Жизнь с истёкшим сроком годности

***

Ржавые морские контейнеры, сложенные в неопрятные башни, бросали длинные полосатые тени, а тёплый ветер доносил пряный запах водорослей и машинного масла. Кюма стоял на краю пирса, широко раскинув руки в разные стороны, подобно известной статуе, и зачарованно смотрел вдаль: туда где непостижимая глубина, в которой тонул горизонт, медленно растворялась в бесконечной дали океана. — Кюма… — осторожно начала я, приближаясь к нему. — У меня было предчувствие, что увижу тебя, если приду сюда, Эрин. Словно само место позвало нас обоих, — проговорил он, не оборачиваясь. — Я предчувствовала тоже самое… потому и пришла. Бесконечность океана завораживает, не так ли? Он словно обещает что-то вечное, чего нам никогда не понять до конца. — Люди всегда тянутся к чему-то бескрайнему и величественному, пытаясь заполнить внутреннюю пустоту… Нам всегда хочется приобщиться к тому, что больше нас. Нам кажется, что это придаст смысл нашей короткой жизни. — Особенно в последние её мгновения, — не удержалась я от горькой иронии. В ответ на мои слова Кюма промолчал, лишь ветер заполнял эту тишину вокруг нас. — Ты победил, Кюма, — наконец сказала я спокойно, изо всех сил стараясь стараясь не выдать эмоции, бурно кипящие в голове. Он слегка нахмурился, задумчиво глядя на меня. — Ты сожалеешь о чём-то, Эрин? Меня слегка позабавила его почти наивная прямота, и я невольно усмехнулась: — Странный вопрос… Занятно, что ты спрашиваешь об этом в такой момент… Но знаешь, да, сожалею. Я всё ещё хочу вернуться в прежний мир, увидеть близких, обнять их снова, почувствовать тепло их рук, сказать им те самые, важные слова, которые так и остались несказанными, потерявшись в повседневности. До отчаяния сожалею о том, что не обнимала их достаточно крепко и не смеялась достаточно громко. Что не прожила тех мгновений так глубоко, как могла бы… Наверное, это звучит банально, но именно сейчас я отчётливо понимаю, насколько драгоценными были те простые моменты счастья, которые я воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Знаешь, я поняла, что вся наша жизнь — это попытка удержать такие мгновения. Возможно, это и есть смысл того, что мы называем счастьем. Разве этого недостаточно, чтобы сожалеть? Кюма внимательно слушал, не перебивая, и я видела, как менялось выражение его лица: от сосредоточенности до едва заметной грусти, от понимания до непоколебимой убеждённости. Он смотрел куда-то сквозь меня, словно видел что-то своё, давным-давно утраченное. Когда я закончила, он слегка покачал головой, выражение его лица оставалось серьёзным и задумчивым. — Даже находясь перед лицом смерти, ты так и не поняла одну простую истину, Эрин, — проговорил Кюма, почти с отчаянием, глядя мне в глаза. — Одиночество неизбежно. Одиночество — это не наказание, не проклятие, это наша природа, наше естественное состояние от которого невозможно спрятаться. Оно сопровождает нас с первой минуты жизни до последнего вздоха. Ты говоришь о тепле чужих рук, о смехе и любви, но всё это лишь иллюзия близости. Одинокими мы приходим в мир и такими же покинем его. Всё, что между — просто попытка заполнить пустоту, отчаянное желание не чувствовать одиночество. Но именно этой простой истины мы боимся больше всего. Поэтому мы бесконечно цепляемся за других людей и воспоминания, за книги и музыку, за впечатления и слова, за тысячи других вещей, что позволяют нам хотя бы ненадолго забыть о пустоте внутри. Потому что это помогает нам бежать от самих себя и это бегство становится нашей зависимостью, — он сделал паузу, словно давал мне время осознать услышанное. — Но существует гораздо более глубокая зависимость, которую необходимо понять прежде, чем мы сможем стать свободными: это зависимость в своем счастье от других людей. Это не просто потребность в близости, которая так связывает, а внутренняя, психологическая зависимость, в которой люди черпают так называемое счастье. Но истиная свобода приходит лишь тогда, когда ты примешь своё одиночество и перестаешь бояться его. Тогда одиночество становится твоим союзником, а не врагом. И всё, что тебе надо понять это то, что ты хочешь: убежать от одиночества или быть свободным от него? — Хм… Наверное это уже не имеет значения, в данной ситуации, — слова Кюмы тяжело осели в воздухе, сдавливая моё сердце. Я не могла просто принять его истину — слишком горькой была цена такой свободы. — Вера в спасение еще живёт во мне… — я грустно улыбнулась. — Может быть, это наивно, может быть, это глупо, но именно эта вера делает меня живой. Именно эта вера не позволяет мне сдаться. Что остаётся человеку, когда у него забирают всё, кроме надежды? Только вера. — Вера, — хмыкнул Кюма. — Люди так любят цепляться за это слово. — Но вера ведь не путь к действительности. Вера — это не реальность. Вера и неверие — это всего лишь иллюзия, рождённая страхом, отчаянием — продукт внешнего влияния, давления обстоятельств, навязанных нам чувств и мнений других. Искать определение одиночеству через веру — ошибка. Мы всегда пытаемся объяснить словами то, чего даже не смогли по-настоящему коснуться. Пойми — одна из наших трудностей в том, что мы ищем адекватное словесное выражение не прочувствовав само явление, его суть и глубину. Мы вообще когда-либо чувствуем что-нибудь напрямую без посредников в виде слов и понятий? Или мы всё воспринимаем исключительно через призму готовых определений, слов и концепций, которые сами же и создали? Ты когда-нибудь чувствовала что-то по-настоящему чисто, не искажая ощущение словами, а, Эрин? Сказав это, он замолчал, будто давал мне возможность осмыслить его слова, но его глаза не отпускали меня, словно проверяя мою реакцию. Я слегка улыбнулась, встретив его взгляд, наполненный убеждённостью и страстью человека, пытающегося оправдать собственную неспособность принять любовь и близость, объяснив это красивой философией. Конечно, доля правды в словах парня имелась, и даже больше, но я не могла согласиться с ним полностью. — Возможно, слова и ограничивают нас, — тихо проговорила я. — Но именно вера позволяет нам идти дальше этих слов, верить в то, что нельзя увидеть и потрогать. Именно вера помогает нам пережить даже самые страшные моменты и почувствовать, что мы не одиноки в этом бескрайнем космосе человеческих эмоций. Вера — не иллюзия, Кюма, а необходимость, позволяющая нам выжить и сохранить надежду до самого конца. Возможно, в каком-то смысле ты прав. Но знаешь, в последние мгновения своей жизни я ясно осознаю, что именно люди и воспоминания о них делают меня настоящей. Одиночество — это правда, с которой трудно спорить. Но она не абсолютная истина. Возможно отчасти так и есть — наша природа действительно одинока, но это вовсе не означает, что одиночество единственное, что существует. Ведь любовь, привязанность, нежность и даже боль, которую мы испытываем рядом с другими, дают нам опыт, делающий наше существование значимым, способным придать ему хоть какой-то смысл. Возможно, я действительно цепляюсь за других людей, чтобы сбежать от одиночества. Но разве именно это не делает нас людьми? Разве стремление к любви, к теплу, к объятиям не естественно? Ты говоришь, одиночество — это истина. Но я говорю тебе, что одиночество — это выбор. Можно принять его, раствориться в нём и назвать это свободой. Но для меня свобода в другом. Свобода в том, чтобы выбирать тех, с кем я хочу разделить своё сердце, даже если это принесёт боль, — я сделала короткую паузу, видя как Кюма внимательно следит за каждым моим движением, словно хочет уловить тончайшие оттенки эмоций, скрытые за моими словами. — Может быть, мы и рождаемся одинокими, но наш смысл жизни — именно в этих связях, в тех, кого мы встречаем и кому отдаём части себя. Разве свобода стоит того, чтобы навсегда отказаться от возможности ощутить себя живыми по-настоящему? Сейчас, стоя на пороге смерти, я понимаю только одно — одиночество не делает нас свободными, оно делает нас пустыми. Я не хочу такой свободы, если её цена — это пустота внутри. Я не хочу быть свободной от людей, Кюма, я хочу быть связанной с ними до самого последнего вздоха. И если мне суждено умереть через несколько минут, то я хочу потратить их на воспоминания о людях, которые наполняли мою жизнь смыслом и теплом, а не на принятие холодного и пустого одиночества, которое ты называешь свободой.В этом, возможно, и есть самая глубокая вера — вера в то, что связь между людьми сильнее смерти и одиночества. Пусть даже это звучит наивно, это единственное, что придаёт смысл моему существованию прямо сейчас, в эти последние минуты. Кюма замолчал, его лицо приобрело сложное выражение — смесь удивления и уважения. Казалось, мои слова задели его глубже, чем он ожидал. В его взгляде появилось что-то новое, словно на миг он засомневался в своей истине, столкнувшись с моей. На мгновение он опустил взгляд, словно собираясь с мыслями. Затем снова поднял глаза и мягко улыбнулся, тепло и с лёгкой грустью: — Знаешь, Эрин, пожалуй, впервые я слышу настолько искренний ответ. И, возможно, впервые начинаю задумываться, не упустил ли я чего-то важного… Ты смелее меня… Ты сумела принять своё сердце таким, какое оно есть, без страха потерять себя в других людях. Возможно, именно это и делает тебя сильнее меня. Наверное, я завидую тебе, тому, как ты умеешь верить, как ты цепляешься за жизнь даже сейчас, когда надежды уже нет, потому что я уже давно потерял способность верить во что-то подобное. Я много лет был уверен, что одиночество — это мудрость, это защита, это свобода. Но сейчас, слушая тебя, я впервые сомневаюсь в собственной убежденности. Жаль, что нам уже не суждено узнать, кто из нас прав, — тихо добавил он, и в его голосе снова послышалась боль. — Может, правда, вся наша жизнь — это просто борьба между двумя страхами: страхом быть одиноким и страхом слишком сильно привязаться к кому-то. Ветер шевелил его чёрные волосы, и в этот момент мне показалось, что я впервые за всё время игры вижу его таким настоящим — уязвимым, живым, потерянным. Эта неожиданная слабость тронула меня куда больше, чем все его рассуждения и философские истины. Он стоял сейчас передо мной без защитного панциря, без красивых слов и отстранённости. Я почувствовала, как сердце сжалось от грустной нежности к нему, осознав, что даже сейчас, когда времени почти не осталось, мы только начинаем понимать друг друга по-настоящему. Но, возможно, в этом и есть горькая красота нашего последнего разговора — в том, что он открыл мне глаза на самое важное, пусть даже слишком поздно. — А ещё… — я сделала шаг ближе. — Пожалуйста, скажи, Кюма… Что это за мир? Мне нужно узнать ответ перед смертью. — Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, — равнодушно пожал плечами Кюма. — Тем более сейчас, когда ты уже сдалась.Честно говоря, теперь мой интерес к тебе угас. — Справедливо, — я кивнула, принимая его честность. — Что ж… тогда давай напоследок, прежде, чем я умру, пожмем друг другу руки, пока я еще жива, а? — Пожать руки? — переспросил Кюмы, моргнув в ответ на мою просьбу. Его обычно уверенный голос на мгновение дрогнул. — Но, Эрин, игра ведь еще не окончена. Если мы коснемся друг друга, то между нами начнётся битва и я выиграю. — Знаю. Но на этом этапе такие мелочи не должны тебя беспокоить, — тихо, но твёрдо возразила я, протягивая руку. Вокруг нас словно застыло время, воздух был тяжёлым и заряженным, будто вот-вот разразится шторм. Запах озона смешивался с напряжением наших взглядов, и казалось, сама природа замерла, наблюдая за нашим противостоянием. Кюма пристально смотрел на меня, будто пытаясь прочесть мои мысли, пытался проникнуть вглубь, за завесу слов и жестов, и увидеть мою истинную цель. — Это единственный выбор, который я могу сделать сама, — продолжила я, сделав шаг навстречу, чувствуя, как уверенность растет с каждым словом. — Пусть хотя бы этот последний миг будет принадлежать мне. Я прекрасно знаю, что мы противники, и понимаю, что мои слова сейчас могут показаться тебе глупостью, но я все равно хочу поблагодарить тебя. Спасибо, что позволил мне увидеть твою душу, спасибо за то, что помог мне понять саму себя. Теперь я знаю, что моё желание выжить — это единственное, что у меня осталось. У меня больше нет времени притворяться и ждать чуда. Так что прошу тебя, позволь мне достойно попрощаться с противником, которого я уважаю. Кюма чуть наклонил голову, слушая меня с подчеркнутым вниманием, словно искал что-то в моих глазах. Затем его лицо смягчилось. — Что ж… — медленно произнес он, прищурившись. Глаза блеснули чем-то… трудноуловимым. То ли он меня действительно понял, то ли просто решил, что я окончательно сошла с ума. —Для меня будет честью исполнить твоё последнее желание, Эрин. — Спасибо тебе, Кюма, — шепнула я, чувствуя, как внутри меня смешиваются горечь и облегчение. — Эрин… — Кюма развернулся ко мне всем телом, но даже его нагота, которая прежде вызывала у меня прилив крови к щекам и частое сердцебиение, теперь казалась лишь отражением той открытости и честности, с которой он стоял передо мной. — Знаешь… — начал он мягко, почти задумчиво, и его глаза наполнились теплотой. — …наша битва была особенной. Мне действительно было очень приятно сражаться с тобой. Возможно, в другой жизни мы могли стать друзьями… А может… — Кюма чуть заметно улыбнулся, лишь уголками губ. —… а может даже кем-то большим. Я оценил твой неожиданный манёвр с нападением на базу. Я не просто удивился, а даже был… В какой-то степени… польщён… твоим вниманием. Затем нерешительно, словно не до конца уверенный в правильности своих действий, протянул мне раскрытую ладонь. И я без колебаний сразу же сжала ее, чувствуя, как холодок смешивается с теплом его кожи, как будто сама жизнь перетекала между нами. Браслеты вспыхнули, а затем раздался мелодичный голос: «Счет игры был обновлен. Количество очков изменилось. Команда игроков впереди на 500 очков». — Что это…? — растерянно пробормотал Кюма, в недоумении осматривая свой браслет. На его лице отразилось заметное беспокойство. Не говоря ни слова, я достала из кармана окровавленный браслет Татты. Кюма на мгновение закрыл глаза, будто пытался осмыслить произошедшее. Когда он снова посмотрел на меня, лицо его стало серьёзным, но теперь в нём не было прежней холодной отрешенности, а лишь тень страха перед концом, перед неизбежностью, к которой он не был готов. — Вот значит как… — медленно проговорил он, чуть вздёрнув бровь. —… «прежде, чем я умру», «давай пожмем друг другу руки», «достойное прощание», «я благодарна тебе» с иронией он перечислял мои слова, и в его голосе слышалась горечь поражения. — Отличная актёрская игра, Эрин. Похоже всё-таки проигравшими оказались мы… На его лице вдруг мелькнуло выражение, от которого у меня сжалось сердце: под маской уверенности проглядывал отчётливый страх, тревожная неготовность встретить смерть. — Кюма, — произнесла я едва слышно, чувствуя странное, почти болезненное сочувствие к человеку, который еще мгновение назад был моим противником.– Знаешь, сейчас мне кажется, что даже такие люди, как ты, боятся смерти. Просто по-своему. Всё же я была права — страх перед неизвестностью живёт в каждом из нас. Он резко вскинул голову, его взгляд стал изучающим, словно я сказала что-то, чего он не ожидал. Казалось, Кюма на мгновение растерялся, но словно почуяв собственную уязвимость он тут же усмехнулся — коротко, устало, его лицо вновь обрело ту самую вдохновлённую уверенность, которой так умело пользовался, скрывая боль и сомнения. — Видишь ли, — покачал головой Кюма. — Когда умираешь однажды, умираешь навсегда. Потом… привыкаешь. Когда уже раз ступил за линию и столкнулся с «жизнью после смерти», приоритеты меняются. Поэтому нет… Во мне нет страха. Он отвёл взгляд в сторону, будто боясь, что я прочту в его лице слишком многое. — Просто я обещал Шитаро, что не превращу его жертву в пустой звук, как бы тяжело не было, мы не позволим его смерти оказаться напрасной. Только вот теперь мне кажется, что он не слишком-то тепло встретит меня там, на другой стороне, — грустно усмехнулся Кюма, смотря на водную гладь. — В тот самый момент когда мы встретились, было предрешено, что один из нас обречён. Таковы правила. И мы не в силах их изменить. Его слова неожиданно сбили меня с толку, зацепившись в сознании. «Жизнь после смерти…» — мысленно повторяла я его фразу, пытаясь понять её истинный смысл. Что он хотел этим сказать? Он говорит так, словно уже умер… Может быть, он имел в виду, что уже умирал раньше? И что этот мир — вечная петля между жизнью и смертью? Может быть здесь, в Пограничье, мы все мертвы, а сами этого ещё не поняли? Или это было лишь метафорой, отражением того, что испытания Пограничья заставляют нас умирать внутри, меняя настолько, что мы становимся другими существами, существами, для которых смерть уже не предел страха? Или он говорит о чем-то ещё страшнее — о жизни, которая утратила смысл, став лишь бесконечным существованием, в котором потеряно всё, что когда-то делало тебя живым? — Кюма… — осторожно начала я. — Разве не ты сам говорил ещё в начале игры: «Если хочешь узнать меня, сыграй со мной»? Ты так и сказал… и мы сыграли. Мы открыли друг другу свои сердца, и я… я думаю, теперь я знаю один из ответов, который искала всё это время… — я замолчала, собираясь с мыслями. — Каждый из вас раньше был игроком, ведь так? Вы пережили бессчётное количество игр и каждый раз ставили жизнь на кон. Связь между вами, теми, кто прошёл столько игр, через боль, через страх намного сильнее нашей. Вера, дружба, риск — всё это пережило вашу первую смерть… и вы стали гражданами Пограничья. Но до этого вы были такими же, как мы сейчас, я ведь права? Прошу ответь! Кюма не отвёл взгляда и остался совершенно невозмутимым, лишь слегка улыбнулся, но эта улыбка показалась мне странной — спокойной и слишком отстранённой. В его спокойствии скрывалась бездна какой-то горькой правды, которую он не хотел раскрывать полностью. — Если ты в это веришь, значит всё так и есть, — внимательно изучая мою реакцию, сказал Кюма. — Ты же только что сам говорил, что вера — это не путь к истине! — возразила я, невольно сжав кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Но я уже начинаю понимать, что вы были игроками, выиграли все игры и стали гражданами Пограничья… — я смотрела ему в глаза, не позволяя себе отвести взгляд. — А значит… Значит ли это, что мы никогда не сможем отсюда уйти, и у нас только два выхода: либо смерть… либо стать одним из вас? Кюма смотрел на меня, не говоря ни слова. Он не отрицал. И не подтверждал. Его молчание говорило красноречивее любого ответа. Я почувствовала, как холод пробежал по спине, подтверждая мои страшные догадки. Мне не хотелось принимать это, и душа сопротивлялась пониманию, которое медленно вползало в моё сознание. Мы никогда не уйдём отсюда. Даже если если выиграем все игры, в таком случае мы просто станем новыми сторожами этой клетки, просто частью этого мёртвого механизма, продолжая этот бесконечный круг испытаний и страданий. Всё останется также, разве что игры для следующих пленников, мы обязаны будем придумывать сами. Даже победа — всего лишь новый виток бесконечных игр и новых смертей. Мир без выхода. Мир без конца.Это замкнутый круг. Пограничье — это не испытание. Это ловушка. Тюрьма. — Я не хочу… — опустив голову вниз, почти в отчаянии прошептала я. — Я не смогу жить здесь как ты — с видом игрока, заглядывающего в бездну ради азарта… Я не хочу стать частью этого. Кюма посмотрел на меня, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то по-настоящему тёплое, человеческое, даже сочувствующее. — И ты не станешь, — произнёс он удивительно мягко, словно старался утешить ребёнка. — У тебя нет причин становиться такой, как я, — он смотрел на меня так, будто видел ту частичку надежды, которую сам давно похоронил. — Жизненный выбор всегда твой и только твой… Главное — не сдаваться и продолжать делать выбор, даже если он мучителен, даже если кажется, что любое решение неправильно. Потому что сам факт выбора говорит о том, что ты всё ещё жива. В его голосе, тщательно собранном, выверенном до интонации, за этой кажущейся уверенностью, вдруг прозвучало нечто обескураживающее, чего там не должно было быть. Это была тоска, переплетённая с невыносимым сожалением, так, будто он видел во мне напоминание о том, кем он сам когда-то был. Он тосковал по тому, что некогда потерял сам, но всё ещё видел во мне. Тосковал по вере, которая еще не успела сломаться. По сердцу, что билось живо и яростно, и несмотря на происходящее, еще не научилось прятаться за стенами циничной философии. И в этот момент я поняла: он давно уже сделал свой выбор и его путь уже предопределён. Он больше не может выбирать. А я — ещё могу. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. — Ты говоришь о выборе… Значит, он всё-таки возможен? Здесь, в этом мире? — произнесла я шёпотом, словно боялась спугнуть хрупкую вероятность. Я искала в его лице хоть малейший ответ, хоть тень эмоции, за которой можно было бы ухватиться. На миг в его темно-карих глазах мелькнуло что-то похожее на смятение, как тень, проскользнувшая по воде. Он чуть приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но затем передумал. Его губы едва заметно дрогнули, будто слова уже были на языке, но что-то внутри него сдержало этот порыв. Он лишь улыбнулся и произнёс: — Найди свою собственную правду, Эрин. Свой смысл жить. Найди то, ради чего стоит идти вперёд. И держись за это. Это единственное, чего я искренне желаю тебе от всего сердца. В этот момент динамики плавно наполнились лёгкой, почти издевательски беззаботной мелодией, какую можно было бы услышать в магазине игрушек. И именно этим она пугала. Всё тот же механический голос, лишённый эмоций, вынес окончательный приговор: «Время истекло. Для команды с наименьшим количеством очков игра окончена». — Вот и все… — грустная улыбка тронула губы Кюмы. Он старался говорил спокойно, но потемневший взгляд значил многое, выдавая глубину внутренних переживаний. — Запомни, Эрин: жизнь сама по себе — ни благо, ни зло; она лишь вместилище, подобно сосуду, наполненному тем, что мы сами в него помещаем. Жизнь не имеет ступеней и уровней. Она — не путь вверх или вниз. Это пульс. Забудь цели, вершины, мнимые финиши. Всё, что имеет значение — это мгновение, в котором ты дышишь, напряжение между вдохом и выдохом, между выбором и страхом. Жизнь подобна заре, что достигает наивысшей точки, прежде чем исчезнуть в ослепительном свете дня. Чтобы познать истину, то есть жизнь, ты должна раскрыть в себе способность чувствовать, способность понимать и прислушиваться к своим желаниям, а не душить и подавлять их. Мы растим в себе страх желать, — продолжил он. — Нам с детства вбивают: хотеть — это опасно. Желание — путь к страданию. Но это ложь. Желания — это не ошибки. Это не слабость. Это сила. Это твои очертания. И чем больше ты в себе их душишь, тем меньше от тебя остаётся. Желания — это то, что делает тебя живой. Не гаси их. Дай им форму. Дай им пространство. Позволь им быть безмерными, потому что в их масштабах и есть ты. Доведи их до совершенства, сделай их безграничными и всепоглощающими. Не бойся желаний. Не бойся упасть. Бойся никогда не взлететь. Если ты откажешься от них — ты исчезнешь, даже если продолжишь дышать. Ты постигнешь то, что желаешь, и если желания твои мелки и ограничены, то такими же будут и твои постижения. Я не успела ответить, потому что Кюма внезапно сделал шаг ко мне — близко, почти неприлично близко, но я не отпрянула. Его голос становился тише, но в нём звучала некая искра — та самая, что рождается между прозрением и безумием: — Если ты продолжишь думать, что жизнь — это покой, застой и равнодушие, то твои желания приведут тебя к пустоте. Но если осмелишься желать, несмотря на страх, несмотря на боль, несмотря на цену — тогда ты, возможно, впервые узнаешь, что значит быть живой. Но если ты рискнёшь хотеть невозможного, безусловного, беспредельного, тогда и путь твой будет таким же глубоким, восторженным, наполненным до краёв. Он выведет тебя туда, где всё настоящее. Настоящая боль. Настоящая радость. Настоящая ты. А теперь… прощай, Эрин. И… не предай то, что ещё горит в тебе. Его слова прозвучали как вызов, обращённый ко всем нам — игрокам, продолжающим бороться за свою жизнь. Он посмотрел на меня в последний раз — и, казалось, в этом взгляде он оставил всё. Всю свою веру. Все сожаления. Всю боль. — Кюма… — произнесла, чувствуя как в уголках глаз набираются слёзы, а напряжение сковывает мышцы. Трефовый Король стоял прямо, спокойно, с гордо приподнятым подбородком, а я чувствовала, как внутри всё сжимается от ужаса перед тем, что сейчас случится и от невозможности что-то изменить. В ту же секунду точный и безжалостный луч вспорол небо над пирсом. Лазер плавно скользнул вниз и коснулся головы Кюмы именно в тот миг, когда он сделал шаг вперёд и, будто принимая свой собственный приговор, нырнул в тёмную воду, оставив после себя лишь тихий, едва слышный всплеск, будто исчезло не тело — а дыхание. Ни крика. Ни страха. Только покой, как будто всё уже случилось — намного раньше. На экранах вспыхнула надпись: «Игра пройдена! Поздравляем!» Но мне было всё равно. Никакая победа не могла заполнить пустоту, оставшуюся после его смерти. Я продолжала стоять, чувствуя, как сердце отбивает всё тот же упрямый ритм. Где-то внутри стучала странная мысль: как бы ни был устроен этот мир, выбор всё ещё остаётся со мной. И если Кюма поверил в меня — значит, я обязана оправдать его веру.

***

— Татта! Мы победили! Все получилось благодаря тебе! — радостно крикнула я, подбегая к нему, но уже на середине пути, почувствовала неладное. Чувство тревоги закружилось внутри, словно вихрь из раскалённых искр, обжигая меня изнутри. Руки мелко задрожали, а дыхание сбилось в предчувствии чего-то страшного и неотвратимого. Мы никогда не были знакомы близко, но его доброе имя шло впереди него: весёлый, искренний, добродушный, немного наивный и склонный к беспечности парень, всегда готовый прийти на помощь. Но сейчас он сидел с плотно закрытыми глазами, и бессильно опущенной головой, посреди кровавой лужи, медленно расползайвшейся вокруг него. — Нет… Татта! Только не ты! — голос сорвался на крик, и я, теряя контроль над голосом и телом, едва не упала на колени, протягивая к нему дрожащие руки. Мысли смешались в отчаянном клубке, ужас и беспомощность волной захлёстывали сознание. Я схватила его за плечи, чувствуя липкую влагу крови и пытаясь отогнать ужасную мысль о том, что уже слишком поздно. Мои пальцы лихорадочно пытались найти пульс. Умоляя, шепча несвязные просьбы и молитвы, я пыталась пробиться через эту ужасающую неподвижность, но его тело оставалось тяжёлым, безразличным к моему отчаянию. Сердце рвалось на части, паника застряла комом в горле, сдавливая дыхание. Он оставался неподвижен, уставившись в потрескавшийся асфальт, будто воздвигнув вокруг себя невидимую стену. — Пожалуйста, очнись, Татта! Мы победили, понимаешь? Всё благодаря тебе, только тебе…! Ты нужен нам, держись, пожалуйста, умоляю …нам осталось лишь выбраться отсюда. Потерпи, ладно? — слёзы, смешанные с отчаянием и страхом, уже ручьями стекали по моим щекам, падая на его потрёпанную клетчатую рубашку, медленно впитываясь в ткань. Словно сквозь мутную пелену, я осознавала лишь одно — я не хочу верить в это, мы не можем потерять его сейчас, когда наконец победили. — Отлично… — побелевшими губами прошептал Татта, с трудом размыкая веки и глядя куда-то сквозь меня. — Теперь вы увидели, что я не бесполезный… Его слова, тихие и мучительно горькие, ударили прямо в сердце. — Ты никогда не был бесполезным, клянусь! Никогда! Татта, ты всегда был нужен нам… Прости, что мы не сказали этого раньше! Прости нас… — мой голос срывался, слова становились невнятными от горького плача. — Все в порядке, Эрин… — едва слышно прошептал он, и его голова безвольно опустилась на моё плечо, а руки свесились вниз. Я в ужасе прижалась к нему сильнее, чувствуя, как его тело становится всё более вялым и невесомым, трясла его плечи, отчаянно умоляя: — Нет, нет, пожалуйста, не оставляй нас, держись, прошу тебя! — рыдала я, сжимая его в отчаянных объятиях, словно пытаясь удержать его душу, ускользающую между моих пальцев. Мир вокруг потерял очертания, и я почувствовала, как его сердце, до последнего упрямо бьющееся, вдруг замерло, а его взгляд уже застыл, остановившись на трещинах выженного солнцем асфальта. Татта был мертв. Он неподвижно лежал в моих руках, и на лице его застыла безмятежная, почти детская улыбка человека, который наконец-то понял, что он был нужен. Отчаяние захватило меня целиком, затопило сознание, оставляя место лишь тупой, пронзительной боли, которая растекалась по телу, заполняя каждый уголок моего существа. Я тихо раскачивалась вперёд-назад, продолжая крепко держать его, словно если я отпущу, он навсегда исчезнет. Необратимость произошедшего впитывалась в мое сознание медленно, как чернила, впитывающиеся в пористую бумагу. Хотелось закричать, выплеснуть наружу всю боль и отчаяние, но, слёзы внезапно иссякли, замерев где-то на границе моего восприятия и реальности между «ещё можно вернуть» и «уже никогда». Мир вокруг словно замер в немой, оглушительной тишине. — Эрин! Поверить не могу! Ты сделала это! Ты прошла игру! — донеслись до меня полные адреналинового восторга восторженные голоса, подбегаюших Арису и Усаги. Я подняла взгляд, наполненный немым ужасом и отчаянием, не способная выдавить из себя ни единого звука. — Не знаю каким чудом, но я знал, что ты сможешь… — сказал Арису и осекся, замерев на месте, словно налетел на невидимую стену. Улыбка мгновенно сползла с его лица, уступая место потрясению, когда он увидел безжизненное тело Татты в моих руках. Глаза расширились от осознания, а лицо побледнело. — Татта… Нет, этого не может быть… — выдавил он, он дрожащими губами, словно боясь признать страшную истину. Усаги же сдавленно охнула, прикрыв ладонью рот, а глаза её наполнились слезами. — Это ему мы обязаны жизнью… — прошептала я. Слова давались с трудом, мой голос был хриплым, едва различимым от горя и вины. Смерть Татты никак не могла уместиться у меня в голове. Мне хотелось кричать, хотелось сказать, что случилось, того уже не исправить, но мозг словно отказывался в это верить.

***

Мы похоронили Татту в тихом, уединенном месте, на живописном холме, покрытом густой зелёной травой, что мягко колыхалась под прохладным дыханием океанского бриза. Отсюда открывался вид на бесконечную водную гладь, на волны, которые накатывали на берег, красиво разбиваясь о скалы, словно символизируя неумолимый круговорот жизни и смерти. Этот вид был одновременно и печальным, и утешительным, словно природа знала что-то, чего мы никогда не поймём. Мы приложили все усилия, чтобы место его упокоения выглядело достойно. С заботливой осторожностью разгладили землю на могиле, с такой нежностью и тщательностью, примяв её ладонями, будто так могли выразить то, что не успели сказать словами. Усаги принесла охапку полевых цветов и не произнеся ни слова насала укладывать их на рыхлую землю ровными рядами, словно пыталась выткать для Татты живой покров, — яркий и насыщенный, упрямо сопротивляющийся атмосфере печали, что царила в наших сердцах. На небольшом деревянном столбике, ставшем изголовьем могилы, мы аккуратно повесили его неизменную синюю кепку. Потёртая и выгоревшая, здесь, на фоне тихого шума волн, она обрела особый смысл, став тихим напоминанием о искренней и открытой душе Татты, о простоте и доброте, которые были частью его сущности. — Здесь очень красивый вид…и так тихо, что слышно, как море дышит. — выдохнула Усаги, глядя на бескрайний океан. — Да… — согласилась я, едва сдерживая новый поток слёз. — Но… жаль, что красота ничего не знает о справедливости. Я едва узнавала собственный голос, отстранённый и чужой, будто доносившийся издалека, из глубины сердца, переполненного невыразимой печалью. Арису лишь сжал кулаки, словно отчаянно пытаясь удержать себя от слёз. Его внутреннее «прощай» я услышала не ушами, а тем неровным вдохом, которым он приглушил рыдание где-то глубоко под грудью. Помолчав несколько секунд, он тихо, но решительно произнёс: — Мы должны двигаться вперед,. Ради Татты. Это наш долг.Мы не можем позволить, чтобы его смерть была напрасной. Я кивнула молча.ъ, хотя в голове шумело одно и то же: "куда и зачем? чтобы снова терять?". Каждое слово казалось невыносимым грузом, давящим на без того измученную душу. — Вот и конец истории… — донеслось позади грубое, угрюмое бормотание. Я не обернулась. Сил на это не было. И желания — тем более. Лишь медленно закрыла глаза, надеясь, что голос исчезнет вместе с навалившейся на плечи усталостью. Нираги вышел вперёд, разглядывая могилу с циничным прищуром. Его голос был резким и насмешливым, как всегда. Он оглядел холмик и фыркнул: — Ну, что, герой, Красивое местечко для освоения подземного вида отдыха, ничего не скажешь. Роскошно устроился. Лично я так и думал, что твоя кепка переживёт тебя дольше. Хотя чего ещё ожидать от такого мусора? Лежать тут под дурацкой кепкой и стать удобрением для травы? Вид, правда, премиальный: чистый воздух, морской бриз, личные черви в аренде. Прекрасная смерть, ничего не скажешь. Благородная смерть? Этот героизм меня уже утомил. Меня тошнит от всей этой вашей трогательной сентиментальности. Умереть ради кого-то — вот уж нелепость. К тому же, тот факт, что из-за тебя я выжил, бесконечно бесит меня. Твоя смерть — сплошное издевательство надо мной, Татта. Мне противно быть обязанным. Особенно тебе. Не люблю долги, особенно такие. Но, ты зря старался, братец, я ведь не из тех, кто благодарит. Я сжала зубы, чтобы не сорваться; Усаги судорожно втянула воздух, но промолчала. Никто не собирался объяснять, что шутки в этом месте не работают. Нираги резко выдохнул, словно стряхивая с себя невидимое напряжение, и отвёл взгляд. Его слова были грубыми, издевательскими, но несмотря на издёвку, его голос звучал неестественно натянуто, словно за этой показной грубостью он пытался убедить самого себя в безразличии, будто читал заученный монолог и сам ненавидел каждое слово. Казалось, он старался скрыть, даже от самого себя, что смерть Татты вызвала в нём гораздо больше болезненных эмоций, чем он был готов признать вслух. Помолчав несколько мгновений, он дотронулся до козырька кепки, но сразу отдёрнул пальцы — как обжёгся. — Знаешь, Татта, хоть мне и противно это принимать, но я не могу жаловаться на то, что жив. Всё-таки, жить лучше, чем гнить в земле. Чертовски рад, что выжил. Так что… — бросил он негромко, глядя поверх наших плечей куда-то в даль. — Благодарю. Я отметил для себя: циник, который начинает благодарить — плохой знак. Значит, боль прошила броню. — Ну, хватит театра. Оставайся здесь, командуй червями. А я пойду — проверю, не обвалилась ли там, впереди, другая половина мира, пока тебя закапывали, — устало ухмыльнулся Нираги. Он постоял у могилы ещё несколько минут, словно ожидая чего-то, чего и сам не знал… Затем еле слышно вздохнул, резко развернулся — почти споткнулся о собственное бешенство и быстро зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Лёгкая походка стала тяжёлой, и каждый шаг отдавался в земле глухим, упёртым ударом. Мы втроём остались стоять в молчании, каждый погружённый в свои мысли, пока Арису наконец не проговорил: — Мы должны справиться с этим. Нам нужно двигаться дальше. И ради Татты, и ради нас самих. Я вдруг отчётливо представила, как Татта, слушая нас, корчит насмешливую гримасу: «Эй, я же не ради вечного минутного молчания умер!». Усаги согласно кивнула, и оба посмотрели на меня, словно ожидая подтверждения. — Да, конечно. Пойдём. Мы вместе. Мы развернулись, чтобы спуститься к тропе, но прежде чем окончательно покинуть это место, обернулась и задержала взгляд на импровизированной могиле Татты. В течении нескольких секунд, я просто смотрела на кепку, которая тихо колыхалась на ветру, вызывая новый прилив невыносимой тоски. Козырёк кепки подрагивал в воздухе, и мне пригрезилось, будто Татта едва заметно качает головой: "Не задерживайся, иди". Я почувствовала, как дрожат мои колени, а сердце болезненно сжимается. Медленно опустила голову, пряча глаза. Шёпот сорвался почти всхлипом. — Прости… Сквозь солёные капли перед глазами я ещё секунду различала яркие полевые цветы на свежей земле. А потом повернулась и поспешила за друзьями. Позади нас осталась бескрайняя линия шепчущего моря, а впереди долгий, пока ещё туманный путь.

***