10. 30 000
17 апреля 2023 г., 17:24
Чонин снова проснулся от внезапной острой боли в груди, кашляя и хрипя от первоначального шока.
С момента назначения врача прошло несколько дней, и он видит, что состояние его организма постепенно ухудшается. Это было болезненно успокаивающе.
С каждым днём танцевальные практики становились всё тяжелее и тяжелее, и ему неизбежно нужно было что-то принять, иначе "он умрёт на месте", как сказал недавно набравшийся храбрости Бан Чан.
Чан, наконец, нашёл в себе смелость говорить Чонину, чтобы тот поел или перекусил что-нибудь — по любому поводу. Может быть, это потому, что он часто падал в обморок во время танцевальных практик.
Может быть, это потому, что Чан мог видеть его рёбра, даже не напрягаясь, может быть, это из-за видимых ключиц Чонина.
Так что, всё, что он принимал, — костный бульон.
Не самая питательная вещь в мире, но, по крайней мере, этого было достаточно, чтобы Чонин проходил тренировку с минимальными отключениями и чтобы Чан держался подальше от его задницы.
Минхо и Феликс заметили его только сейчас, спустя долгое время — но ... взаимно. Они разговаривали только тогда, когда Чонину что-то было нужно (что, по мнению Чонина, было делом рук Чана), а Чонин разговаривал с ними только тогда, когда ему что-то было нужно.
Чонин полагает, что этого было достаточно, чтобы поддерживать динамику их дружбы всякий раз, когда они куда-нибудь выходят или снимают что-нибудь, догадывается он.
— Чёрт! Чёрт возьми... — воскликнул Чонин, вдыхая и выдыхая, пытаясь отдышаться. Это очень больно, это невыносимо.
Он знал, что выблёвывать печенье, которое Феликс оставил на стойке, было плохой идеей. Но, чёрт возьми, сто семьдесят калорий каждое? Особенно когда он съел десять таких?
С таким же успехом он мог бы покончить с собой из-за очищения, вместо того, чтобы все эти калории поступили в его организм.
Чонин взял воду, которая стояла рядом с его кроватью, и залпом выпил её. Когда боль, наконец, утихла, он попытался встать, но за этим немедленно последовали те божественные провалы в памяти, которые стали для него привычными.
Он стоял неподвижно, напрягшись всем телом, пытаясь не отставать от того, что происходило в его видении. Его зрение наконец прояснилось, он моргал, открывая и закрывая веки, только чтобы почувствовать... слёзы ... текущие по его щекам.
Слёзы? Месяцами он ни разу не плакал.
Откуда всё это взялось?
Чонин вытирает слёзы, проклиная себя за то, что даже плакал, когда не было никаких причин для...
Пока он не увидел своё отражение в зеркале.
Чонин подходит ближе, проявляя интерес к тому, что он увидел. Нет, там не должно было быть это...
Человек в отражении не был им. Он помнил себя не таким. Он всегда был таким смертельно худым...?
Его одежда почти свисала с него, руки были костлявыми, щёки впалыми... чёрт.
Что, блять, он с собой сделал?
Он задирает свою очень-очень свободную футболку — его встречает вид его груди и живота.
Он был таким чертовски плоским, чёрт возьми, можно даже разглядеть его рёбра. Всё это было просто костляво, отвратительно, безобразно, уродливо.
Он был костлявым, отвратительным, безобразным, уродливым....
Затем полились слёзы. Его губы задрожали, когда он посмотрел на то же отражение, которое плакало. Смотрю прямо на него.
Он чувствует себя жалким. Ему жаль. Ему жаль его.
Чонин, который когда-то любил поесть на улице при любой возможности вместе со своими друзьями и участниками группы.
Чонин, который всегда тащил за собой участников своей группы и напоминал им, чтобы они ели с удовольствием.
Чонин, который всегда улыбался.
Чонин, который был близок к участникам своей группы.
Вот это перед ним умоляет его остановиться. Умоляет освободить его от проклятых страданий.
Но Чонин не может позволить этому случиться. Он не может позволить себе ускользнуть, он не может позволить себе стать ещё уродливее. Но он так устал. Он так болен, и устал, и он хочет покончить с собой.
Чонин не осознавал, что кто-то зашёл в его комнату, пока не ощутил вплотную чьё-то присутствие.
— Йенни-а? Что-то не так? Почему ты плачешь?
Это был голос Джисона. Он обнимал его.
Чонин прижался к нему немного ближе, уткнувшись лицом в плечо старшего.
— Джисон-хён... — слёзы текли, и то место, где Чонин прятал лицо, становилось мокрым. Впрочем, Джисон не возражал против этого.
— Тише-тише. Всё будет хорошо, Чонини. Что случилось? Что-то не так?
— Джисон гладит Чонина по спине, всё время шепча ласковые и утешительные слова в его ухо.
— Я выгляжу мёртвым. Я просто... я только что увидел своё тело и ... и это так отвратительно, почему моё тело такое ...?
Джисон оглядывается вокруг, чтобы увидеть, что спровоцировало Чонина, пока не столкнулся лицом к лицу с зеркалом на подставке рядом с ними. Джисон бросает свирепый взгляд на их собственное отражение, прежде чем снова повернуться к Чонину.
— Айенни, я действительно думаю, что тебе следует восстановиться. Для тебя это больше не является здоровым, мы все это видим. Пожалуйста, — Джисон держит руку Чонина, массируя её, всё ещё прижимая его к себе и шепча ласковые слова в его ладонь.
— Я не могу, я не могу. Мне нужно сбросить больше, чтобы этого уродливого человека в зеркале, наконец, можно было видеть более приемлемо. Я ненавижу его, пожалуйста... Джисон-хён, — пытается отдышаться Чонин, но в итоге икает сквозь заплаканное лицо.
Джисон просто обнимает Чонина, утыкаясь лицом в грудь высокого мальчика. Двое просто обнялись в тишине, за чем последовали периодические рыдания и икота Чонина посреди всего этого.
— Как бы ты себя чувствовал, если бы я выздоравливал с тобой? Знаешь, восстановление — и всё. Ты бы согласился с этим? — Джисон отстраняется от объятий, кладя руки на плечи макнэ.
Джисон никогда не видел себя в попытке выздоровления — хоть когда-либо. Он давно привык к такому образу жизни и таким отношениям с едой (во всяком случае, у него их вообще нет) — поэтому, когда именно эти слова слетели с его губ, это не было... похоже на него. Но в этих словах была частичка его самого.
Чонин просто хихикает, теперь слёзы — просто влага на его лице.
— Я... я имею в виду, я надеюсь, ты правда это сказал. Потому что я буду, если будешь ты...
— Я. Ты знаешь, что я держу свои обещания, Чонин-а, — Джисон улыбается ему.
— Я... тогда ладно, отлично. Как насчёт Хёнджин-хёна ...? — Чонин смотрит на Джисона сверху вниз.
— Я уже поговорил с ним, он тоже хочет присоединиться. Ну, он на самом деле пытался восстанавливаться последние несколько недель — отсюда и отсутствие упаковок овсянки в кладовой, — они оба смеются, высвобождаясь из объятий.
— Ах, вот почему. Но как же нам ...?
— Начать? Это... ну, я тоже не знаю, если честно. Может быть, тебе стоит снова есть еду Лино, поскольку... что ж. Ты знаешь, — сказал Джисон, ощущая удушающую неловкость, повисшую в воздухе.
— Да... ты прав, — Чонин смотрит вниз на свои ноги, украдкой бросая взгляд на себя в зеркало, просто, чтобы ещё раз проверить себя, но прежде чем он успевает — Джисон заблокировал зеркало и развернул его.
— Ну, чего мы ждём? Тогда давай съедим наш первый восстановительный завтрак. Я слышал, что Минхо-хён приготовил твенджан-ччигэ, полный протеина! Неплохо для начала, не так ли? — бормочет Джисон что-то о готовке Минхо, пока они вместе застилают постель Чонина (поскольку они живут в одной комнате).
Когда эти двое наконец выбрались из своей комнаты, их приветствовали другие участники. Сынмин помогал Феликсу накрывать на стол, Чан и Чанбин разговаривали друг с другом, работая над новой демо-песней, а Минхо и Хёнджин помогали друг другу готовить завтрак.
— О, доброе утро, Джисон-хён и Айенни, — улыбался Сынмин, заслуживая ответную улыбку от Чонина. Глаза Сынмина расширились, как будто это было новоявленное открытие, но он притворился, чтобы скрыть свою реакцию.
— Доброе утро, Джисон-хён и... Чонин, — кусал губу Феликс, почти не решаясь что-либо сказать Чонину. Это огорчило Чонина, но он это понимает. Он был... дерьмом в эти дни.
Чонин пытался поднять настроение, тащась на кухню и сразу же глядя на то, что готовил Минхо.
— Что ты готовишь, хён? — спросил Чонин немного неуверенно, но, надеясь, что достаточно искренне, чтобы Минхо не разозлился на него.
Минхо повернулся к тому, кто спрашивал, только для того, чтобы встретиться взглядом с Чонином.
— Твенджан-ччигэ. Почему ты спросил? — Минхо смотрел на него проницательным взглядом, немного опасаясь Чонина.
— ...Можно мне попробовать? — проще говоря, Чонин и остальная часть общежития погрузились в гробовое молчание.
Тем временем Хёнджин и Джисон улыбались позади них.
— Э-э ... уверен? Хочешь попробовать тофу или просто соус? — ошарашенный Минхо смотрел на него. О, они будут часто на него так смотреть, не так ли?
— И то, и другое, пожалуйста, — улыбнулся Чонин.
— ...Тогда ладно, — Минхо зачерпнул немного тушёного мяса из кастрюли, прежде чем поднести его к губам Чонина. Чонин открывает рот, чтобы попробовать это. — Откроешь пошире?
— Ах, остро! Это слишком остро, о боже... — воскликнул Чонин, кашляя.
— А? Серьёзно? Ёнбок-а, можешь попробовать это для меня? Ведь я не слишком наперчил его, верно? — Минхо подозвал Феликса, который с радостью съел тушёное мясо.
— Нет, кажется, всё в порядке. Может быть, это потому, что Чонин-а не ест — я имею в виду, не ел так много специй до этих пор, — Феликс смотрел на Чонина, который залпом выпивал стакан воды и держался за горло.
— М... может быть. Но это было хорошо, Минхо-хён. Тушёное мясо было вкусным. Э.... ты можешь положить мне немного ...? — спросил Чонин, теребя пальцы, пытаясь избежать взгляда старшего.
Минхо некоторое время пытается обдумать это, прежде чем, наконец, приходит к ответу.
— Ёнбок-а, можешь добавить тарелку Чонини на стол?
— Спасибо, хён.
***
Все, наконец, сели за обеденный стол, и приготовленная еда была перед ними. Тушёное мясо, яичные рулетики и белый рис. Чонин борется с желанием подсчитать калорийность всего этого в уме, и вместо этого отвлекает себя несколькими небольшими ободряющими словами от себя — прежде чем он услышал, что кто-то зовёт его. — Чонин, ты можешь начать кушать? — это был Чан. Ох. Он совершенно забыл об этом правиле. — Конечно, конечно. Э... — Чонин берёт палочки для еды, его рука дрожит, и он держит посуду немного неуверенно. Он забыл свою технику владения палочками для еды, о боже. Чонин берет кусочек цуккини и кладёт его в свою тарелку, глядя на остальных, когда они смотрели на него ожидающими глазами, — прежде чем, наконец, съел кусочек овоща и прожевал его. — Это вкусно, — улыбается Чонин. Затем остальная часть ужина прошла великолепно. Чонин доел небольшую миску тушёного мяса и несколько кусочков тофу.***
Прошла неделя с тех пор, как Чонин пытался восстанавливаться. Он всё ещё не может переварить большинство продуктов, таких как рис, супы — и так далее, и тому подобное. Но каждый день мемберы предлагают ему попробовать что-то новое и пытаются избавить его от страха, хотя и не выражают этого напрямую. Феликс пёк ему брауни, которые были слишком большими и занимали почти всю его ладонь. Минхо готовил все виды блюд, которые нравились Чонину, и заново открыл для себя, что тот действительно пробует еду, а не выбрасывает её или ограничивает себя до глубины души, как будто он поклялся, что если в его организм попадёт хоть одна калория, его утащит сам Сатана. Но, сегодня ... сегодня у Чонина плохое предчувствие. У остальных сегодня был напряжённый график. Поскольку у Минхо, Хёнджина и Феликса была фотосессия, Джисону, Чанбину и Чану пришлось посетить очередную встречу с Джип-нимом, Сынмин и Чонин были единственными, кто остался в общежитии. И, боже, ему требуется немалое самообладание, чтобы не набить лицо пирожными, печеньем и тортом, которые Феликс оставил для них двоих. Он знал, что ему следует относиться ко всему этому спокойно... восстановление и всё такое, и он даже не был голоден — просто умирал от скуки. Но, блять... он хочет попробовать их. Он хочет что-нибудь попробовать. — Ладно, прекрасно... может быть, я съем только один брауни. Один из них, и всё. Больше ничего, — Чонин что-то бормотал себе под нос, прежде чем встать и пойти на кухню, направляясь прямо к большой пластиковой посуде, наполненной печёными Феликсом брауни. Сто семьдесят калорий. Чонин отряхивает руки, но шоколадный привкус во рту был слишком сильным. Ему нужно что-нибудь солёное. Он открывает дверь в кладовку, хватая пакет картофельных чипсов. Одна пятая упаковки картофельных чипсов — двести четыре калории. Теперь он снова хочет шоколадный вкус. Два брауни — триста четыре калории. Следующая позиция: миндаля в этих брауни слишком много. Шесть печений с шоколадной крошкой — четыреста шестьдесят восемь калорий. Теперь слишком сладко, хочется чего-нибудь солёненького. Картофельные чипсы — пятьсот тридцать восемь калорий. Кусочек-другой торта не повредил бы, верно... ? Три куска торта — тысяча двести девяносто калорий. … Он ест больше. И ещё, и ещё, и ещё. Он больше ничего не знал. Всё, на чём он был сосредоточен, — это на своих вкусовых рецепторах. Чего они хотели. Внезапно ему захочется сладкого, внезапно ему захочется солёного, внезапно ему захочется пикантного. И вот он ел. Он ел, и ел, и ел. Его начинало раздражать то, как много вкусовых рецепторов никак не затыкаются, но ему было всё равно. До тех пор, пока не раздался скрип двери и голос. — Чонин? Чонин вышел из транса, в котором находился, сразу же испытывая неприятную боль в животе и еду в своём желудке. Он выплёвывает еду изо рта, глядя на неё. Затем его взгляд отвлекается от выплюнутой еды и переходит на стойку. Она была заполнена обёртками от чипсов, пустыми контейнерами и пустой коробкой от торта, коробкой из-под пиццы, наполовину пустой миской рамёна быстрого приготовления... Ох. О, Боже. У него начинает болеть живот. Он смотрит на свой живот, и, блять, он выглядел так, будто был на шестом месяце беременности. — Чонинни, ты... Чонин бросается в ванную, вырывая руку Сынмина, который пытался схватить его. Он запирает дверь ванной, не обращая внимания на громкий стук и слова "пожалуйста", доносящиеся прямо из-за этого тонкого куска дерева. Чонин позволяет себе упасть на пол, его немедленно рвёт, и он промахивается мимо унитаза, вся блевотина выливается на холодный пол ванной, а часть скапливается у него на коленях. Боже, это было отвратительно. Он был отвратителен. Он похож на воздушный шарик. Ему нужно избавиться от этого вздутия — от всех этих калорий. Чёрт возьми, их, наверное, тридцать тысяч. Он не может позволить себе страдать ожирением. Чонин приводит себя в порядок, наконец-то утыкаясь лицом в унитаз и засовывая палец себе в горло. И, как по маслу, вышла первая порция рвоты. Первыми вышли пицца и рамён, Чонин проклял себя, почувствовав острую боль в горле, когда из него лезли большие куски теста и лапши. Стук в дверь становился всё громче, и голоса, казалось, дублировались. Остальные были здесь, не так ли? Чонин выталкивает пирожные и то, что выглядело как чипсы. У него чертовски сильно болит живот, но ему нужно избавиться от этого, ему нужно... нужно... Он снова делает вдох, подступает очередная порция рвоты. На этот раз он даже не знает, что это было, из-за заплаканных глаз, которые заблокировали его чёртово зрение. Ему уже всё равно, он просто хочет, чтобы вся еда внутри него вышла. Унитаз переполнился рвотой, Чонин чувствовал кислый запах её содержимого. Его пальцы были покрыты кровью, да, но это не помешало ему продолжить. Он всё ещё чувствует себя чертовски сытым, так что, вероятно, было что-то ещё, верно? Ещё немного, и всё будет в порядке. Дрожащими пальцами Чонин попытался преодолеть надвигающуюся отключку, которую он испытывал, но его пальцы больше не касались задней части горла. Вместо этого всё опускается, рука падает в унитаз, полный блевотины, и голова Чонина тоже, глаза блестят, но пусты. Дверь с грохотом распахивается, Бан Чан первым входит и смотрит на их макнэ — без сознания, покрытый собственной рвотой и кровью. Чан оттащил тело мальчика от лужи рвоты, уложив его плашмя на пол. — Звоните 112!
