Чужак

      Прогулявшись по лесу, отмахиваясь от комаров больше, чем разговаривая, и вернувшись в избу позднее, чем они думали, совсем не неожиданно приходят к соглашению, что мыться сейчас ни сил нет, ни желания. Потому что и топить надо было заранее, и воду греть, и наверняка ещё что-то сделать.       Про свечение рун Арсений Антону не говорит, но твёрдо решает для себя, что завтра же утром отправится к шаманке. Что-то здесь нечисто, а уж если это магия, никто кроме неё не сможет помочь лучше.       Рано-рано утром, на рассвете, Арсений встаёт, аккуратно выпутываясь из антоновых объятий. Веранда за ночь остыла, Арс получше укрывает Антона одеялом, поправляет ему чёлку и рукав футболки, а потом выходит. Он собирается написать записку, чтобы Антон, когда проснётся, знал, почему Арсения нет рядом. За окном только начинает светать, жители деревни не начали даже заниматься скотом.       Желая сэкономить время, Арсений не завтракает, даже чай не пьёт. Оставляет записку на столе на кухне, где её точно можно заметить сразу, и уходит.       На улице прохладно и роса холодными каплями собралась на траве, а теперь оставляет на обуви по краю над подошвой мокрый след. Арс ёжится от холода и неприятных предчувствий, всё больше и больше собирающихся где-то в груди под диафрагмой и мешающих дышать. Чем дальше он уходит, тем страннее ощущает реальность. Состояние граничит с тем, что было вчера на озере, что только дополняет картину тревожности.       Лес кажется тёмным, слишком тёмным даже для предрассветного времени, и пустым, абсолютно пустым. Ветра почти нет, но стволы высоких вековых деревьев скрипят угнетающе. Где-то вдалеке слышится протяжный кричащий голос птицы.       Арсений ускоряет шаг, отходя от деревни подальше, прежде чем оборачивается и буквально бежит к границе. А дальше река, прыжок и обратная сторона леса.       Эти земли он знает наизусть, каждое дерево, каждый куст, каждый овраг. Сейчас всё кажется ему чужим.       Он снова слышит протяжный птичий крик и поднимает голову к небу. Где-то высоко над кронами деревьев парит чернеющим пятном исполинская птица. Арсений не может разглядеть её хорошо, но он и так знает кто это. Вестник…       Арсений буквально врывается к шаманке, обернувшись человеком перед самым входом. Заваливается внутрь не стуча и не предупреждая. Шаманка, что неудивительно, не спит. Впрочем спит ли она вообще… кто знает…       — Помоги мне! — только и может выдохнуть Арсений, после чего падает на шкуру рядом с кострищем.       Шаманка вопросительно выгибает бровь и продолжает молча строгать какой-то маленький деревянный срез костяным ритуальным ножом.       — Что-то происходит, — снова говорит Арсений. Он не понимает совершенно ничего, а особенно почему шаманка так безучастна. Всю его жизнь она была своего рода проводником в нормальную жизнь, обучала его, прикрывала от клана, когда было нужно, а сейчас на лице её не отразилось даже тени заинтересованности. Тогда Арс продолжил:       — Я чувствую, это что-то магическое, и никто кроме тебя не поможет мне с этим. Хотя бы выслушай меня!       Шаманка со вздохом опускает нож.       — Не думала, что ты придёшь, — какая же это ложь, Арсений уверен, она знала о его приходе ещё задолго до того, как он решился и вышел из дома. Но он не язвит и не возмущается, надеясь хоть что-то узнать.       Какое-то время они молчат, шаманка снова берётся за нож, продолжая вырезать что-то на срезе.       — Говори, зачем пришёл.       — Происходит что-то, — снова повторяет Арсений, — лес тоскует, готовится тосковать. Я слышал, как он звал меня ночью, и видел как луна отрекается от грядущего. Наши руны… светились вчера. Мои и его. Почему? Что происходит?       — Это прощание, — ровно говорит шаманка после паузы, не отрываясь от среза. У Арсения по спине бежит холод, настоящий мороз, поднимается снизу вверх, сковывая движения, мешая дышать.       — Что? — спрашивает так глупо, — Что? Какое прощание?       Шаманка вздыхает снова.       — Я не понимаю! Да объясни же мне, что происходит!       Ударяются друг о друга сухие ветви, подвешенные на круг, когда ветер проходится по ним, снова скрипят стволы деревьев.       — Ты знаешь, — начинает наконец шаманка, голос её еле слышен, музыка ветра иногда перекрывает слова, — перестать быть волколаком нельзя. Но можно… облегчить страдания. Ты не истинно обращённый, тебе этого не понять. У истинно обращённых нет рун, ты сам знаешь это. Руны не защищают их, и магия медленно убивает их, сотворяя из живого прах, — она поднимает на Арсения тяжёлый взгляд и продолжает, глядя ровно в глаза, — Чтобы заполучить руническую защиту и умерить страдания, для обряда им нужна кровь чужака.       Арсений, кажется, перестаёт дышать. Он понимает наконец. Но понимает далеко не всё. Почему лес говорит с ним, а не с Антоном, почему светились руны, почему шаманка не предупредила его раньше. Он порывается спросить, но шаманка сама начинает говорить снова.       — Я дала ему, — и Арс прекрасно понимает, кому ему, — не совсем тот отвар, про какой ты думал. Но вы сами повязали друг друга, — на лице её вдруг мелькает тень привычной Арсу саркастической улыбки, — и когда только успели.       Арсений роняет голову на руки. Как же сильно они влипли, и даже предотвратить это не могли.       — Теперь никто из вас никуда не денется, взаимная связь не даст. Ты можешь теперь лишь ждать.       — Нет! — резко перебивает её Арсений, — Что за бред, почему он? А я почему? Вместе почему? Что мне теперь с этим делать?!       — Ждать, — повторяет она, — не противься воле клана, ты ничего не сделаешь против них.       Арсению сделать хочется что-нибудь и желательно срочно. Решить, сбежать, что угодно. Но у него нет информации, а без неё не на что положиться.       — Ты никогда не говорила про этот обряд. Каков он? — Арс говорить пытается ровно, спокойно, но знает в глубине души, что шаманка считывает его как чёткие руны.       — К чему тебе тайны обряда, когда ты не будущий шаман? — задаёт она вопрос в воздух, — Кровь с привкусом чувства, особая песня. Да будет чужак возложен на краду в белых одеждах, да будет пущена кровь. Последней в костёр упадёт веточка вереска. Кровь же его и прах выдержаны будут сорок дней и будут ей рисованы руны.       Время для Арса остановилось. Он понимал каждое её слово и не понимал их одновременно. Он не мог не представлять, не мог не думать, и сердце болезненно сжалось.       — Ты видел птицу, — шаманка не спрашивала, она и так всё знала, — вестник расправил крылья, прими же участь со смиренной гордостию.       Находиться там, среди шкур, трав, символов, стало вдруг невозможно. Арсений пытался держаться, но эмоции, так редко берущие верх, оказались сильнее. Он вскочил, отшатнулся от шаманки и пошёл к выходу не оборачиваясь. Последние слова шаманки услышал до того, как вышел.       — И я расшифровала руны Антона. Он совместим почти со всеми. Его природная руна Путь, а характерная — Дом. Забавный набор, не правда ли?       Арсений уже не отвечает ей, даже не оборачивается, боясь услышать что-то ещё. Плевать ему уже на то, с кем Антон совместим и какие у него руны, они связаны. Они связаны и одному из них предстоит умереть на ритуальном костре. А значит умрёт и второй.       Обратно Арсений торопится сильнее, чем торопился к шаманке. Он ни малейшего понятия не имеет о том, как говорить обо всём с Антоном, как объяснить и что они будут делать.       Сбежать. Вот чего Арсу хочется, сбежать, позорно поджав хвост. Это глупо, это нерационально, нет идеи хуже в их случае.       Влетая домой, Арсений почти уверен в том, что будет говорить. Видя Антона на кухне, стоящего прислонившись к столешнице и скрестившего руки на груди, бесконечно вертящего в пальцах записку, с совершенно потерянным и мрачным лицом, он теряет все слова, которые успел приготовить. А виноватым себя начинает чувствовать даже до того, как Антон открывает рот.       Он на Арсения не кричит, конечно нет, но по одному только блеску глаз Арс считывает, как сильно Антон хотел бы ему сейчас влепить пощёчину.       — Знаешь, как это выглядит со стороны? — бумажка выскальзывать из пальцев и падает на пол, никто не дёргается её поднять, — То, что мы потрахались и на следующее же утро ты ушёл, знаешь, как это выглядит?       Арсений понимает, насколько по-дурацки странная ситуация происходит, понимает, что облажался в такой ничтожной мелочи. Антон тоже понимает, что буквально начинает закатывать истерику с ничего, но пожалуй, пожалуй, это было для него слишком важно.       — Когда я проснулся с утра, я хотел обнять тебя и предложить вместе приготовить завтрак. А знаешь, как всё получилось? Конечно знаешь. И я ведь мог бы тебя понять, попытался бы, но ты даже не объяснил причину. «Возникло срочное дело в общине, не знаю когда вернусь»?! Серьёзно, Арс?! Я не заслуживаю хотя бы какого-то пояснения? Даже самого дурацкого? — он выдыхает тяжело, трёт лицо ладонями.       Арсению хочется его обнять, но он понимает, что сделает, возможно, только хуже. Чего ему стоило сказать, что он к шаманке. И ведь Антон действительно принял бы любую причину, совершенно любую.       Они должны были поговорить ещё вчера. Ещё когда Арсений начал понимать, что что-то меняется, но должен был предупредить, поделиться опасениями, а он предпочёл решить всё сам, как привык. Оправдаться получится только тем, что он не знал, что они теперь связаны.       Не зная, с какой стороны подойти, Арсений молчит какое-то время. Антон головы не поднимает, не смотрит на него даже. Арс решает, что правда в любом случае лучше лжи.       — Я был у шаманки, — начинает он, а Антон на это фыркает язвительно, — потому что вчера вечером заметил, когда ты одевался, что руны светятся. Так быть не должно, а ещё общий магический фон был очень нестабилен и я просто слишком сильно испугался.       Антон на Арсения так и не смотрит, но слушает. Руки опять складывает на груди, зажимаясь совершенно,       — Ты вырос в городе, для тебя магический фон непривычен, ты не замечаешь его. А я вырос здесь, это мой лес и он говорит со мной. То, что лес говорил вчера, — Арсений резко вдыхает, делает нервную паузу ненамеренно, — я не знаю, что это было, но это было ужасно. Меня так не кошмарило, наверное, никогда. Я просто испугался и поэтому сегодня, как только проснулся, пошёл пытаться выяснить хоть что-то. И выяснил.       — Если ты думаешь, что объяснение причины сейчас волшебным образом станет твоей индульгенцией передо мной, то ты ошибаешься, — всё-таки говорит хоть что-то Антон.       — Я понимаю, что виноват. Я должен был написать иначе, лучше объяснить, или даже разбудить тебя и сказать, но я просто думать не мог.       Антон снова трёт лицо руками и наконец смотрит Арсению прямо в лицо. Только сейчас Арс замечает его чуть покрасневшие глаза.       — Хорошо хоть ты понимаешь, в чём виноват, — бормочет он, — но я всё равно не прощаю тебя сейчас, лучше думать надо было. Но мы про это вспомним позже, а сейчас ты расскажешь, что узнал у шаманки.       — Руны светились, потому что мы связаны.       На лице Антона отображается сразу десять разных эмоций, он вроде и не верит, вроде и не понимает, вроде рассмеяться готов, а вроде плакать хочется.       — Связаны? — переспрашивает.       — Когда шаманка поила тебя отваром, это было не то, что я думал.       — То есть тогда?..       — Нет, вчера вечером. Мы… В общем, да. Мы сами себя связали.       Антон третий раз за пять минут закрывает лицо сложенными ладонями и просто воет в них. Он не особо понимает смысл этой связи, но у Арсения настолько несчастный и потерянный вид, что он понимает — они не просто влипли, они в самой настоящей жопе.       — И для чего она дала мне эту жижу?       — Предупреждаю, всё очень плохо, — сразу говорит Арс, — клану нужна кровь чужака для обряда принятия вторичных рун истинно обращёнными. И не просто кровь. Грубо говоря, это ритуальное сожжение.       — Зачем я вообще сюда приехал?! — в глазах теперь паники больше втрое, чем там уже было.       Арсений не выдерживает, в два шага преодолевая расстояние между ними, и крепко прижимает Антона к себе. Тот не обнимает в ответ, просто стоит, разрешая обнимать себя как угодно, пытаясь уловить в этих объятиях ощущение защищённости, которое буквально преследовало его в первые дни знакомства. Арсений начинает мягко гладить его по спине, шепчет что-то успокаивающе-бессмысленное.       — Я не знаю, что нам делать, — тихо говорит Арс, — но я им тебя не отдам ни за что, ты ведь здесь, считай, случайно. Разве это повод закончить жизнь на алтаре. Но я не знаю, честно не знаю что делать. Шаманка сказала ждать своей участи, но она с самого начала не была за меня, как оказалось.       — А значение моих рун ты узнал? — спрашивает вдруг Антон, тоже очень тихо.       — Да. Путь и Дом.       — Как странно… — задумчиво произносит Антон.       — А мне нравится. У меня, знаешь, никогда не было этого ощущения «дома», а с тобой мне кажется, что я нашёл его.       Антон рвано выдыхает ему в плечо и наконец обнимает в ответ. Арсению кажется, что он может даже почувствовать, как начинают чуть дрожать чужие ладони.       — Что мы будем делать, Арс? — тихо-тихо, почти на ухо, спрашивает Антон. Он понимает, что не может чисто физически осознать всего масштаба проблемы, потому что он здесь гость, это не его родные земли и местные законы ему чужды, и от этого ощущение дичайшей паники только возрастает.       — Я не знаю, честно, — печально усмехается Арс, хотя это скорее нервное, — Мы даже уехать далеко не сможем, потому что ты привязан ко мне, а я к лесу.       — Что это за связь вообще?       — Если моя с лесом, то врождённая магическая. А если наша с тобой, то я могу только догадываться, какие у неё свойства. Связей много бывает, они все разные. Конкретно мы повязали друг друга через… секс.       — А всё, что было до? — неожиданно спрашивает Антон и вводит Арса этим вопросом в лёгкий ступор.       — Всё, что было?.. — задумчиво переспрашивает, — Я был уверен, что это другое.       — Был?       Арсений вздыхает.       — Понимаешь, твоя комбинация рун, как оказалось, подходит почти всем. Ты можешь быть, с рунической точки зрения, почти с кем угодно. А я не могу быть ни с кем. И когда мы познакомились, я не знал, что у тебя за руны, я подумал, что это, может быть, тот самый человек, с которым у меня получится…       — Значит это другое, не магия и не руны, — успокаивающе говорит Антон, — я буду так думать, мне так спокойнее и больше нравится.       Он отстраняется аккуратно от обнимающего его Арсения и мягко целует в краешек губ коротким почти не ощущающимся касанием.       — Но это всё не значит, что я больше на тебя не злюсь, — шепчет Антон строго.       — Не-а, ты уже не злишься, — слегка улыбается ему Арс и возвращает поцелуй в двойном количестве.       — Но мне всё ещё обидно. Или грустно. Не знаю, как это объяснить. Я был просто расстроен, а теперь, когда ты рассказал про обряд, я просто в ахере.       — Не ругайся.       — Ты думаешь, здесь подойдёт хоть какое-то цензурное слово?!       — Я не хочу думать, — очень несчастно выдаёт Арсений, — я хочу так, как было вчера, когда мы шли на озеро — расслабленно болтать обо всём, зная, что меня ждёт озеро, бутерброды, приятная компания одного конкретного человека и, возможно, секс. Больше я ничего не хочу.       — Теперь ты звучишь как я.       — Разве?       — Абсолютно.       Они одновременно тяжёло вздыхают и этот неожиданный синхрон улыбает обоих. Что ж, их в любом случае двое, они обязательно что-нибудь придумают. Но сейчас… сложно. Надо переварить всё происходящее, а голова и так на полную мощность уже работает. Так они и стоят какое-то время молча, просто обнимаясь.       — Ты знаешь, сколько у нас вообще есть времени? — спрашивает Антон, отлепляясь от Арса и усаживаясь на стул.       — Я не знаю точно, какая луна нужна им для обряда, но наверняка полная, а это ещё только дня через три. Целых три.       — Не целых, а всего, — вставляет Антон.       — Три дня, не считая сегодня. Поэтому сегодня я предлагаю провести остаток дня так, как будто бы вообще ничего не происходит. А завтра начать думать. Схожу к шаманке ещё раз, вдруг узнаю ещё что.       — Ты же понимаешь, что не думать вообще не получится?       Арсений опять вздыхает, трёт пальцами переносицу и кивает.       — Да, но можно попытаться. Мы знаем не так много и до завтра всё равно ничего не узнаем, надо постараться выдохнуть и свыкнуться с происходящим, — он делает паузу, не уверенный в том, стоит ли продолжить говорить, — ты вчера, кажется, предлагал документальный фильм? Давай посмотрим.       — Да, хорошо, — неожиданно легко соглашается Антон, — только давай ещё чая выпьем сначала. Ты поставь чайник, я пока пойду выберу и включу. Тебе же не принципиально, какой фильм?       — Выбери какой захочешь.       Они дают себе пять минут друг без друга, но в голове от этого ничего не меняется. Антон, на самом деле, принял всё достаточно спокойно, прекрасно понимая то, что он не может оценивать решения клана, менталитет-то другой. Зато Арсений, прекрасно осознавая что и как сейчас происходит, именно что нуждался в этих минутах, чтобы решить — Антону нужно рассказать как можно больше. Но не сейчас. Завтра. Завтра, когда они будут думать и решать уже намеренно.       Закипевший чайник Арс снимает с плиты и переставляет на круглую вязаную подставку под горячее. Антона он мог бы просто позвать, но это как-то даже неинтересно, поэтому Арсений идёт за ним на веранду. Половицы тихонько скрипят под его ногами.       Антон, согнувшись креветкой, усиленно листает папку с фильмами. Он чуть отвёрнут от двери, и лица его не видно. Арсений подходит к кровати и садится рядом с Антоном, кладя голову ему на плечо. Никакой реакции на это не следует. Тогда Арсений мягко целует в шею с задней стороны ровно над воротом свитера. И вот на это Антон реагирует почти даже бурно. Чуть разворачивается к Арсу, грозит пальцем в шутку:       — А вот так ты больше не делай!       — Тогда я буду делать так, — и проводит носом по коже шеи снизу вверх и за ухо. Он почти успевает повторить это же движение самым кончиком языка, но Антон отстраняет его от себя.       — Я думал, мы планируем пить чай и смотреть фильм, а не трахаться.       — Одно другому не мешает. И вообще, когда тебе фильм мешал сексом заниматься?       — Примерно всегда?.. — пожимает плечами Антон и спускает ноутбук на пол.       — Ну да, ты вполне выглядишь как человек, который может перестать трахаться, потому что по телеку начался фильм про морских черепах.       — Смейся сколько угодно, но если бы у меня был фильм про морских черепах вчера вечером, то я бы точно выбрал его!       — Дурак, — фыркает смешливо Арсений и легонько тыкает Антона пальцем в кончик носа. А потом, пользуясь его замешательством, валит на кровать и нависает сверху. Но вместо поцелуя, которого так ожидает Антон, Арс просто укладывается на него, кладя подбородок на сложенные на чужой груди руки, и смотрит вроде как снизу вверх, хотя они почти на одном уровне. Антон приобнимает его.       — Откуда ты знаешь, мешают ли фильмы трахаться, а? Неужели у вас в общине есть спутниковое тв?       — Не надо думать, что я настолько далёк от цивилизации, — недовольно, но очень смешно на вид, морщит нос Арсений, — в библиотеке, куда я ходил, стоял телевизор. Старый, но он работал почти всегда. Я не особо смотрел, не сказал бы, что было интересно.       — Ты просто не знаешь, насколько сфера кино огромна, сколько есть совершенно разных вещей. Черт возьми, сколько культовых фильмов ты не видел, Арс! Я бы очень хотел показать их тебе.       — Не уверен, что мне это подходит — со скепсисом отвечает Арс, — я лучше почитаю. Можешь поделиться со мной своими любимыми книгами.       — А мне почему-то кажется, что тебе понравится, — Антон не спорит, но внутренне он в своей правоте уверен абсолютно. Арсений ведь такой… даже не подберёшь какой. Удивительный человек, удивительный и сложный.       Не думать о том, какую проблему им нужно решить, невозможно, но Антон старается абстрагироваться по максимуму. Он пытается думать о том, как могли бы сложиться их отношения. Не романтические, а межличностные, в более широком смысле. Но даже они были бы достаточно безнадёжны — Антон не может бросить всё, что у него есть: свою жизнь в городе, работу… Он не сможет остаться, а Арс не сможет уехать. Безвыходная ситуация, совершенно точно обречённая на провал. Да даже если они что-то решат, смогут ли они…       — Ты загружаешься, — тихонько говорит Арсений, смотря на Антона.       — Да нет, я просто…       — Не спорь, я же вижу, у тебя очень несчастное выражение лица, — и вздыхает тяжело.       Антон пытается отшутиться, но получается туго. В конце концов Арс прав — он действительно загрузился. Его можно понять, это скорее Арс реагирует необычно, пытаясь на полдня забыть полностью обо всём, что находится снаружи маленького домика на окраине леса. Наверняка, даже почти точно, он тоже думает, но умеет не показать этого так тонко, что уличить его невозможно. Или, может, Антон недостаточно пристально смотрел. Слишком устал, чтобы увидеть что-то кроме обворожительной улыбки и невообразимо синих глаз.       Ресурса не хватает ни на какой выплеск эмоций, но состояние напряжения как будто бы не отпускает ни на минуту. Даже когда Антону кажется, что он расслаблен полностью, не проходит и тридцати секунд, как он уже понимает, что это ощущение мнимое.       Сколько же всего хочется Арсению сказать, и как же мало для этого в голове находится слов. Антону кажется, что это всё из-за ситуации. Будь всё спокойнее, легче бы шло это дурацкое принятие, осознать которое сейчас даже времени не было. Он бы хотел, действительно хотел бы, больше времени. Больше времени, чтобы узнать, чтобы осознать, принять, прочувствовать. В каком-то смысле чувства кажутся ему вынужденными. Как будто бы на чувства можно влиять…       Он бы хотел встретить Арсения иначе. На какой-нибудь выставке в Эрарте или в кафе, сидящего за соседним столиком, или даже заметить его издалека в зоопарке. Чтобы потом случайно познакомиться. А потом найти общий язык и попробовать, как нормальные люди.       Видя, что Антон всё ещё где-то очень далеко, Арс решает, что документальный фильм можно и отложить ненадолго. И лезет Антону под свитер руками.       — Чёрт, Арс, руки холоднющие! — сразу же начинает возмущаться Антон. Буквально ледяные ладони ощущаются отрезвляюще.       — Вот и погрею сейчас, — ведёт ладонями вверх по мягким бокам, пока не доходит до того же места, где до этого складывал руки, чтобы положить подбородок. Только теперь на ощупь вместо шерсти колючего свитера — кожа.       — Ну, Арс, реально холодные руки, вынимай!       Вместо того, чтобы вытащить руки, Арсений залезает ему под свитер ещё и головой. Немного путается, потому что свитер задирается, и выдаёт с явной улыбкой в голосе:       — В следующий раз надевай свитер на размер больше!       А потом достигает, очевидно, того положения, которого предполагал достичь, и широко лижет расслабленным языком вокруг соска.       Антон бы с радостью оттащил его от себя буквально за волосы, если бы ему не мешал собственный свитер и приятность ощущений пополам с необычностью. Это по меньшей мере странно, потому что совершенно непривычно.       Арсений прерываться явно не собирается, ведя широкую влажную дорожку всё дальше от соска, останавливаясь ненадолго между грудей, не прерывая касания и ощущая языком чужое участившееся сердцебиение. Занимательно…       Дойдя до второго соска, опять обходит его, уходя языком ниже под грудь, где прерывает касание и, подумав мгновение, оставляет засос. Небольшой и неяркий совершенно, но душа как-то до ужаса по-садистски радуется.       — Ты че это там делаешь? Арс? — спрашивает Антон и тормошит Арсения за плечо.       — Ну а ты как думаешь, че я делаю? — недовольно отвечает Арс и слегка кусает за сосок. Ну, так, для профилактики, чтобы не возмущался. Вместо того, чтобы ойкнуть, Антон выдаёт какой-то неожиданно подозрительный звук. Что-то около мычания на выдохе. Тем более занимательно.       Арсений аж выпутывается из-под свитера, чтобы прокомментировать смотря глаза в глаза.       — Даже так… — тянет он слегка повышая интонацию. Это не вопрос, только крайняя заинтересованность лезет через слова.       Антон ответом его не удостаивает, закатывает глаза и недовольно поджимает губы, но приобнимать Арсения не перестаёт. На самом деле, он вообще не недоволен, но вот реакция Арса… смущает, что ли… Слишком много внимания уделяется такой незначительной по мнению Антона детали. Так-то говорить о сексе ему окей, думать окей, шептать кому-то на ухо пошлости или смотреть порно — окей, но вот понимать или узнавать о себе хоть что-то околосексуальное… Нет уж, увольте, что угодно, но не это.       — Снимай давай, — говорит Арсений, садясь, и тянет свитер Антона вверх за нижний край. Антон тоже садится, насколько получается с сидящим на нём сверху Арсением, и поднимает руки, позволяя стянуть с себя свитер.       Жестом Арс укладывает его обратно и наклоняется снова пройтись языком вокруг соска. Ему нравится реакция. И нравится просто безумно, такого Антона — как будто бы не понимающего даже, какую реакцию его собственное тело может выдать в следующий момент — он ещё не видел.       Одну ладонь Антон всё же кладёт Арсению на затылок, порывается то ли отодвинуть его, то ли наоборот не дать отстраниться. Там, где Арс проводил языком до, влажные дорожки начинают подсыхать, воздух будто холодит, а там, где ведёт сейчас, касания кажутся горячими. Контрастность дополняют ещё и прикосновения, Арс то ведёт медленно, аккуратно, буквально гладит его везде, куда только может дотянуться, то сжимает резко, словно неосознанно.       Притягивая Арсения к себе, чтобы поцеловать, Антон уже не думает про обряды, лес, похерившиеся исследования. Он всё равно будет загружаться потом, просто не умеет иначе, но сейчас, держа Арсово лицо обеими ладонями, он не думает, мозг работает на уровне примитивных ощущений. Чужие губы тёплые, чуть сухие, и вроде не поймёшь уже, где свои начинаются. Язык во рту — не свой— в кои-то веки его не напрягает, что необычно, непривычно, хорошо. До состояния, когда слюна течёт по подбородку, по ощущениям, всего шаг, но они словно топчутся на одном месте, начиная снова, и снова, и снова. Арс слегка кусает его за нижнюю губу и прерывает этот странный круг. Они отстраняются друг от друга, смотря в глаза.       Антон понимает, насколько же сильно его штормит, шатает невообразимо. Они меняются местами, и Антон снова приникает к чужим губам. Но прикосновение, с его же собственной инициативы, становится мягче, становится более плавным, аккуратным. Арсений спускает руки ему на поясницу, поддевает пальцами резинку штанов, проводит чуть в стороны. Руки непроизвольно сжимаются на чужих боках. Он уже делал так, когда они были на озере, жест кажется таким неосознанно намекающим.       Оторвавшись от губ, Антон целует в их уголок; поднимается выше почти что прозрачными, неощутимыми касаниями, оставляет мягкие поцелуи на скуле, Арсений прикрывает глаза. Несколько поцелуев остаётся почти что под самым глазом, а потом, в приливе какой-то неосознанной нежности, Антон аккуратно прикасается к закрытому веку, чувствует губами тонкую нежную кожу и жестковатые волоски ресниц. Мимолетное действие кажется ему долгим, он чувствует его целиком, от самого начала и до самого конца. А мягкие поцелуи переползают всё выше, несколько оседает около брови, переходя на лоб. Арсений чуть расслабляет руки.       Антон не замечает тот момент, когда по его переносице скатывается слеза.       — Антон, Антон, всё хорошо? — Арс реагирует моментально, даже до чужого осознания. Смотрит взволнованно, начинает успокаивающе гладить по спине.       Антон сам не знает, почему так. Слишком много эмоций, наверное. Он ведь ждал этот момент нервного срыва, когда состояние дойдёт до апогея и выльется буквально в истерику. Только вот этого не происходило так долго, что сейчас, когда должен произойти эмоциональный сброс через слёзы, он почти не чувствует облегчения. Непонимание, страх, беспомощность, но никак не облегчение. Ещё одна слеза скатывается по щеке и он поджимает губы, прикусывая нижнюю до болевых ощущений. Кто вообще будет рыдать в тридцать лет… Дурацкие стереотипы…       Арсений укладывает его головой себе на грудь, переходит успокаивающими поглаживаниями на плечи, шепчет что-то бессмысленное и спокойное. Наверняка он в растерянности, не понимает причину такой резкой перемены, но всё равно старается не показать этого.       — Всё будет хорошо, — тихонько шепчет он в который раз подряд, как мантру, и прижимает Антона к себе. Сколько же в этом жесте обречённой нежности.       Через какое-то время Антон садится, упирается Арсу в грудь рукой, сам не понимает, почему ему так хочется объясниться именно сейчас.       — Наверное, я… ну… — голос не слушается, Антон воспринимает его как чужой, идущий откуда-то изнутри, но одновременно извне, — перенервничал. Слишком много всего. Устал и…       Арсений мягким, но настойчивым движением укладывает его обратно.       — Всё хорошо, я понимаю, — говорит он, хотя и уверен почти на все сто, что ничего-то он не понимает на самом деле, — слишком много всего на тебя свалилось, ты не мог знать.       — Плакать… — опять пытается начать Антон, приподнимая голову, чтобы заглянуть Арсу в глаза, но тот перемещает одну ладонь ему на заднюю часть шеи, продолжая ненавязчиво, но крепко контролировать движения.       — Плакать нужно, — достаточно твёрдо и уверенно, но всё ещё тихо говорит Арсений, — поплачешь и станет легче, не ограничивай себя. Я рядом, всё хорошо.       Легче от этого, конечно, не становится. Спокойнее немного, но всё ещё будто недостаточно. Арсений не говорит больше ничего, продолжает ненавязчивые и успокаивающие движения, прервавшись только раз, чтобы вытянуть из-под них край одеяла и укрыть им Антона, насколько получится.       Резкая перемена Антона пугает. Головой он, вроде, и понимает, почему оно так, но одновременно с этим хочется сидеть на полу, обняв колени, и спрашивать, пока кто-то серьёзный, разбирающийся в жизни, не ответит почему, ну почему всё так…       Сколько проходит времени они оба не знают и даже не думают, ощущение реальности происходящего никуда не девается, но лежать вместе именно сейчас, именно в такой позе и именно при таких обстоятельствах хочется ещё пару часов. Дорожки от слёз на щеках успевают высохнуть, а небо за окном начинает бледнеть. Чайник наверняка давно остыл, и, ловя себя на этой мысли, Антон понимает наконец, что успокоился.       Лёгкое чувство стыда собирается где-то под солнечным сплетением, оседая чем-то неприятно-скользким, что никак не может провалиться ниже, но спрятаться от него с головой под одеяло не хочется. Антон вспоминает про фильм, который они хотели посмотреть, и, решив, что надо бы сказать Арсению, что он прорыдался и окончательно готов снова начать нормально функционировать, определяется с формулировкой и… засыпает. Потому что он успокоился, но состояние эмоциональной усталости никуда не делось.       Арсений то, что его используют в качестве подушки, замечает далеко не сразу, так и продолжая гладить Антона по спине. Волноваться не перестаёт, но напряжение чуть отпускает. По-дурацки как-то, на самом деле, у них всё получается.       Стараясь не разбудить Антона, Арс ложится удобнее, заодно натягивая на них чуть больше одеяла. Сам он спать не может и не собирается; раз уж есть такая возможность подумать, надо ей воспользоваться.       Плана, даже примерного, у них нет. Обрядами Арсений не то чтобы когда-то сильно интересовался, и все его знания ограничиваются тем, что ему изредка рассказывала шаманка. Да и за всю его жизнь в клане никаких обрядов, кроме брачных, лёгких защитных и посмертных, не совершалось. А теперь такое… буквально жертвоприношение, включающее в себя кровопускание и сожжение. Ещё и пить потом эту кровь с пеплом, дикость.       Хуже всего думать о том, что человека, единственного человека за все луны его жизни, который вызвал столько настоящих искренних чувств, ему придётся буквально отдать. Отдать клану, отдать тем, кто никогда не был ему близок, кто относился к нему в лучшем случае с лёгкой неприязнью.       Не очень-то много хорошего было у него в жизни до, и теперь самого большого из этого хорошего придётся лишиться. Да ни за что…       Арсений обнимает Антона чуть крепче, всё ещё стараясь не разбудить, и зарывается носом в волосы на его макушке, прикрывает глаза на минуту. Нужно успокоиться. Не думать лишнего, не нагружать себя раньше времени.       Он попытается всё-таки узнать ещё что-то у шаманки, а если не получится, будет решать по ситуации. Оставлять Антона одного немного боязно, но ему пока что ничего не грозит.