Живое

Когда угрюмые преподаватели, поочередно одарив меня сочувствующими взглядами, удалились из магпункта, я осталась наедине с молчаливой Ягге и мерно тикающими часами, звук которых только добавлял напряжения и в без того унылую, тягучую атмосферу чего-то очень невеселого.       — Я что-то натворила, да? — не выдержав, поинтересовалась я, приподнявшись на подушках и бегая взглядом по ссутулившейся фигуре сухонькой старушки. — Что-то ужасное?       — Не ты, — коротко ответила Ягге, щелчком пальцев придвигая к моей постели кресло и усаживаясь в него. Ее рассказ занял не больше десяти минут, но у меня в сознании пронеслась целая жизнь. Сперва, я подумала, что целительница шутит, и стала спешно прошаривать в сознании дату: не первое ли апреля на дворе? Однако, не найдя ничего такого, что могло бы опровергнуть календарный март, постаралась уложить в голове как факт эту дикую, абсурдную новость. Потом мне стало откровенно страшно: никто не знал, что именно успело сгенерироваться в моем несчастном теле, но это оттуда уже было не вытащить без колоссального риска для жизни. Либо идти на не менее рисковый эксперимент по вуду-сканированию внутренних органов — и, опять же, неизвестно, как неведомая хрень среагирует на такое вторжение в его личное пространство, еще пару дней назад бывшее моей безраздельной собственностью. Грубо говоря, «плод», как не омерзения на смуглом лице выражалась бабушка Ягуна, легче было не трогать и ждать, пока он выйдет сам. Что будет потом с ним и со мной, древняя богиня как-то не распространялась. Далее, мне следовало быть под строгим контролем, потому как подобных случаев не наблюдалось на тысячелетнюю практику. По меньшей мере, обнародованных, как уклончиво сообщила хозяйка магпункта. «А, значит, успешных», — добавило мое затуманенное сознание с поразительной для того момента ясностью мысли. Атмосфера продолжала нагнетаться. Не дав мне обмозговать перевернувшийся в сознании КАМАЗ с информацией, в помещение без спроса и стука явилась целая ватага тех, кого я меньше всего желала тогда видеть. Я не удивилась. Наверное, потому, что тогда мне было слишком плохо, и просто не хватило бы сил на бурные эмоции — они захлестнули позднее. С некромагами пришел и академик. Его появление меня тоже не изумило, особенно после того разговора между преподавателями, который мне удалось подслушать.       — Случилось то, чего мы никак не могли предусмотреть, — первым заговорил Сарданапал, присаживаясь на мою койку и сосредоточенно теребя кончик одного из усов. — Сонечка, ты же знаешь, что с тобой? Я вяло кивнула. Как выяснилось позднее — параллельно с тем, как я обреченно внимала рассказу Ягге, на другом этаже, в кабинете главы школы допрашивали некромагов, вытряхивая из них подробности отвратительного поступка. Деталей той воспитательной беседы я, правда, так и не узнала.       — Не могу подобрать слов, чтобы выразить, как меня ошеломила эта ситуация. Увы, я даже не могу поделиться с тобой своей уверенностью, как должно твоему наставнику — ее просто во мне нет. Мы все стоим на пороге нового, неизведанного... и потому пугающего открытия. Я не отвечала, лишь угрюмо сложила руки на груди. Это вы, академик, стоите на пороге открытия, а я лежу на больничной койке, и во всем теле разливается тянущая дурнота.       — Я ни в коем случае не хочу, чтобы ты винила себя, девочка. В случившемся нет ничего того, за что ты бы могла себя укорить. Наоборот — это, в какой-то степени, героический поступок. Ты на свой страх и риск приняла опасное решение, ввязалась в авантюру, чтобы спасти близкого человека. Жаль, но игра ва-банк не всегда гарантирует безоговорочный выигрыш — иногда есть вероятность опуститься на самое дно. Таковы негласные правила игры под названием "жизнь".       — Хорошо сказано. Дайте мне, пожалуйста, тазик. В первое мгновение Сарданапал, кажется, подумал, будто я своеобразным способом высмеяла его патетичную речь, но, взглянув на мое зеленое лицо, расценил сказанное буквально и щелчком пальцев подозвал жестяную посудину. Меня с шумом вырвало, однако никто из присутствующих в магпункте даже не поморщился — в том числе, и сам академик, сочувственно придержавший для меня таз. Когда приступ закончился, и я, вытерев рот, откинулась на подушки, он снова заговорил.       — А теперь я хочу, чтобы ты постаралась разобраться, хотя понимаю, сейчас это сделать сложно, особенно учитывая твое состояние... Но дела обстоят куда серьезнее, чем могло бы показаться. Мы с ребятами поговорили. Они сказали мне, что предпочли бы забрать тебя, дабы не подвергать случившееся огласке... Но я просто не могу позволить четверым совсем юным и неопытным магам в одиночку проворачивать эксперимент такого масштаба и такой опасности. Кроме того, что без нашего надзора вы рискуете навредить Соне, есть еще и вероятность распространения информации, — теперь Черноморов говорил не только со мной, он обращался уже и к некромагам. — Знают ненадежные источники — знает Лысая гора. На самом деле, там полно шпионов, которые шляются по Буяну и только и ищут, кого бы поймать на сомнительном действии. А уж если знает Лысая гора — то знает и Магщество. Сами представляете, какое у них отношение к некромагам, к Тибидохсу, и в целом к русской магии.       — Нам нет дела до Магщества, — подал голос Бейбарсов, у которого хватало наглости не просто открыто признать свой поступок, а еще и спорить с академиком. — Мы всегда существовали обособленно.              — Вы всегда существовали под их невидимым колпаком, — возразил Сарданапал, осаживая своего студента. — Стоило спасть защите вашей наставницы — и магфицеры, обгоняя друг друга, побежали разбираться, словно им там мёдом намазано, причем таким щедрым слоем, что на всех хватит. И это касается не только вас троих. Некромаги давно считаются самой опасной и самой желаемой добычей для Магщества. Я уже говорил и повторю еще раз: пока вы — ученики Тибидохса, вы можете не осознавать всех опасностей, которые таит магическое правительство. Это сложная система, где основные силы сосредоточены изнутри, а снаружи мы на протяжении десятков лет видим лишь подобострастный сброд слабоквалифицированных служилых да пару-тройку дегенератов, якобы командующих парадом. Но я бы очень, очень не пожелал вам когда-нибудь узнать, что на самом деле сосредоточено внутри этой мастерски разыгранной клоунады. Пользуясь повисшей паузой, я покосилась на некромагов, но по их виду нельзя было сказать, произвела ли речь Сарданапала на них хоть какое-то впечатление. На бледном лице Лены проглядывала тревога, Жанна с подозрительным интересом рассматривала свои ногти, а вот Глеб буквально сверлил меня тяжелым взглядом, и я поспешила отвернуться к академику.       — Что вы предлагаете?

***

Я предполагала, что когда-нибудь мне придется вернуться на злосчастный Исчезающий Этаж, с которым связано далеко не самое теплое воспоминание первого года в Тибидохсе — но, что это произойдет именно в таких условиях, даже отдаленно не могла вообразить. Даже при наличии безудержно бурной, как воды скалистых рек, фантазии. Уже четыре года, как это место было обыкновенным этажом замка — необитаемым, конечно, по причине подпорченной репутации, но имевшим свои плюсы. Один из них — практически полная изолированность от жилой части школы, и это при нахождении под общими сводами. Формально, мы были в Тибидохсе. Могли пользоваться магическим запасом, который давали местные артефакты, могли не опасаться быть замеченными… однако, это априори значило — забыть все, что было раньше; разделить свою жизнь на «до» и «после». Забыть всех, кто был в ней «до». Никто, кроме преподавателей, не должен был знать о том, что мы находились здесь. Даже Таня. Даже моей родной сестре и единственному искренне переживающему за меня человеку не позволили роскошь быть в курсе и обрекли на мучения в неизвестности. Невыносимо жестоко. Невыносимо больно. Больше всего это походило на содержание в тюремной камере — разве что, вместо узкой комнатушки в моем распоряжении был почти целый этаж, обеспеченный всем необходимым, и даже сверх того. Кухня, столовая, санузел — все было здесь, чтобы не было ни единого повода спускаться в общий корпус, и не возникало риска обнародовать свое присутствие. Вместо прогулок — огромное окно, заговоренное таким образом, что изнутри было видно все происходящее на улице, а вот с этой самой улицы при взгляде на наши покои можно было разглядеть разве что унылую серую стену.       — Осторожно с магией, — предупредил академик в первый же день, едва мы более-менее обустроились на этаже. — Мы не можем знать, какую реакцию выдаст Сонин организм на то или иное проявление колдовства. «Ну, хоть шаманить они надо мной теперь не будут», — пронеслось было в мыслях облегчение, но стоило Сарданапалу, тепло попрощавшись, отчалить, как стоявший доселе с каменным лицом Бейбарсов бесстрастно сдёрнул с моей руки магическое кольцо. Кольцо, было, возмутилось, попыталось стрельнуть зеленой искрой, но некромаг лишь снисходительно поморщился, забрасывая мое единственное оружие в карман.       — Ты же не хочешь рисковать своим здоровьем, — только и отвечал он на мои просьбы, угрозы, мольбы и жалобное поскуливание. То, что маг-ученик без кольца — наполовину маг, и уж точно недееспособный, его ничуть не волновало. Как, впрочем, и все происходящее. Словно это не мы две недели назад делили общую тайну, словно это не она привела к таким последствиям, словно ему нечего было мне сказать. Меня поражало отношение некромагов. Они по минимуму общались со мной, вели какую-то обособленную деятельность в недрах своих комнат и лишь изредка справлялись о том, что я чувствую. Предельно стерильно и безукоризненно равнодушно. Едва прошел первый шок от пережитого, я всерьез вознамерилась устроить наглым отморозкам вуду бойкот и показательно заперлась в комнате на сутки. Они ходили туда-сюда, порой шаги замедлялись возле моей двери, но до полуночи никто так и не поинтересовался, жива ли я вообще. Ровно в ноль часов раздался короткий, сухой стук в дверь, и буквально в следующее мгновение створки скрипнули без моего на то согласия. На пороге замерла Жанна.       — Все хорошо? — формально осведомилась она, беглым взглядом обведя комнату.       — Просто замечательно, — саркастически скривившись, заверила я ее.       — Тебе не следует запирать дверь, — зачем-то сообщила она. — С тобой что-нибудь может произойти, и тогда…       — …и тогда вам не составит труда одним щелчком пальцев открыть ее без спроса. Впрочем, как и все, что вы делаете, — резко оборвала я, с каждой секундой еще больше раздражаясь.       — Это было только твое решение, — чеканя каждое слово, бросила некромагиня, злобно осклабившись, и оглушительно хлопнула дверью, едва не сорвав ее с петель. Впрочем, потом она извинилась. Они всегда извинялись, когда мы срывались друг на друга — каждая понимала, чем обусловлены эти стычки, как тяжело на самом деле мне и как непривычно им. Отсутствие контроля над ситуацией — пожалуй, единственное, что может хотя бы немного выбить из колеи некромага. И то, лишь до того момента, когда решение будет найдено — мы существуем отдельно друг от друга, объединенные разве что общей крышей и одним делом. Ни на шаг ближе или важнее. А мне тогда так хотелось, чтобы хоть кто-нибудь участливо спросил: каково это? Каково это — знать, что твое тело больше не принадлежит тебе, захваченное кем-то или чем-то, чему даже не могут дать название? Ощущать, как день ото дня этот неведомый груз давит все сильнее, беспощадно деформирует твой юный хрупкий организм? Каково это — когда из всех чувств остается только страх, поднимающийся из самого сердца, захватывающий разум? Пережимающий глотку и не дающий сорваться с губ ни единому слову — только обреченному шумному выдоху, когда в зеркальной поверхности отражается изможденная девочка с еще не погасшей в глазах надеждой: а, может, худшее уже позади? Но никто не подходил. Никто не спрашивал. И именно тогда я возненавидела это проклятое существо, которое посмело лишить меня всего, к чему я привыкла.