Чужак

      Остаток вечера проходит достаточно спокойно и без эксцессов. Вместе готовят ужин, вместе едят, обсуждая что-то весьма заурядное. Арсений снова моет посуду, Антон снова вытирает её полотенцем.       После полу-шутки про свидание, вопрос повисает в воздухе, но его активно игнорируют. Всё недостаточно очевидно для того, чтобы делать с этим что-то. Ровно как недостаточно некомфортно, чтобы тоже делать, но что-то другое, в обратную сторону.       Антону просто хорошо, не особо задумываясь, он пускает всё на самотёк. Потому что если сейчас хорошо, то почему не должно быть только лучше?       Сам для себя он готов признать — Арсений классный собеседник, приятный в общении, не напрягающий, не слишком в себя, не слишком наружу. С ним комфортно находиться рядом и даже если дело в рунической магии или их происхождении, Антону бы не хотелось что-то менять в данный конкретный момент. Как бы странно ни звучало, они спали в одной кровати, но каких-то особых эмоций это не вызывало. Не потому, что оно было правильно или предначертано, просто мозг, а может и душа, не хотели от этого отказываться. Не видели опасности. Да, Арсений был интересен ему чуточку больше, чем можно было признаться сразу. Но глобально это ничего не меняло.       — Документальный фильм? Просто фильм? Спать? — спросил Антон, вытерев последнюю чашку и убрав её в буфет.       — Лучше спать, мы слишком много говорили сегодня, чтобы я был способен переваривать ещё хоть сколько-нибудь серьёзную информацию.       Антон соглашается и гасит на кухне свет.       Сегодняшний вечер похож на вчерашний. Он такой же расслабленно-медленный, приходящий словно в лёгкой дымке. Но всё же немного другой — дымка слегка рассеивается, видимость становится лучше, а очертания чужого лица чётче. Раздеваясь перед тем как лечь, Арсений больше не отворачивается к окну.       Позволить себе пялиться в открытую или хотя бы смотреть не может, но и отвернуться не хочет. Антон это не комментирует, но не отворачивается тоже. Так и переодеваются: молча, лицом к лицу, с глазами, опущенными на ширинку собственных штанов.       Только выключив свет, в полной темноте, когда глаза ещё не привыкли, Антон разрешает себе небольшую отсылку на вчерашний вечер и слегка приобнимает Арсения. Так, чтобы можно было списать хоть на ретроградный Меркурий, но уже не так, чтобы это было случайностью.       Первым, что странно и неожиданно, просыпается Антон. Не ночью, не ранним утром и не в обед. В приятные десять с чем-то часов. И что ещё более неожиданно, обнаруживает Арсения, который всё ещё спит. И которого он всё ещё обнимает. Странно ли это? Возможно. Но они обсудят это… позже. Обязательно обсудят.       Ярче остальных в голове горит мысль об озере. И рядом с ней, с той же яркостью, горит грызущий самоупрёк относительно работы. Но озеро… тёплая приятная вода, закатное солнце, пробивающееся сквозь лесные деревья, клетчатый плед и бутылка хорошего вина… Работа определённо подождёт до завтра.       Вина, правда, у них нет. Нет даже пива. Пледа клетчатого тоже нет, Антон с трудом представляет, на чём они будут сидеть или лежать. Но зато есть идея. И лучше бы не очаровываться заранее, чтобы потом не разочароваться, но что-то внутри подсказывает — даже если вода будет наполовину затянута ряской, что Антон в такую ни в жисть не полезет, впечатления всё равно будут положительными.       Стараясь не разбудить случайно Арсения, он тихонечко выпутывается из одеяла, поднимает с пола одежду и выходит с веранды, чтобы переодеться уже в спальне.       Из замыленного зеркала на него смотрит точно такой же растрёпанный и нечёткий Антон, как и несколько дней назад, но что-то определённо меняется. А может, это кажется просто…       Есть не то чтобы хочется, да и Арс пока не проснулся, так что Антон начинает поиски чего-нибудь отдалённо похожего на плед или полотенце, на котором они смогут сидеть. В бане ничего подобного не было, а то, что можно было бы взять, совесть не позволяет. К тому же стирать потом руками, пытаясь тщетно вымыть мелкий озёрный песок, совсем не улыбается.       Единственное, что он находит, попереоткрывав, кажется, все возможные места хранения, которые были в доме, и даже залезши в раскладной, как оказалось, диван, — это странный сине-чёрный плед. Достаточно тонкий, ни разу не мягкий и совершенно непонятный на ощупь. Не неприятный, не странный, а именно непонятный, потому что ткань Антон определить не может. Не то чтобы он был в этом силён, но и пледы не из такого уж большого количества материалов делают обычно. Из плюсов то, что выглядит это двухцветное нечто изрядно потрёпанным жизнью, хотя и было явно постирано — слегка пахнет стиральным порошком, но плесенью всё равно больше, — а значит сидеть на нём на песке точно можно. И лежать. И уж тем более есть. А ещё он достаточно большой, чтобы… впрочем, нет, это уже что-то из ряда фантазий.       Пока Антон возится с пледом, раскладывая его на полу, пытаясь понять размер, в комнату приходит Арсений. Немного помятый со сна, завернувшийся в тяжёлый, колючий, шерстяной плед, который они кидали поверх одеяла.       — Доброе утро, — вполне радостно приветствует его Антон.       — Это сколько я проспал? — вместо ответного приветствия спрашивает Арс. Вопрос риторический и Арс сам от этого морщится, а потом вдруг добавляет, — Пойду-ка я лучше обратно.       — Чего это ты? А говорил, встаёшь с первыми петухами!       — То, что ты встал, ничего не значит. Я дождусь вторых петухов!       И гордо уходит, наверняка дичайше довольный своей шуткой.       Антон за ним не идёт, пущай ещё полежит, если уж так хочется.       Пока Арсений непонятно чем занимается на веранде, Антон складывает плед, оставляя его на диване, и начинает пытаться сообразить им завтрак. Меню разнообразием не хлещет, единственная опция — яичница, выбор есть только в виде «топпингов» — помидоры, сосиски и хлеб. В принципе, можно выбрать все три сразу. Жаря яичницу и параллельно думая о том, что можно взять с собой на озеро, Антон пропускает момент, когда Арсений приходит на кухню и занимает полюбившееся ему почему-то место около окна.       — У тебя есть термос? — спрашивает он, случайно пугая Антона, слишком увлечённого готовкой.       — Да, я ж сюда долго ехал, взял большой на два литра, — ответил, но от плиты не отвернулся, — доставай тарелки, почти готово.       Разговор за завтраком течёт уже привычно и плавно. В окно светит приятное, кажущееся особо мягким, солнце, а ветра нет совсем.       Антон неожиданно делится планами на жизнь. Замолкает дважды и дважды продолжает, не совсем понимая своё стремление рассказать что-то настолько личное. Но опасности он так и не чувствует. Ни просыпаясь с Арсением в одной кровати, ни сидя с ним за одним столом, ни рассказывая что-то о себе он не задумывается, что знакомы-то они, что бы там ему ни казалось, всего третий день. А для него, человека с низкой социальной активностью и узким кругом общения, который он не сильно-то стремится расширить, это уж слишком несвойственно.       Один, только один раз Антон задумывается об этом более серьёзно. Арсения в этот момент нет рядом, он ненадолго отходит то ли в ванную, то ли воды попить, Антон уже и не помнит. Но буквально за три минуты успевает произойти масштабный мыслительный процесс, получение результата которого просто откладывается на неопределённый срок.       От полученных всего за два дня эмоций, информации, от произошедших событий голова пухнет. Слишком много всего вместилось в короткий промежуток времени — двое суток. Антон даже не до конца уверен, что нормально переварил информацию о собственной сущности, моментами ему кажется, что он в лёгком коматозе от шока, и как только это пройдёт, он сразу же получит истерику, инфаркт и нервный срыв. Времени сесть и нормально всё обдумать тупо не было, а ведь эти приключения, так неожиданно свалившиеся на голову, ещё продолжаются!       Чего стоила одна ментальная речь. Она хотя бы далась относительно легко. А обращение. А стая, с которой наверняка придётся как-то контактировать, даже если в итоге Антон уедет. А ещё нужно разбираться с соседями. А работать тоже надо. Слишком, всё опять слишком.       — Я, наверное, смотаюсь в общину, — внезапно говорит Арсений, когда они заканчивают есть, — не буду хоть немного досаждать тебе своим присутствием. Ты же вообще работать приехал.       — Ты мне не мешаешь, — пожал плечами Антон.       — На будущее запомню. Я вернусь часам к пяти, сделаем вместе бутерброды и пойдём.       — А не слишком ли поздно?       — Да нет, самое то. Красиво на закате будет, и вода за день нагреется.       Они не прощаются. Не объясняют себе это никак, но прощание, пожалуй, оказалось бы слишком странным в их ситуации. Арсений просто благодарит за завтрак, помогает помыть посуду, делает ещё что-то в доме — кажется, застилает кровать, — а потом просто уходит. Проверяет в окно наличие соседей, выходит и тихонько закрывает за собой сначала дверь, а потом и калитку со стороны леса. Как ушёл бы человек, который в доме живёт.       Антон остаётся один и сразу же понимает, насколько тише становится без ещё одного человека. Он слышит только мерное гудение холодильника на кухне и приглушённые звуки улицы. Половицы больше не скрипят под чужими ногами; в лучах света, падающих через окно, медленно оседают частички пыли. Антон замечает это только сейчас.       Совсем не работается. Ни сил, ни желания браться за что-то нет. Антон несколько раз садится писать, снова привешивает на стену несколько материалов. Не работается. Надо бы хотя бы разгрести чаты, особенно рабочий, но интернета в избе нет. С удивлением Антон понимает вдруг, что все эти дни он не просто не проводил по паре часиков в интернете, чатах, листая мемы и забавные ролики с животными, а вообще почти не брал в руки телефон. С одной стороны, можно даже немного восхититься собой, а с другой это напрягает. Насколько же серьёзно он влип, если даже думать забыл об инстаграме…       А ведь маме тоже неплохо было бы позвонить. И другу Диме написать, что Антон так-то доехал и не помер нигде по дороге даже.       Но вот проблема: если он хочет интернет-соединение, ему надо идти к соседям, искать Лизу и просить у неё пароль, чтобы сидеть у них в саду и разгребать всё, что надо. Этого делать не хочется, желание встретиться с соседями так и не появилось — ха, как будто бы могло! — так что решать проблему придётся как-то иначе.       И Антон решает её радикально. Под лозунгом «Это проблемы завтрашнего меня!» он плюёт на надобность заглянуть в рабочие чаты. Совесть аккуратно кусает пару раз за то, что маме не позвонил и Диме не написал, но прошло не так уж много времени для того, чтобы это было жизненно необходимо. Ещё успеет.       С очищенной почти что содой с лимоном совестью Антон заваривает чай и укладывается на застеленную Арсением кровать смотреть документальный фильм про отставку членов британского парламента.       Чай заканчивается очень быстро, а фильм с каждой минутой тянется, по ощущениям, всё дольше и скучнее. Кажется, кто-то просчитался с темой под настроение…       Однако Антон не сдаётся и упорно продолжает смотреть, как на экране ноутбука серьёзный профессор в очках вещает что-то вперемешку с нарезкой кадров из парламента, пока не начинает задрёмывать, рассказ медленно становится белым шумом. Только иногда, на редких английских фразах, Антон чуть выплывает из дрёмы и слушает пару минут более внимательно, но в конце концов проваливается в тяжёлый крепкий сон. Ему ничего не снится.       Просыпается он долго, плавая в том самом пограничном состоянии, когда ты ещё не проснулся окончательно, но вроде как уже не спишь и снова провалиться в более крепкий сон не получается. Антон лежит, ощущая будто бы всем телом приятное тепло шерстяного пледа, а голова пустая-пустая. Он не сразу начинает думать и не сразу замечает, что сполз сильно ниже по подушке и ноутбука рядом нет. Солнце всё ещё дневное, жёлтое, лишь с лёгким намёком на апероль, но небо уже такое же прозрачно-чистое, как бокал, в который апероль нальют. Ощущение времени и пространства поначалу отсутствует совсем, вокруг словно вакуум.       Далеко не сразу Антон слышит и осознаёт, что в доме он не один. Кроме уже ставшего привычным, вернувшись воспоминанием из детства, гудения старого советского холодильника слышен изредка тихий скрип половиц, шуршание и, кажется, даже звук ножа, когда он опускается на нарезочную доску.       Чем дольше Антон прислушивается, тем больше может расслышать. Совсем отчётливым вдруг становится совершенно фальшивое напевание, слов не разобрать, но мелодию вполне можно опознать, если напрячь мозги. Хотя напрягать их не хочется, кажется, если подумаешь что-то сложное, они растают, как оставленное на столе желе: сначала оплывут, а потом растекутся большой красной лужей ровно внутри голубой каёмочки по краю плоской десертной тарелки.       Антон не волнуется, не тревожится и не напрягается. Он уже на подсознании уверен, кого найдёт на кухне. Вставать, правда, не собирается. Лежится очень хорошо, он так и не шевелился с того момента, как проснулся.       Звуки на кухне продолжаются, пару раз слышится открывание дверцы холодильника, ещё пару — выдвигание ящиков. А потом всё замолкает буквально на секунду, и скрип половиц направляется в сторону веранды.       Арсений заглядывает аккуратно, но немного смешно: выглядывая из-за угла и вглядываясь через ребристое стекло неплотно закрытой двери, морщится, пытаясь, видимо, лучше рассмотреть. Успехом это не увенчивается, так что он приоткрывает дверь, просовывая только голову, и заглядывает всё так же из-за угла. Антон смотрит на него только одним глазом, который открыл, услышав шаги.       — Я сделал бутерброды, — шёпотом сообщает Арс, — пойдём на озеро?       — Да, — тоже шёпотом отвечает Антон и зевает. Ему всё ещё очень хочется пять дополнительных минут, но Арсений, пускай и случайно, рушит своим вопросом идиллическое состояние полуэкстаза. Магия пропадает, возвращается время, реальность снова возникает вокруг. Не без удовольствия Антон потягивается, всё ещё лёжа, а потом скукоживается под пледом, укрываясь с головой. Тепло, очень хорошо, делать не хочется ни-че-го.       — В общем, вставай и приходи смотреть на бутерброды, пока я их не завернул. Надо будет ещё термос залить и вещи собрать, — опять шёпотом говорит Арсений. Антон утвердительно отвечает ему из-под пледа, но переворачивается на другой бок и продолжает лежать.       Когда Антон всё же появляется на кухне, Арсений уже ставит чайник на плиту. На столе в плоской тарелке лежат бутерброды.       — Это с чем? — спрашивает Антон, с подозрением косясь на бутерброды, — Не помню, чтобы мы такое покупали. То есть только сыр помню.       — Я был в общине, переделал все дела, и захватил солонины кусок. Из оленя. Не сырая, конечно, но сырое мясо в следующий раз, — и улыбается ехидно.       — Дурак! — беззлобно отвечает Антон и тоже улыбается. А потом уходит за термосом и рюкзаком.       Пока Арсений заваривает и заливает чай, Антон складывает в рюкзак плед и полотенце. Подумав, кидает ещё свитер для себя, потому что более чем уверен, что замёрзнет как собака, как только вылезет из воды. Впрочем, как и всегда. Иногда даже без воды.       Подумав ещё немного, Антон приходит с открытым рюкзаком на кухню, где ставит его на стул около стены. Арсений как раз закручивает крышку термоса и передаёт его Антону, чтобы тот убрал термос в рюкзак.       — По-моему, на нём сверху должна быть ещё одна крышка, в которую можно налить чай..? — не совсем уверенно спрашивает Арс, — Или нет?       — Должна быть, но я её давно где-то посеял. У меня есть несколько пластиковых маленьких чашек, так что всё ок, есть чем заменить.       Арсений в ответ только кивает. Чуть позже Антон, сам не зная зачем, предпринимает ещё одну попытку завязать разговор:       — Слышал, ты напевал, пока готовил, но слов разобрать не смог. Что это было?       — Вивальди, ария из первого акта «Неистового Роланда», — достаточно сухо отвечает Арсений, и добавляет, — про клятву в вечной любви.       — Оу…       Несмотря на утреннюю приятную беседу, сейчас никто из них диалог поддерживать не стремится. Они молча заворачивают бутерброды и убирают в рюкзак. В воздухе повисает лёгким шлейфом некоторая недосказанность. Что-то происходит, действительно происходит, но ни один, ни другой не могут понять, что конкретно. Антона это смущает. Арсения скорее… пугает.       Они оба и хотят, может быть, продолжить разговор спокойнее и легче, но чего-то так сильно не хватает… Шутки ли, осознания ли или чего-то ещё.       — Трусы на смену взял, чтобы в мокрых не ходить? — спрашивает Арсений перед самым выходом.       Взрослому мужику, вообще-то, такие странные вопросы обычно не задают, сам разберётся, ходить ему в мокрых трусах или без них вообще. Но Арс всё равно спрашивает почему-то, делая это даже быстрее, чем успевает подумать.       Лицо у Антона, по ощущениям, светлеет и мрачнеет одновременно.       — А я-то думал, чего я мог забыть!       И уходит за трусами. Арсений провожает его с совершенно глупым видом, не особо понимая, ирония это была, сарказм или абсолютно честное заявление.       Когда они выходят, — позже, чем хотелось бы, — солнце начинает садиться. До темноты ещё далеко, небо пока не стало даже чуточку окрашиваться в цвет морошковой настойки.       — У нас есть несколько вариантов, — начинает Арсений, закрывая за собой калитку, — мы можем идти пешком долго и мучительно, причём туда и обратно. Можно опять использовать меня в качестве транспортного средства и сильно уменьшить время, потраченное на дорогу. А можем скомбинировать эти варианты.       — Ты очевидно намекаешь мне на третий, — усмехается Антон, — но вообще, мы ведь это не обсуждали, тебе-волку нормально кого-то на спине возить? Не тяжело?       — Совсем нет. Ты себя по сравнению с волколаком представляешь? Ты ведь спал у меня на спине полностью выпрямившись, а ты под два метра ростом…       — Сто девяносто семь сантиметров, — перебивает и уточняет Антон.       — Ну вот. Так что не волнуйся, — подытоживает Арс.       — Значит, — очень хитро улыбается Антон, — ты скорее не как оборотень, а как Серый Волк из сказок?       — Ну да… И Иванушкой-дурачком я, видимо, тоже успел обзавестись.       Антон фыркает и пихает Арсения в плечо. Разговор, наконец, завязывается.       Они опять идут рядом по обе стороны узкой лесной тропинки, почти касаясь плечами друг друга, и Антон испытывает нечто сходное с дежавю. Он точно помнит, что такое уже было, они шли к шаманке или от неё, Арсений рассказывал про руны, солнце ещё не садилось, но было почти на грани.       В какой-то момент Антон инициирует разговор на ментальном, желая потренироваться. В отличие от Арсения, он местами сильно подтормаживает, но общая обстановка настолько комфортная и приятная, что он полностью расслаблен и совсем-совсем не отвлекается.       Настроение становится не просто хорошим, оно какое-то по-особенному эйфорически приподнятое. Погода на улице хорошая, на небе ни облачка, под ногами зелёный мох, а вокруг уже не бор, а суборь. Антону это всё нравится. Ему нравится лес, нравится слышать скрип высоких стволов сосен на ветру, нравится особый запах, не только хвойный — запах коры, сухого мха, листьев. Ему нравится этот вечер: нагретый за день воздух, мягкий солнечный свет. Ему нравится их с Арсом план, нравится представлять себе маленькое лесное озеро с мелким тёмным песком у берега и неприятным слоем ила на дне, если зайти подальше. И Арсений ему тоже нравится. Очень сильно.       Когда они решают, что пора ускориться, и Арс оборачивается, Антон уже со знанием дела «профессионально» забирается волку на спину. Не то чтобы очень грациозно, но гораздо быстрее, чем раньше. Третий раз как-никак!       Волк бежит ровно, кажется, сам очень довольный своим положением везущего, и день начинает нравиться Антону ещё больше.       Дорога до озера суммарно занимает достаточно много времени, но это совсем не ощущается. Летний день долог, лес тих. Умиротворяюще. Спокойно. Как будто бы больше ничего плохого не случится никогда.       Волк резко останавливается, буквально стряхивает не понимающего ничего Антона с себя, вертит мордой игриво, бьёт себя хвостом по бокам непроизвольно. А потом вдруг тыкается своим огромным, мокрым, холодным носом Антону в лоб.       Он не говорит ничего ментально, так что Антон в этот момент воспринимает его скорее как иную сущность. Не животное, конечно, но точно не человека-Арсения.       Волк чуть пробегает вперёд, оборачивается на Антона, машет хвостом. Зовёт за собой невербально. Антон повинуется, поднимает с земли рюкзак, закидывает на плечо и идёт за волком вслед. Под ногами всё такой же мягкий зелёный мох, но постепенно его становится меньше, а сосновых иголок, покрывающих пространство сухой твёрдой земли, наоборот больше. Лиственные деревья отступают, остаются только сосны, но и они медленно редеют, открывая всё больше и больше пространства.       Наконец, Антон видит его. Озеро.       Больше, чем он представлял, но почти что идеально круглое. Вода искрится в лучах заходящего солнца яркими бликами. Высокие тонкие сосны обрамляют ресницами берег, мокрым глазом озеро смотрит в оранжевеющее небо.       Удивительно тихим, словно ненастоящим, кажется Антону всё здесь. Не плещется вода, не скрипят на ветру сосны, не летают над озером стрекозы.       Волк медленно пробегает вдоль берега, останавливаясь у ствола поваленного ветром дерева, где садится, зевает широко, и ждёт Антона, пока тот дойдёт.       Арсений так и не оборачивается обратно, и почему-то Антону начинает казаться, что тот собирается волком нырять в озеро. Но нет, как только Антон подходит ближе, волк встаёт и оборачивается человеком.       — И что это было? — улыбаясь спрашивает Антон, скидывая рюкзак на землю, под поваленную сосну, — Игнорировал меня ментально!       — Ничего такого, только животный инстинкт!       — Инстинкт сделать что? Ты знаешь, что инстинкт это совокупность сложных наследственно обусловленных актов поведения, характерных для особей конкретного вида при определённых условиях?       — Ой всё, — ответил ему Арсений, — я понял, ты тоже умный.       Антон показал ему язык, а потом полез в рюкзак за пледом, чтобы раскинуть его на песке поближе к воде, на пологом склоне берега. Арсений помог поправить углы пледа, достал полотенце и кинул его сверху.       — Ну что, сразу купаться? — спросил Антон, уже стягивая свитер через голову.       — Почему бы и нет.       — Тогда спорим, что я первый до того берега? — хитрый взгляд и довольная улыбка.       Реакция Арсения почему-то оказывается совсем не такой, какую Антон ждал. Вместо того, чтобы принять азартное предложение, согласиться подурачиться, Арс заметно напрягается. Он пытается говорить как обычно, но Антон слишком много на него смотрел в последние несколько дней, чтобы уловить малейшие изменения в лице.       — Верю, что ты первый, лучше не будем плавать туда обратно, — говорит достаточно твёрдо, но в лицо Антону не смотрит, смотрит словно сквозь, — тут достаточно резко становится глубоко, так что смысла далеко заходить нет.       Антону очень хочется пошутить про русалок или ещё про какую-то такую ерунду, чтобы разрядить обстановку, но язык не поворачивается. Он может лишь согласиться, сам не понимая, почему говорит это, а не то, что хочется.       Лёгкое помутнение в разговоре и настроении, однако, проходит быстро. Беседа снова выходит на что-то отвлечённое и достаточно бессмысленное. Они раздеваются, решают, что бутерброды будут есть позже, а после можно будет ещё раз поплавать и идти домой.       Вечер наступил незаметно, и небо теперь медленно меняет оттенки оранжевого, чтобы перейти в красный, потом в странный зеленоватый с каким-то фиолетово-розовым отливом, затем, непонятно почему, в голубой и, наконец, с проблёскивающими точками звёзд уйти в глубокий-синий. Антон и не заметил, как вместе с садящимся солнцем на небе приступила бледная, пока ещё еле различимая луна.       Арсений не ныряет сразу, но заходит в воду особо не церемонясь, а Антон очень долго стоит по щиколотку в воде то с поднятой вверх на меняющее цвет небо головой, то смотря на Арсения, медленно отходящего глубже, пока уровень воды в озере не станет ему по плечи. Он идёт, повернувшись к Антону спиной, и Антон без зазрений совести рассматривает его — лохматые волосы на макушке, родинки буквально на всех частях тела и две аккуратные руны сбоку на пояснице, над самой резинкой трусов.       Антон издалека не может рассмотреть их, но даже если бы и мог, он не разбирается в рунах. Единственное, что он решает для себя, что это красиво. Именно красиво. Рисунок рун тонкий, но цвет их такой естественный, словно это родимое пятно необычной формы, даже представить сложно, что они могут светиться ярким голубым светом. Руны выглядят эстетично, особенно на пояснице. Антону хочется провести по ним самыми кончиками пальцев — интересно, на ощупь они как-то отличаются от остальной кожи?       С некоторой лёгкой грустью он думает о том, что иметь руны на заднице вообще не круто. С одной стороны, если он вернётся в город, то руны под трусами никто не увидит, что определённо плюс, так как объяснять их наличие с надеждой, что слушатель не вызовет скорую психиатрическую, не самая хорошая идея. С другой стороны, иметь руны, но не иметь возможности хотя бы просто посмотреть на них для удовлетворения собственного интереса, реально отстойно. Антон уже пытался извернуться так, чтобы увидеть хоть краешек рисунка, но с каким бы усердием он ни выгибался и ни лапал себя за задницу, ни к какому удовлетворительному результату это так и не привело. Наличие зеркала в полный рост сильно облегчило бы задачу, но зеркало в избе было всего одно, и в него лица-то было не увидать, чего уж говорить о других частях тела.       Сначала кажущаяся с непривычки прохладной, вода на самом деле удивительно тёплая, даже не верится, что она могла так нагреться за прошедший день, который был не таким уж жарким. Хочется сесть в неё по шею и болтаться на мелководье у самого берега, слушая появившиеся словно из ниоткуда лесные звуки.       Антон всё равно заходит достаточно долго, подавляя в себе сильное желание вопить о том, что холодно, хотя это и не правда.       Арсений ждёт его молча, не торопит никак, болтается себе в воде на одном месте и всё.       Они смотрят друг на друга открыто, не говорят ничего, и Антон не замечает за собой удивительно расслабленной непроизвольной улыбки, зато видит зеркально отображённую улыбку на Арсении. Всё складывается уж слишком легко, но кто они такие, чтобы думать об этом сейчас.       Дойдя до Арсения, Антон первым делом жалуется, что вода, вообще-то, холодная, а потом кладёт ему на щеку мокрую ладонь и аккуратно целует.       Ничего не происходит: мир не рушится и не строится заново, не появляется из ниоткуда оркестр, играющий туш, а облака не складываются в рисунок сердца. Но что-то словно спадает с плеч, на душе становится ещё легче, спокойнее.       Арсений опускает обе руки Антону на талию, слегка давит, намекая встать чуть ближе. Ощущения странные и приятные, ладони теплее воды и контраст получается хотя и не радикальный, но необычный.       Они целуются медленно, очень-очень плавно и так клишированно романтично в лучах заходящего солнца, стоя почти голые в воде, уйдя туда, где совершенно нет людей. Для Антона это что-то сродни ситуации из дурацкого сопливого фильма или очередного сериала от Нетфликс, который вроде и новый, а вроде всё такая же ерунда.       Руки спускаются ниже. Арсений останавливается над резинкой чужих трусов и мягко водит раскрытыми ладонями по пояснице, ожидая реакции.       Смотреть ему в глаза невыносимо. О, это плавленое бесстыдство, вкус которого не омрачён наличием корочки пошлости! И Антон снова тянется целовать. Целовать-целовать-целовать, ц е л о в а т ь — пока в голове не появится мысль, что это уже перебор, что это уже даже ненормально.       Они вылезают из воды втрое быстрее, чем заходили. На расстеленный плед приземляются прямо так, не вытираясь, и в мокрых трусах.       Целуются снова, целуются ещё. Антон нависает сверху, Арсений закидывает руки ему на шею, приобнимая, тянет ближе, буквально укладывая на себя.       — Презерватив есть? У меня вроде был в кармане, но я не уверен, — говорит он, чуть отстраняя Антона от себя, и тут же порывается протянуть руку к своим штанам.       — Стой, Арс, стой. Не надо искать, не думаю, что я готов. То есть да, готов, но нет, не так сразу, я просто… — Антон путается в словах, ему одновременно и хочется Арсения не обидеть, хотя казалось бы, и нормально донести мысль, несмотря на то, что кровь от головы явно отлила уже куда-то не туда.       — Ну так будешь сверху, — не понимая сразу в чём проблема, отвечает ему Арс. Но доходит до него достаточно быстро, правда, не совсем то, — Или я тороплюсь, да? Прости, я могу не…       — Нет, всё хорошо! — перебивает его Антон, — Просто так сразу я не думаю, что стоит… ну… с проникновением? А как же получше узнать друг друга..? — заканчивает почти даже жалобно.       — Антон, никто не будет тебя ругать, если ты скажешь слово «секс». И если скажешь «анальный секс» тоже, — старается говорить серьёзно Арс, но не сдерживает умилённого смешка.       — Ты меня понял, не издевайся, — отвечает Антон и добавляет шёпотом на ухо, стараясь вложить в этот шёпот как можно больше пошлости пополам с нежностью, — и я всё ещё хочу тебя.       — Кажется, придётся, придумать что-то, — тоже шёпотом отвечает ему Арсений, — Не знаешь, что можно с этим сделать?       — Можно сделать, например, минет, — говорит игриво, — не хочешь случайно?       — Значит, ты и таким бываешь, да? — чуть усмехается Арс, — Даже не знаю, как смогу отказать такой просьбе.       — Не сможешь, — говорит Антон, наклоняясь ближе к чужому уху и аккуратно прикусывая мочку, совсем чуть-чуть, чтобы оценить реакцию. И реакция ему нравится крайне, настолько, что он позволяет себе медленно и очень мокро провести языком по всей ушной раковине. Идеальность момента чутка портит то, что чужие короткие волосы лезут в рот, но тут можно и потерпеть. Наклоняясь ещё ближе, хотя казалось, больше некуда, Антон произносит почти неслышно:       — Ни разу у меня ещё так не было, веришь, нет? Может быть, это звучит глупо, но я ни с кем так быстро не сходился, а тебе я будто бы с самого начала доверяю интуитивно, как будто бы так было надо.       Арсений ничего не отвечает, запуская пальцы в его волосы и мягко почёсывая пониже затылка, оставляет несколько смазанных поцелуев на виске; руки Антона шарят по его телу беспорядочно, и ему хочется всего этого больше: больше касаний, больше ощущений, больше тепла чужого тела.       Пожалуй, он тоже никогда и ни с кем так не сходился, пусть это звучит глупо, пусть звучит идеализированно, что угодно. Но отпустить Антона сейчас, отпустить его когда-нибудь, кажется чем-то равным смерти. В моменте он чувствует, что потеряв, действительно готов умереть. Пирам и Фисба, Ромео и Джульетта, — плевать. Как же это бредово.       Арс понимает, что что-то не так. Знает где-то на подсознании, но не может понять, что и почему. Остановиться просто не получается, нет времени на подумать.       Больше не говорят. Они меняются местами, ложатся по длинной стороне пледа, чтобы было удобнее, и Арсений плавно перетекает ниже, ведя раскрытыми ладонями от самой груди и одним движением стягивая чужие мокрые трусы. Садится, смотря на Антона сверху вниз.       Он не рассматривает, не думает, не оценивает ничего, движения механические какие-то, словно конечности свои, но не свои одновременно.       Закидывая ногу Антона себе на плечо, Арс всё же думает, что хочет разобраться. Широким движением языка проходясь по члену, он уже не думает ничего. Лижет вокруг головки, оставляет мягкий поцелуй у самого основания, вбирает яйца в рот по очереди.       В общей почти что необычно мертвенной тишине леса вокруг Арсений наконец-то слышит чужие стоны. Он словно резко выныривает из воды, слышит теперь, как тяжело и рвано вдыхает Антон, видит, как он сжимает в пальцах загнувшийся краешек пледа, и к ладони его прилип мелкий озёрный песок. На его лицо, плечи, живот падают через кроны сосен розоватые солнечные отблески, Арс не ассоциирует это ни с чем. Вечер становится темнее, воздух — прохладнее, начиная остывать.       Свои движения, ритмичные и очень чёткие, Арсений, кажется, не осознаёт до конца всё равно. Он чувствует каждый раз, когда член погружается в глотку почти до самого конца, но словно не может этого понять. Только чувствуя во рту вкус чужой спермы, Арсений понимает, что всё это время дрочил себе.       Всё заканчивается слишком быстро. Происходящее кажется сном, Арс почти уверен, что видит себя и Антона, блаженно прикрывшего глаза, со стороны.       Он встаёт максимально плавно для человека, просидевшего какое-то время согнувшись, и отходит прополоскать рот водой из озера. А вернувшись ложится к Антону, укладывая голову на плечо, и тот обнимает его одной рукой.       Ощущение реальности не наступает. Это пугает, вводит почти что в состояние паники. Что-то случилось, совершилось, произошло, а они даже не заметили.       Антон поворачивает голову к Арсению, целует мягко в лоб, чуть сдвинув чёлку другой рукой. Он, наверное, не чувствует ничего. Он в этих местах чужой, магия ему, выросшему далеко от леса, чужда, и чужды её ощущения.       Арсению хочется срочно куда-то сбежать, он почти жалеет, что привёл Антона сюда, но с места всё равно не двигается, так и продолжая лежать.       Время движется странными кусками, Арс не осознаёт их и просто ждёт, когда наваждение пройдёт.       И оно проходит. Антон поворачивается к нему полностью, обнимает крепче, целует ещё раз, а когда он начинает говорить, Арсений успокаивается полностью. Смысл слов доходит до него долго, но впрочем, он не так и важен, главное, чтобы Антон не переставал говорить.       Он и не перестаёт, оказываясь после секса не менее болтливым, чем до. Благодарит, как бы странно это ни звучало, делится тем, что начинает мёрзнуть, и что комары кусаются, тянется к рюкзаку за бутербродами, поручает Арсу налить чай.       Антон сидит на пледе по турецки, натянув через голову свитер, но даже не пытаясь искать штаны, в одной руке держит бутерброд, в другой чай, на который усиленно дует, потому что уж больно горячо. Арсений смотрит на него, смешного такого, настоящего, и выдыхает наконец. Они вспоминают, о чём говорили до, и продолжают развивать тему.       Только после, уже одеваясь стоя рядом с пледом, когда Антон зачем-то отворачивается и наклоняется, Арсений замечает бледное, уже почти потухшее свечение чужих рун.