камушкам, уйти на дно. -Я так виню себя за то, поступилась его желанием остаться здесь. Скарамучча - обиженный то ли жизнью, то ли своими убеждениями ребенок, что вечно сомневался в себе, а чего хуже - сомневался в других, потому что так и не научился доверять. Стоило мне только намекнуть ему о своей мечте, как он тут же закрывался, уходил в себя, боясь признать очевидную правду: он сам себя загнал в эту яму страхов, спрятался от всего мира, не желая оступиться. Его идеалы никогда не были истинными, потому что даже он сам не верил в них, но безбожно уверял меня в том, что этот жестокий мир порвёт нас на куски, стоит только сделать шаг вперед. Его упрямый скептицизм и страх неизведанного привел к тому, что люди называют «отрешенностью». Он потерялся, сдался, подхватываемый течением обстоятельств, попросту нырнул в бездну, потеряв всякий интерес к происходящему. Однажды я и сама оказалась в этой ловушке. Вместе с ним пошла ко дну, завязав за пояс камень страхов и сомнений. Даже когда нашей истории пришел конец, я всё еще чувствовала эту удавку, утягивающую меня куда-то цепко глубоко и надолго. Но сейчас, сидя здесь и говоря об этом, я впервые за долгое время чувствую себя спокойно. Свободно. Будто этот узел наконец развязался, оставив позади тот груз обиды, что я так долго несла на себе. Только Мона знала, как громко кричала её душа, и с каким замиранием билось сердце, когда она осмелилась рассказать Альбедо об этом. Это искреннее раскаяние подарило ей шанс очистить разум, наконец сделать шаг навстречу зыбкому прошлому, что прямо в этот момент рассыпалось у неё в руках. Тонкая струйка обнажающейся правды, что практически невесомо текла с уст Моны, звучала так искренне и праведно, что быстро скрыла за собой ещё одно хрупкое признание, на которое она никогда не была готова. Тот факт, что она вообще решилась кому-либо рассказать о том, что чувствовала, уже приносил ей отрадное облегчение. И пускай никто и никогда не узнает всей её правды, эта небольшая исповедь вполне способна простить все её грехи. Только так, раскрыв почти все карты не только перед собой, но и перед другими, она сможет двигаться дальше. Она склонила голову на плечо Альбедо, ища в нём поддержку и выражая всю искренность своих намерений быть с ним честной. -Прости меня, солнце. Не стоило мне звонить ему. - Альбедо крепко обхватил хрупкие плечи руками, боясь вновь затеряться в мгновении. - Я испугался. Мона ничего не сказала. Лишь сильнее прижалась к парню, утыкаясь носом в его плечо. Этот маленький жест, что сейчас заменил тысячу слов, выражал куда больше, чем она могла бы сказать. -Знаешь, Мона, теперь, когда я услышал твою историю, мне кажется, я готов поделиться своей. -Боже, Бедо, тебе тоже есть, что скрывать? - Она на секунду подняла голову, заглядывая в его глаза. Стеклянные радужки парня засверкали, но не от счастья, а от очевидно надвигающейся бури горести или знобящей печали. Мона поспешила обратно уткнуться в его плечо, боясь проронить хоть слово. Похоже, сегодня вечер откровений. -Это прозвучит смешно, но в противовес твоему бывшему, я всегда был человеком открытым, с целью в жизни и упорным желанием двигаться вперед. Был маминой гордостью, что всегда твердила мне о великом будущем, заставляя упорно работать и достигать вершин. Приехал в Нью Йорк, знаешь, как все: быть лучшим, звёзды хватать с небес. Но так бывает, что в тебе не видят чего-то особенного. Не выделяют твою мрачную личность среди других таких же. Печально осознавать, что ты не более, чем такая же невзрачная деталька в системе. Лишь моя мать и младшая сестра держали меня на плаву своей упрямой верой в лучшее. И я был готов мир перевернуть для них, если бы они однажды с горечью не перевернули мой. Матушка скоропостижно скончалась спустя год моего отъезда. Она слишком любила меня, чтобы сказать, что она уже давно и губительно больна. А сестра, не проронив ни слова, отреклась от нашей маленькой семьи, оставив меня наедине со свалившимся горем. Я не виню её, потому что знаю, что каждый по-своему переживает утрату: кто-то бежит, прячась от чувств, кто-то с замиранием остается, сталкиваясь с неподвластной сердцу печалью. Это такое клише, такая банальная история маленького человека, но она оставляет свой грязный след в душе. Это моё прошлое, моя боль, от которой я бежал, как и ты. Закончив, Альбедо томно выдохнул. Он тоже свалил тяжкий груз. И хоть он не был хорошим рассказчиком, сейчас он чувствовал, что слова сами слились в маленький очерк его жизни. На этом мрачном холсте неподвластных ему событий он оставил свой печальный мазок грязной кистью, запятнав некогда живую картину, и этого было более чем достаточно, чтобы взяться за чистый лист, начиная всё с начала. Он кинул взгляд на расположившуюся на его плече Мону. Она молчала, и только влажный след на рукаве его рубашки намекал о том, что ей было сложно выдавить из себя хоть слово. Невесомая рука легла на её макушку, заботливо поглаживая. Мона знала, когда встречаются две схожие судьбы, за этим неизбежно следует апокалипсис. Сейчас она прочувствовала его на своей шкуре: чужая боль выместила из её сердца собственную, заполонила разум, давая волю свалившимся эмоциям. Слёзы сами градом текли по её щекам, скрывались под тихими всхлипами. Она и не знала, отчего переняла на себя его горе: то ли из-за печальной истории о смерти матери и предательства любимого человека, то ли из-за того, что на мгновение в нем увидела себя. -Альбедо, мы чертовы идеалисты. - Она всхлипнула, сползая головой ему на колени. - Этот мир только и делает, что губит таких, как мы. -Знаю, Мона. Знаю. И нам от этого, увы, не скрыться. - Бедо продолжал поглаживать соседку по макушке, вплетая пальцы в её мягкие волосы. Успокаивает. - Мы тоже в какой-то степени в ловушке, которую создали сами. Но если мы не можем быть идеальными для этого мира, почему бы не попробовать сделать его идеальным хотя бы для себя? Мона лежала в маленьком коконе из чужих рук, будто ребенок, продолжая всматриваться в чернеющий горизонт, в самом сердце которого сверкали ночные огни. -Но как? - Она искала ответ в ночной дали, в шуме прибойных волн, в грустных глазах Альбедо, но никак не находила. -Ты никогда не сможешь отречься от своих чувств, от своей боли. Эта истина также проста, как и то, что небо голубое, а кто-то с возрастом не становится мудрее. Идеальность мира ты сможешь постичь только тогда, когда перестанешь отрицать то, что чувствуешь. -Хочешь сказать, что счастье скрывается в такой мелочи, как принятие себя? Но ведь мир не повернуть только светлой стороной. За днем всегда приходит ночь, плохое всегда следует по пятам за хорошим. -Ты права, Мон, людям свойственно делить всё на черное и белое. Но что, если даже это самое «черное» научиться принимать как данное, как аксиому, как неоспоримый факт? Ты не станешь умнее или богаче, соединив две крайности в одно целое, но сможешь увидеть в нем больше истины, чем в чем-либо другом. Научись любить и понимать себя, Мона, и тогда этот мир станет для тебя идеальным, понимаешь? -Думаю, что понимаю. Наверное, я искала ответ так глубоко, что совсем забыла всплыть на поверхность. Тот глоток воздуха, что я так отчаянно пыталась схватить, оказался буквально прямо передо мной, стоило лишь открыть глаза и перестать метаться из стороны в сторону. Спасибо за эту правду, Бедо. Надеюсь, когда-нибудь мы найдем свое счастье. -Я вот уже нашел. Прям под носом. - Наконец он улыбался, вводя Мону в недоумение. -Чего? - Она подняла голову, уставившись на Альбедо широкими, как блюдца, глазами. -Так вот же оно! - Он потряс пустой коробкой из-под лапши у ней перед лицом. - Настоящее счастье! Как и в прежних воспоминаниях Моны, громкий смех озарил пустую ночную набережную. Даже если этот вечер останется самым ярким воспоминанием в её жизни, она наполнит им каждое «черное» и «белое», с которым когда-либо столкнется. Пронесет в своем сердце, укутывая его в объятиях своего идеального мира, даже если в этом мире больше не найдется места для её любимого Куникудзуси.