Живое

      «Если есть зелье, чтобы засунуть его в меня — значит, должно быть и такое, которое поможет от него избавиться» — рассуждала я, с остервенелым торжеством смешивая в деревянной плошке совершенно дикие ингредиенты. Не следуя никакому рецепту и рискуя спровоцировать сердечный приступ у некогда уважаемого профессора Зигмунда Клоппа, я уже не могла точно назвать, что именно и в каких количествах я отправила в общую емкость. Вероятно, человек более разумный в таких вопросах сперва потребовал бы точный рецепт первоначального зелья — и на его основе вывел нечто, имеющее обратный эффект; ну или же, в крайнем случае, вспомнил о том, что даже маститые волшебники уровня Сарданапала, Медузии и богини-целительницы Ягге оказались бессильны перед действием пойла. Но мной двигала безумная, отчаянная смесь ярости и неистового желания раз и навсегда вырвать из себя это существо, посмевшее пустить корни в моем теле. Надо сказать, ничего, кроме двух суток вниз головой над унитазом я не добилась. Ну, кроме, конечно, суровых причитаний Ягге и взглядов некромагов, исполненных холодной решимости. Я отвечала им грустным взором и беспомощно разводила руками — а в голове уже не один день зрела навязчивая мысль. Я старалась держаться естественно для своего положения — им нужно было поверить в мою покорность и смирение. Я еще долго с содроганием буду вспоминать, как созревал во мне этот росток непоколебимой, безумной расправы.        — Нас вызвал к себе академик, — извещает меня Жанна, без стука заглядывая в мою комнату. — Думаю, не дольше, чем на час, так что не беспокойся. Мы, в любом случае, здесь, в зоне досягаемости. Я смотрю на нее крайне угрюмо — она и впрямь наивно полагает, что мне важна их деланная забота, их присутствие, или это очень изощренная форма издевательства? Ни нотки насмешки в ее тоне я не улавливаю, но от этого не легче, а даже еще тоскливее. Кроме Аббатиковой, никто не удосуживается со мной попрощаться, а спустя пару минут я уже слышу их отдаляющиеся шаги. Едва некромаги оставили Исчезающий этаж, позволяя мне побыть наедине с пустотой, я вяло завалилась на бок, прижимая колени к животу и сворачиваясь калачиком. Мерзкое, тягучее отчаяние, которое я обычно заглушаю, пытаясь раствориться в хоть какой-нибудь деятельности, сторицей заполняет мою душу, когда я остаюсь в одиночестве. Сламывая последние барьеры выдержки, глаза обжигают невольные слезы. Напускная гордость и безразличие, которые спасают меня в обществе некромагов, сменяются болезненной жалостью к себе и грызущей тоской. Где-то совсем рядом — может быть, даже, прямо подо мной — моя сестра, которая, конечно, волнуется за меня, но продолжает при этом готовиться к экзаменам, ходить на драконбольные тренировки, слушать разглагольствования Склеповой, носиться куда-то в компании Ваньки и Ягуна... В этот момент к чувству всепоглощающего самоедства присоединяется порывистая, отчаянная обида: она там, а я здесь! Я так хочу туда, в ту жизнь, из которой меня беспардонно выдернули; хочу сидеть на неинтересных, скучных занятиях; хочу с гневными криками носиться за хохочущей Гробыней, вздумавшей испытывать склеивающее заклинание на моем полотенце для головы; хочу трястись на пылесосе, еле-еле закладывая вираж под недовольный крик Соловья; хочу торговаться с соседним столом, пытаясь обменять тарелку с пшённой кашей на пару-тройку пончиков. Хочу жить, снова жить, а не существовать, незнамо сколько взращивая в себе непонятно что. У нас была безумно насыщенная, самая настоящая жизнь, которую мы делили на двоих. Так почему она там, а я здесь?! Несправедливо, несправедливо, несправедливо! Кому нужна я, кроме собственной сестры, к которой меня даже не подпускают? О, безусловно — я нужна им, да только ради одного эксперимента. Нужна ли я своим друзьям, своим однокурсникам — тем, кто составлял всю мою жизнь? Они любят веселую задиру с крашеными кудряшками, чуть легкомысленную, простую на подъем. Но кто любит запуганную, истощавшую, беременную плаксу? Никто. Мимо будут плыть года, вокруг меня люди будут строить семьи, наслаждаться жизнью, добиваться чего-то... А я останусь той, которая так и не смогла определиться, и поэтому определили за нее. Пустота чувств, мыслей и действий — это дисбаланс, который методично устраняется, не особо при этом учитывая желания того, кто эту пустоту несет. Нет уж, я исполню акт неповиновения. Возможно, единственный в своей недолгой жизни, но уж точно последний. Если где и есть для меня дверь в спасение, то она означена табличкой "Выход". Подавив последний яростный всхлип, я резко поднимаюсь с дивана. Картинка перед глазами дергается, плывет, но я еще ожесточеннее встряхиваю головой и отправляюсь на поиски конкретных вещей. Мое кольцо отбыло в чьем-то кармане, но да черт с ним. На нашей импровизированной кухне переворачиваю все, что можно — но искомого предмета не нахожу. Ни зелий, ни трав по назначению тоже не имеется. Ну, значит, придется по старинке. Обыскиваю ящики, полки — нигде нет ни одного ножа, кроме какой-то тупой заточки, небрежно брошенной на подоконнике. К слову, все окна, до которых я могу теоретически добраться, щедро запаяны магией. Что ж, предусмотрительно, но не эффективно. Наконец удача улыбается мне — я вижу на столе оставленную на цыганской шали бутылку от вина. Что может быть лучше? Действуя по наитию, на каком-то автопилоте, с силой прикладываю емкость к стене, глядя, как осколки разлетаются зеленым дождем по полу, беру остаток поребристее и иду в ванную комнату. До безобразия белоснежное помещение — как жаль, что придется подпортить эту безукоризненность красными разводами. Опустив крышку унитаза, усаживаюсь сверху и, дернув рукав синего домашнего кардигана, начинаю разглядывать руку. Резать нужно быстро и порывисто — прямо по вене, чтобы не слишком тянуть мучения. Печально все-таки, что не нашлось сон-травы или зелья-транквилизатора, так было бы проще и быстрее провалиться в желанное небытие. Я сама не замечаю, как по руке начинают струится теплые потоки - я даже не смотрю туда. Раз, два, три, четыре, пять, шесть... Новые порезы неприятно щиплят, а ручейки, бегущие по запястьям, усиливаются. Семь, восемь, девять, десять... Сколько я буду истекать? Успею ли вырваться из этой чертовой клетки раньше, чем принесутся некромаги или кто-то из преподавателей? Сколько ударов отобьет маленькое сердце под моим остановившимся? Одиннадцать, двенадцать, тринадцать... Осталось всего два. Два пореза до полной свободы. Два пореза до шестнадцати — за каждый бесцельно прожитый год, за каждую бесполезно перевернутую страницу. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Багровые потоки уже вовсю хлещут из ран, покрывая светлый кафель контрастной пеленой. Сперва я понимаю, что тело отяжелело, потом теряюсь на мгновение — и вот щека прислоняется к одному из алых ручейков, ощущая под ним холод плитки. Гаснущий взгляд завороженно следит за тем, как переливается густо-рубиновая вода, ловя отражение множества бликов. Прекрасное зрелище, да только веки уже тяжелеют, а вместо картинки я вижу перед глазами все больше черных кругов. И в ушах — затяжной, пронзительный звон, перекрывающий громкий топот...       — Дура! Очень полезное напутствие перед тем, как я окончательно перестаю воспринимать реальность и падаю в теплые объятия мрачного небытия. Конечно, он примчался. Сдернул меня с пола, залитого кровью, залечил нанесенные осколками увечья. Я ожидала, что он будет орать, но он только хмуро сообщил и без того известный факт — с головой я не дружу, раз подумала, будто они не будут оповещены о любом намеке на смерть в этом помещении. С тех пор потянулись дни, перетекающие в недели — серые, однообразные. Наступало завтра, как две капли воды похожее на сегодня, а сегодня ничем не отличалось от вчера. Я невпопад отвечала на какие-то вопросы; сутками читала книги, которые заботливая Ягге подсовывала мне под подушку, когда приходила проверять мой медленно, но необратимо раздувающийся живот; тосковала о былом и постоянно глядела в окно, за которым, точно за барьером, разделяющим меня и жизнь, расцветало сочное яркое лето. Июльское солнце щедро лило лимонный свет в окна, выманивая наружу даже самых ленивых — а я все сидела на диване с томиком стихов в руках и чувствовала, как последние силы уходят из меня, точно капли воды утекают сквозь иссушенную жаром землю.