Чужак

      Мыть посуду после еды достаётся Арсению. Он возмущается и морщится от одних только мыслей о тазу с остывающей противной водой, в которой придётся купать тарелки, чашки и приборы, но сплавить мытьё не пытается, раз уж покатался, пришло время и саночки-то повозить. Антон почему-то с кухни не уходит, продолжая сидеть на стуле и задумчиво смотреть Арсу в спину, но ничего не говорит, хотя и ждёт как-будто чего-то.       — Ну чего ты хочешь? — не выдерживает Арсений, с плеском опуская чашку в таз.       — Чтобы ты объяснил мне про обращение, — сразу же отвечает тот. А казалось, что отнекиваться начнёт.       Арсений передёргивает плечами и не отвечает. Вот домоет посуду, тогда и поговорят. Антон на удивление легко считывает такой молчаливый ответ в жестах, и находиться вместе становится вдруг так спокойно и совсем больше не напрягающе.       Помытую посуду Антон аккуратно вытирает тонким хлопковым полотенцем и оставляет на столе, всё равно ещё будут есть сегодня. В том, что Арс никуда не денется, он совершенно не сомневается.       Арсений встаёт около стола, смотря сверху вниз, собираясь с мыслями. На самом деле он понятия не имеет, как учить оборачиваться. Родившись в клане и прожив всю жизнь волколаком и с волколаками, он никогда не задумывался, каково это — не уметь? Не знать, как будет ощущаться земля под лапами, как вообще чувствовать внутреннего волка. А вдруг волк Антона его не примет, и что тогда они будут делать? Объяснить, что волк на самом деле это он сам, будет ещё сложнее, ведь бороться с самим собой — самая неравная, нечестная, нелогичная схватка. Принять себя любым, почувствовать, научиться быть с собой в гармонии.       — Легко не будет, — первое, что говорит Арс после затянувшегося молчания, и тут же даёт себе за это ментальный подзатыльник. Антон, однако, реагирует спокойно и слушает внимательно, так что Арс нервно выдыхает и продолжает, — тебе придётся… нет, тебе нужно свыкнуться с мыслью, что твоя сущность как бы двойственна. У тебя два тела, два способа воспринимать мир, два вида общения и только одно сознание, объединяющее это всё.       Он прерывается на ещё один судорожный вздох, чтобы продолжить чуть менее пафосно и менее уверенно.       — Я тебя не знаю почти, мне сложно судить, но наверное тебе нужно почувствовать его где-то здесь, — Арс аккуратно, еле касаясь, кладёт ладонь Антону на грудь, упираясь кончиками пальцев в солнечное сплетение, он не кладёт руку на сердце, он кладёт на душу, — я обычно чувствую его головой. Не знаю, но ты… мне кажется…       Арсений сбивается, крутит формулировки, но они никак не складываются в слова, повисая сосульками на метафорическом карнизе, но вниз лететь не собираются, недостаточно согретые теплеющим чем-то.       — Ты прав, наверное, — спокойно отвечает Антон, чуть беспокойно заглядывает в глаза, — я скорее сердцем, чем головой, это да. Но я не совсем понимаю. Научить ведь… сложно, я думаю. Расскажи, может, про себя? Как оно у тебя?       Антон скорее мягко просит, не давит совершенно, и это Арсения успокаивает. Они могут поговорить, и это облегчает ситуацию. Его готовы слушать, что почти что самое важное. Но вот с чего начать…       Научить Антона оборачиваться ведь будет недостаточно. Они словно из разных культур, у них разные традиции, ценности. Клан наверняка захочет одинокого волколака себе, просто так не отпустит. Вместо того, чтобы, отложив ненадолго логику, взяться за пополнение стаи нестандартным способом, который никто другой не упустил бы, Арс начинает сомневаться. Ответственность, которая ляжет на него, скорее пугает, чем вдохновляет, но объяснить это он просто не сможет. Ни стае, ни Антону.       Он никогда раньше не ловил себя на мысли, что хочет сделать что-то, что не одобрит стая, совершенно осознанно. Он задумывался о правильности их поступков, задумывался часто и глубоко, но все эти мысли были как что-то неправильное и запретное, чем не только поделиться, в чём даже себе нельзя признаться. И да, Арс ошибался, ошибался мелко и ошибался крупно, лет десять назад чуть не подвергся остракизму, но всё получалось случайно, глупые стечения обстоятельств… Он знал, что отличается, и всегда пытался угодить, проявить себя если не лучше, то хотя бы не хуже других. Пытался уметь всё и знать всё. Стараться сейчас расхотелось.       Антон сидит перед ним на стуле, всё так же беспокойно смотря в глаза, как будто пытаясь разглядеть там причину Арсеньевских сомнений. И он точно не был бы сейчас жив, если бы Арсений в очередной раз неосознанно не преступил правило. Кажется, именно в тот момент, на поляне, почувствовав на долю секунды в стоящем напротив человеке что-то одухотворяюще своё, он и повернул не туда. Он бы смог убить, он уже это делал, но Антон… не понятно, что в нём было такого особенного, может Арс сам дошёл до того состояния, когда дальше уже некуда, только развернуться на сто восемьдесят и бежать что есть сил в обратном направлении.       Вести Антона к шаманке было неправильно, но Арсений просто не смог бросить его в лесу. К тому же, шаманка всегда была на его стороне, да и от клана она далека, как бы авторитетна ни была.       Арсений снова делает глубокий вдох. Надо собраться с мыслями. Или сейчас, или, может, больше никогда. Хорошо бы уметь бросаться в омут с головой, вот только Арс никогда так не умел. Он не стоял на самом краю перед прыжком часами лишь потому, что думал заранее. Кромка воды маячила перед глазами в воображении, а высокий берег не выходил из поля зрения. Снова, опять и ещё. Лишь для того, чтобы, подойдя к краю, одарить случайных зрителей или вселенную широкой улыбкой и броситься вниз почти что играючи, почти что смеясь, как будто ничего нет легче. Словно не он сомневался и взвешивал все «за» вместе со всеми «против».       Хочется начать с чистейше киношного приёма, рассказать о себе с самого рождения, как можно подробнее, включив первую неудачу, череду ошибок и как он вообще докатился до жизни такой.       Рука судорожно сжимает край столешницы, и Арсений понимает, что всё это время так и стоял, не выдохнув, задержав дыхание.       Своим понимающим молчанием Антон словно делает ещё хуже. Был бы он чуточку безразличнее или, может, чуточку более заинтересован, было бы легче. Наверное. Даже в этом Арс не уверен, он вообще ни в чём больше не уверен.       — Помнишь, я рассказывал тебе про руны? — спрашивает он слегка отвлечённо. Антон кивает, так ни слова и не произносит.       — Одна руна природная, а вторая характерная, — продолжает Арсений, проговаривает скорее для себя, чтобы заиметь время успокоиться, — четыре руны партнёров помогают построить и защитить семью. Чем выгоднее комбинация, тем выше магическая защита. У меня обе руны характерные, я…       Повисает тишина. Арсений не договаривает, но и без этого всё становится понятно — с двумя характерными рунами семью не создать. Только с человеком, имеющим две природные руны, но возможность катастрофически ничтожна. Если такой человек вообще существует.       — Поэтому тебя так волновал вопрос моих рун, — Антон не спрашивает, утверждает, а голос его почти не слышен, но потрясённо не звучит. Своими словами он, кажется, делает ещё вдвое хуже, чем было, лучше бы молчал.       — Но у тебя руны разные, — заканчивает чужую мысль Арсений и вдруг понимает, что спокоен. Тревожный, почти истерический мандраж сменился на почти полностью безразличное успокоение. Какой-то сброс до заводских настроек.       На неопределённое время оба замолкают. Арсений стоит, упорно глядя куда-то в окно совершенно пустым взглядом, а Антон сидит рядом на стуле, не поднимая головы. Информация его не шокирует, но почему-то определённо задевает. Может, он слишком эмпатичен, а может Арс просто показался ему, хотя и за такой короткий отрезок времени, душевно близким. Ему до болезненных ощущений хочется Арсения обнять, но непонятные границы дозволенного не дают даже попытаться. Антон почти полностью уверен, что его не оттолкнут, однако так и продолжает молча сидеть.       А потом Арсений начинает говорить и уже не может остановиться. Он вываливает огромное количество информации, постоянно думая о том, что Антону оно ни к чему, но перестать просто не получается физически.       Он рассказывает о детстве, о том как трудно ему было находиться в стае, когда каждый, каждый знал, что он не такой, как надо, неправильный. Как он рос и всё чаще ловил это странное неосознанное чувство инаковости. Как постоянно пытался угодить и насколько безразлично были встречены его попытки. И как сильно он из-за этого страдал, не имея ни малейшей возможности сравнить, не зная ни одного похожего случая. Ему не с кем было себя сопоставить, не на кого было ориентироваться, даже мысли не могло возникнуть о том, что не он не прав. Он не видел альтернатив, потому что не знал, что бывает иначе.       Когда он впервые сбежал, ему не было ещё десяти. Протаскавшись неделю по лесу и первый раз пройдя ночью по пустым улицам находящегося неподалёку города, пришлось-таки вернуться. Никто особо и не искал его. Побег не открыл никаких новых возможностей, не подарил новых вдохновляющих знакомств, не показал жизнь с какой-то новой, интересной стороны. Это просто был опыт.       А потом он сделал это снова. А после ещё раз. И ещё.       В шестнадцать он в первый раз пришёл в ближайшую библиотеку, чтобы почитать что-то кроме. У шаманки в лесу было несколько книг, она и научила его читать, но эти книги он читал не раз и не два.       Обилие томов в библиотеке каждый новый раз, когда он возвращался, дарило чувство удивительно лёгкой, но слегка неврозной эйфории. Словно четырёхлетний ребёнок, только научившийся читать и читающий поэтому каждую вывеску, надпись на заборе или пачке молока, он стал читать всё подряд, почти без разбора. Больше ради самого процесса и ощущений, чем ради информации. Справочники, художественная классическая литература, комиксы, руководства, сборники, журналы, даже методички, всё, что только можно было найти в скудном ассортименте небольшой провинциальной библиотеки.       Он стал только больше думать, задаваясь абстрактными вопросами, ответа на которые существовать просто не могло. Для привыкшего к тому, что у вопроса всегда есть ответ и притом только один, мозга, это было словно его вытащили, повертели в руках и засунули обратно как получится. В голове не укладывалось.       Начался период затишья. Он сбегал и возвращался, на это закрывали глаза. А потом, он даже не понял в какой момент так получилось, стая решила, что это небезопасно, что быть вхожим в общину по графику три плюс пять ненормально. И его попытались привязать. Браком. Первый раз не получился, они попытались снова, и вышло даже хуже чем в первый.       Что парадоксально, он их никогда не винил. Даже сейчас, спустя столько времени, он понимал, что не смирился, а именно никогда не видел проблемы ни в чём, кроме себя. Обе стороны были заложниками ситуации, но признать это…       Начиная говорить, Арсений был полностью уверен, что к концу совершенно позорно разрыдается, но получилось совсем не так. Он понимал, что несмотря на то, что говорил очень долго и много, по факту не рассказал почти ничего. Только верхушка айсберга, если не тонкий слой снежка на ней, а что осталось под водой, даже догадаться не получится. Антону же, с глазами на мокром месте, хватило и этого, Арсений прекрасно видел, что тот не понимает, как проявить свою реакцию. И как неосознанно он тянется, наверняка привычный тактильным методам успокоения себя и других.       Как будто бы Арсению оно нужно.       А может и нужно.       Получше рассмотрев Антона в лесу, пока тот приходил в себя после первой их встречи, Арс подумал, что неплохо было бы с ним перепихнуться. Ничего личного, только здоровый прагматизм. Такие партнёры его вполне привлекали, особенно на один раз. Не то чтобы обычно ему было из чего выбирать. В лесу особо не разбежишься. А тут такой джекпот — высокий, симпатичный, почти что даже кудрявый, как эталонный персонаж женского романа, разве что оказался Антон, а не какой-нибудь Аластóр или Эраст.       Сомнений на счёт вероятности почему-то не возникало. Даже не из-за отсутствия кольца, колец как раз было предостаточно, и уж тем более не из-за каких-то замашек. Сработал какой-то внутренний гей-радар и немножечко ориентированность только на свои желания. Солипсистическая, но такая привычная фигня.       Когда он стаскал Антона к шаманке и тем более когда тот пустил его к себе на ночь, Арсений был в полной уверенности, что они переспят и его выставят за дверь сразу же после. Вместе этого они вместе… спали. Просто спали. Антон закидывал на него ноги во сне, а Арса это ничуть не раздражало и не напрягало. Докатились, что называется! Антон уже был ему более чем приятен. Он был простым, был искренним, даже несмотря на то, что они почти не говорили. Он был настолько естественно настоящим и не похожим на других арсовых знакомых, что не проникнуться как минимум симпатией не получилось бы. Арсению хотелось это в себе давить. Слишком внезапно и слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Можно я тебя обниму? — тихонько спросил Антон. Вопрос явно дался ему с трудом непонятно почему, глаз он не поднимал до сих пор, и руки держал в замке, но всем корпусом был повернут к Арсу.       — Можно, — только и ответил он, делая шаг ближе, чтобы Антон мог не вставать, а просто уткнуться ему лицом куда-то в живот. Именно так он и сделал, обвив руками Арсения в районе талии. И носом шмыгнул. Или это показалось..?       Не обнять его в ответ Арс бы не смог. Но чувства, совершенно непонятные и смешанные, бились где-то внутри, не находя выхода. Пребывая в растерянности, он не знал, как реагировать, и поэтому перешёл неосознанно на понятный ему язык — на ментальный.       «Тише, тише, всё уже хорошо, я это давно прожил» — говорил Арс почти без пауз, лишь бы что-то говорить, а ладонью аккуратно, едва касаясь, мягко гладил по волосам. Ментальная речь успокаивала обоих, зарождавшийся нервный мандраж так и не наступил, и можно было выдохнуть спокойно. Арс всё же немного преуменьшил возможности разговоров на ментальном, когда объяснял, что это…       Никто не понимал и не задумывался, сколько прошло времени, прежде чем они отпустили друг друга.       — Прости, я иногда слишком… не знаю, — начал оправдываться Антон, но осёкся. Вот что он слишком..? Много всего, так много, что одного слова ни за что не подобрать, сколько ни ищи.       — Всё хорошо. Предлагаю больше это не обсуждать.       — Да.       Замолчали снова. Арсений продолжил стоять. Слишком близко, чтобы Антону было удобно встать со стула, но он, кажется, и не стремился.       Они, вроде бы, собирались говорить об обращении, определённо так всё и начиналось, но в какой-то момент всё пошло не так и не туда. Арсений однако об этом не жалел совершенно. Может быть, именно этого ему и не хватало такое долгое время — возможности выговориться. Пускай он и считал, что может со всем разобраться сам, и лучше уж так, чем отягощать кого-то своими проблемами, но сейчас стало легче. Даже если это ненадолго, даже если он потом пожалеет, даже если решит когда-то, что Антона лучше было бы никогда не встречать, полученное облегчение не выйдет приуменьшить.       — Теперь твоя очередь рассказывать про детство и главные провалы, — сказал Арсений, легонько толкая Антона в плечо и ожидая очередную полушутку из серии «Так вот зачем ты всё это мне рассказал!». Но в ответ получил неожиданно серьёзный взгляд и задумчивое выражение лица.       — Мне особо нечего рассказывать, — помедлив, ответил тот, — я родился в Воронеже, после школы поступил в Москву, в начале третьего курса всё бросил и переехал в Питер, начал там заново. Я в зоопарке сейчас работаю, как научный сотрудник. Но вообще я криптозоолог же, только они это не признают, говорят — несерьёзно. А жить мне на что-то же нужно… И исследования проводить.       — Так вот чего ты сюда запёрся.       — Первопричина эта, да. Но я мог выбрать вообще любую деревню в радиусе пятидесяти километров, а приехал сюда. И встретил тебя.       Они помолчали ещё, обдумывая последнее предложение, но комментариев не последовало, и Антон продолжил.       — Я животных с детства любил. Собак по большей части, но вообще любую живность. Даже коров у бабушки в деревне. Боялся страшно, я их и сейчас боюсь — один раз копытом прилетит и сразу насмерть, но любил всё равно. Не помню, в какой момент я занялся криптозоологией, но я тогда сразу понял, что вот оно, моё! К тому же область такая узкая, хотя не то чтобы новая, на самом-то деле. Люди же, проблема ещё в чём, обязательно не верят, пока не увидят тыщу и одно доказательство. А если и увидят, то первым делом скажут, что ты шарлатан и обманщик, и всё сфальсифицировано. Я верю и мне даже почти этого достаточно. Волколаки существуют, например. Перестал бы я верить, не имея подтверждения? Нет, конечно! Я и в леших верю вполне, и в мавок там, и в русалок. Ну и в общем вот.       — А почему криптозоология, если лешие, мавки и русалки? Они не животные, вообще-то.       — Не душни, ты понял, что я имею в виду.       — Но ты не прав.       — Смотри, они же не люди, значит всё подходит.       — Но и не животные же!       — Дрекавац, — Антон специально сделал страшные глаза, — по твоему кто? Его куда относить.       — Божество третьего порядка! Как лешие, как мавки, как русалки, как берегини, как волколаки в конце концов! Только дрекавацев не бывает, если что.       — А остальные все бывают?       — Ну… да. Дрекавац это же даже звучит как бред. Душа… некрещёного младенца..? Славяне язычники, а не христиане, откуда взяться крещёным или некрещёным младенцам?       — Откуда тогда поверья взялись?       — Это уже по твоей части, — пожал плечами Арс, — что там откуда взялось. Я тебе одно могу сказать, на мавок вполне похоже, но мавки это другое.       — Объяснишь подробнее?       — А чего там объяснять? Есть русалки — это незамужние девушки-утопленницы, они живут в лесных реках, озёрах и на болотах и заманивают проходящих мимо людей. Потому что у них навязчивая идея это брак. А так как они простейшая нежить, они не особо могут переключиться на что-то ещё, хотя хитрые, заразы. Но их другая нечисть не интересует, так что нам не грозит. А мавки это почти то же самое, что русалки, только дети-утопленники. Они без идей, так что в иерархии ещё ниже русалок находятся. Ещё и злые. Идёшь иногда через болото, а мавка как выскочит и пытается кусок хвоста оттяпать! И хорошо, если только одна!       — Дети-утопленники… — повторил Антон, — грустно это как-то.       — Ты не на то внимание обращаешь. Они же нежить, им всё равно уже. Некоторые из них в десять раз дольше уже мавки, чем ты живёшь.       — У волколаков, кстати, что с продолжительностью жизни? Тебе сколько сейчас?       — Да у нас ничего сверхъестественного. Мне четыреста пятьдесят девять сейчас, отцу семьсот восемьдесят скоро стукнет.       — Сколько тебе?! — чуть ли не в ужасе переспросил Антон.       — Четыреста пятьдесят девять.       — Мне тридцать, ты выглядишь не сильно старше меня, а это сколько у нас разница, получается! — не то спросил, не то просто немного ахренел от жизни Антон. Арс смерил его недоверчивым взглядом.       — Тебе не может быть тридцать. Тридцать это слишком мало. Я бы тебе на вид триста тридцать дал или около того, ну триста сорок пять максимум!       — Что здесь происходит, — провыл Антон в ладони, уронив в них лицо, — я не понимаю.       — Ну что ты тут не понимаешь?! Тебе лун сколько?       — Лун?!       Они уставились друг на друга и опять замолчали. Антон как открыл рот в недоумении, так его и не закрыл, а Арсений смотрел на него как на ребёнка пятилетнего, который не помнит месяц своего рождения и пытается угадать — «апр» ему родители уже подсказали, осталось только вспомнить название хвойного дерева, и преисполнившись познания чадо довольно выдает «Апрёлка!» Родители фейспалмят и задумываются, зачем им вообще были нужны дети, и не стоит ли этого куда-нибудь сдать. Ну хотя бы к бабушке на месяцок-другой.       — А ты в чём, скажи мне, возраст считаешь? — аккуратно спросил Арс.       — В годах.       — В чём?! — пришло и его время недоумевать.       — В годах. Григорианский календарь, туда-сюда. Один год это двенадцать месяцев. Один месяц это тридцать или тридцать один день, ещё есть один месяц с двадцатью восемью днями, в котором раз в четыре года дней становится двадцать девять. А день это, ну… сутки… двадцать четыре часа… час по шестьдесят минут, минута по шестьдесят секунд.       — Это уже можно было не объяснять, время я знаю. Но года! Почему?! Я думал, это только в классической литературе!       — Так удобнее? — пожал плечами Антон, — Я не знаю, так повелось и всё.       — Мы считаем возраст в лунах. Нам это понятно и, как ты сказал, так повелось.       — Вы… не празднуете дни рождения? — аккуратно спросил Антон.        — То, как ты себе это представляешь, явно нет. Хотя я и не знаю, как это у вас, но более чем уверен, что у нас такого нет. Мы особо-то и не празднуем ничего.       — Ужасно, — бормочет себе под нос Антон, — вы очень много теряете.       Арсений усмехается слегка и позволяет, наконец, себе расслабиться до того, что треплет Антона по волосам, устраивая ему на голове гнездо шалашника. Он моментально поднимает взгляд на Арса и, пожалуй, это можно даже считать милым — взгляд снизу вверх, чуть исподлобья. Он совсем немного удивлён, а ещё почему-то рад, и это видно, как бы Антону ни хотелось не меняться в лице. Возможно, если особо не смотреть, то и не заметно, но вот в чём дело — Арсений смотрел. Не просто смотрел — вглядывался, запоминал, любовался.       — Мне только что пришла в голову идея, — говорит Арс, — давай попробуем начать с ментальной речи, а не с обращения? Я уверен, это проще и у тебя точно получится.       — Почему нет, — соглашается Антон, — как конкретно будем пробовать начать?       — Ментальная речь это тренируемая штука, для неё тебе нужно как бы два канала: один для приёма, другой для передачи. Учитывая то, что ты ментальную речь воспринимаешь хорошо, насколько мы знаем, то канал, по которому ты принимаешь речь, у тебя работает, соответственно, хорошо. А значит нужно только открыть второй и научиться им пользоваться.       — Может проверим ещё раз, насколько я тебя понимаю ментально..? — не особо уверенно спросил Антон.       — Я могу уйти в гостиную и сказать тебе что-нибудь, а ты озвучишь это вслух. Идёт?       — Да, давай так!       Арсений с лёгким сожалением отходит на шаг назад, перед тем как развернуться и уйти совсем. В гостиной он садится на диван и некоторое время думает над тем, что бы такого ему сказать.       «Речь должна вытекать и развиваться из знания предмета. Если же оратор не изучил его, то всякое красноречие является напрасным, ребяческим усилием,» — подумав выдаёт Арсений.       — Арс! — крайне жалобно тянет Антон, — Это что? Я это не повторю!       «Это Цицерон. Трактат об оракуле. Давай повторю: речь должна вытекать и развиваться из знания предмета. Если же оратор не изучил его, то всякое красноречие является напрасным, ребяческим усилием».       — Почему ты помнишь это наизусть?!       «Потому что я много читаю, и у меня хорошая память!»       Диалог со стороны получается у них крайне смешным — Антон вслух что-то говорит, а ответов не слышно, он будто сам с собой или со своей шизой болтает. Ещё и на такую тему, что меньше чем башку с бедой и не углядишь.       — Речь должна вытекать из знания предмета? Если оратор его не изучил, то красноречие является напрасным? Я явно что-то забыл и причём много.       «Да нет, в целом верно. Смысл уж точно сохранён. Молодец!»       — Я запомнил, что это Цицерон. Почему Цицерон кстати?       — Просто пришло в голову, — говорит Арсений уже вслух, заходя обратно на кухню и пожимая плечами, — но получается у тебя отлично, даже придраться не к чему.       — Это потому, что я ничего особо и не делал, только слушал.       — Зря ты так. Я тебе честно скажу, понимать ментальную речь и не сбиваться достаточно тяжело, а у тебя ноль практики, и получается хорошо. Попробуешь ответить мне ментально?       — Мне нужно… подумать ответ..?       — Не совсем. Нужно настроиться на того, кому ты хочешь передать мысль. То есть на меня. Ты почувствуешь, отличия есть. А потом, как настроишься, проговорить ответ. Именно проговорить словами.       — Продолжим разговор про Цицерона? — спрашивает Антон.       «Почему бы и нет!» — отвечает Арсений уже ментально. В большую комнату он не уходит, садится на стул напротив и подпирает щеку рукой, заинтересованно наклоняя голову.       Антон начинает усиленно пытаться настроиться. Что он там должен почувствовать, пока что не очень понятно. Никаких изменений не происходит, и он смотрит на Арса максимально жалобно.       «Попытайся,» — только и отвечает тот.       — Почему ты, кстати, до этого ушёл, а сейчас остался? Для ментальной речи же вообще без разницы, — через какое-то время спрашивает Антон.       — Да просто. Сам не знаю, зачем так сделал, — отвечает Арсений почему-то вслух, — а теперь давай ментально.       Проходит… неопределённое количество времени. Антон молчит, Арсений его не перебивает. По лицу видно, что Шастун пытается что-то там у себя в голове изобразить, но до Арса ничего из этих попыток не доходит.       Не то чтобы Арс начал скучать, но он определённо немного выпадает, пока ждёт. Он думает сначала, что надо бы сгонять в общину и засветиться где-нибудь, чтобы родители были спокойны и не думали, что он помер под кустом, потом думает, что надо бы позвать Антона на озеро, которое есть относительно недалеко. Думает, что с радостью пожил бы здесь в избе ещё, уверяя себя, что это из-за комфорта, а не из-за человека. Доходит в конце-концов до мыслей об ужине и о том, что можно бы и гречку сварить, когда внезапно слышит: «Очень хочу пельмени и трахаться».       «Мы не купили пельмени, придётся сходить в магазин,» — отвечает Арсений на автомате и только потом до него доходит.       — О, получилось! — говорит он вслух. Антон однако довольным не выглядит, скорее чуть испуганным, и смотрит недоверчиво так, как будто Арс просто угадал с темой, а не услышал.       — И много получилось? — спрашивает аккуратнейше.       — Что очень хочешь пельмени и потрахаться. Очень это только про пельмени или про секс тоже?       Антон воет и укладывается лбом на стол. Ещё и голову руками закрывает — он в домике.       — Почему именно тогда, когда я перестал пытаться и выдал первую рандомную хрень, ты меня услышал?! — возмущается глухо из-за того, что лицо опущено.       — Наверное потому, что ты перестал нервничать из-за того, что у тебя не получалось. Это как иногда бывает с бессонницей — как только ты перестаёшь пытаться уснуть и решаешь, что спать сегодня не будешь ни за что, сразу же вырубаешься.       — Но почему?!       — Да ни почему! Перестань страдать, мне достаточно лет для того, чтобы я знал, что такое секс. И пельмени тоже. Хочешь, сходим за пельменями?       — Не хочу, будем гречу варить сегодня.       — Гречу? — переспрашивает Арсений.       — Да, с курой, — как-то даже злобно отвечает Антон, поднимая голову со стола, — да, я живу в Петербурге уже достаточно, чтобы говорить гречу, куру, поребрик и булку.       — Ну-ну, не кипятись, я просто спросил.        — А у меня ведь получилось, — переводит тему Антон, — давай ещё попробуем?       — Давай.       «Всё, что я знаю про Цицерона, это то, что он был древнеримским оратором».       — Шикарно! — сразу же хвалит Арсений, — И очень чётко.       — Я старался.       — Но то, что ты так мало знаешь про Цицерона, это упущение. Ужаснейшее упущение. Марк Туллий Цицерон оратор и политик периода Республики.       — Как часто ты думаешь о Римской Империи? — вклинился Антон.       — Не перебивай! Он был из незнатной семьи, но это не помешало ему войти в сенат и стать консулом. Про него можно говорить много и долго, но ты, наверное, половину этой информации сочтёшь бесполезной или неинтересной, поэтому добавлю только, что Цицерон сыграл ключевую роль в раскрытии заговора Луция Сергия Катилины против республиканского строя.       — Даже обидно, что ты так сразу списываешь меня со счетов… Может мне интересно слушать, когда ты рассказываешь, даже если темой являются политики Древнего Рима.       — Ты… не выглядишь как человек, заинтересованный в истории, которая с ним никак не связана.       — Дважды обидно, — закатил глаза Антон, — если тебе кажется, что я не отягощён умом, то это не значит, что тебе правильно кажется.       — Извини, я неправильно сформулировал…       «Значит, в следующий раз думай лучше!» — отвечает Антон ментально и скрещивает руки на груди. Злорадная и довольная ухмылка расползается на лице.       Эффектно получилось, ничего не скажешь!       — Кошечка показала коготки! — язвит в ответ Арс, — но ты сегодня официально хорош, разобрался с ментальной речью очень быстро.       «Тяжело ужасно, — делится Антон, — чтобы не сбиться с мысли и не начать просто думать, приходится постоянно себя контролировать и чётко следить за фразой, которую говоришь. Мне кажется, я не смог бы общаться так и параллельно что-то делать. Вот сейчас я просто сижу, а башка уже трещит!»       — Научишься ещё, это же тренируемый навык. Как уравнения с двумя переменными или вождение. Или дойка коровы. Или задачи по термодинамике. Или…       — Всё, прекращай, я понял!       — Я кстати подумал, пока ты своё выражение про пельмени рожал, — начинает Арсений, — тут неподалёку озеро есть маленькое, лесное. Красиво там. Ну и вдруг тебе захочется искупаться сходить.       — Конечно захочется! — в глазах у него неожиданно загорается что-то по-детски простое, что-то сродни тому, что заставляет потирать ладони от нетерпения и от него же ёрзать на стуле, — можем хоть завтра! Только надо посмотреть, есть ли здесь в бане дрова и вообще всякие мыльно-рыльные средствá, чтобы сразу после помыться можно было. Или даже баню затопить. Только без аномальных температур, я через пять минут при шестидесяти уже всё!       — Зачем мыться после озера… — непонимающе спрашивает Арс.       — В смысле, зачем… Вода же… туда-сюда… не очень чистая…       — О-о-о, — теперь уже понимающе тянет Арсений, — девственная ты душа, Антон, которая никогда не мылась в реке.       — Я даже представлять это себе не хочу!       — Если не хочешь, чтобы это стало явью, придётся проверить, есть ли в бане душ. Что-то мне подсказывает, что нет. Зато бочку ты там точно найдёшь. Или мне стоит рассказать тебе, что в избе зачастую моются в печи..?       — Перестань, Арс, — посмеиваясь тянет Антон, — я только начал представлять себе красивое местечко около озера, закат и пикник на берегу, а ты тут со своей бочкой и печкой!       — Вообще, я серьёзно. Не представляй себе финскую сауну и супер комфортабельный душ, разочаруешься. Пойдём посмотрим, что там в бане есть и в сарае, открытой поленницы нет, значит она внутри. Но это даже хорошо, если дрова есть, значит они не отмокли.       — Мы проговорили несколько часов подряд, — вдруг говорит Антон, посмотрев на часы, — я хотел согласиться и после предложить пообедать, а получается, можно ещё час подождать и ужинать садиться.       — О, действительно, — соглашается Арс, тоже посмотрев на время, — значит посмотрим, что там в бане, и будем гречу твою варить. С курой.       — Не издевайся, — отвечает серьёзно, — хорошо бы ещё сейчас так выйти, чтобы соседи тебя не увидели даже случайно.       Арсений согласно кивает, им сейчас только сплетен ещё не хватает для полной картины. Он подходит к окну и слегка сдвигает занавеску на резинке. Она закрывает только часть окна, к тому же полупрозрачная, функционал нулевой, зато общий упаднический стиль поддерживает шикарно.       За занавеской Арс не видит ничего примечательного. И никого примечательного тоже. Людей нет. Валяется на дороге старый велосипед с облупившимся голубым рулём, на крыльце ближайшей избы лежит кошка ровно в том месте, куда падает солнечный свет. Всё выглядит словно неживым, как будто кто-то поставил на паузу и отошёл за чаем. Но это мнимо и оттого лишь больше настораживает.       — Никого не вижу, — делится Арсений.       — Но это не значит, что никого нет. Я сейчас выйду и если никто из соседей не материализуется из воздуха, чтобы поговорить, выходи тоже.       — Они не видели тебя уже… сколько..? Дня два? Надо будет хоть дрова поколоть на улице, чтобы они не подумали, что ты помер, и не пришли проверить.       Антон на это только глаза закатывает. Вообще, он согласен, звучит максимально рационально, но контактировать ни с кем из местных желания нет совсем. У него есть Арс, этого достаточно, никого кроме видеть не хочется.       Когда он выходит на улицу, ничего сверхъестественного не происходит. Почему-то кажется, что он обязательно встретит Лизу, но её нет. Никого нет. Только кошка переворачивается на другой бок и продолжает лежать.       Пожалуй, смотреть Лизе в глаза будет стыдно. Антон не знает, почему ему так кажется. Он не виноват перед ней ни в чём, она в конце концов, даже не арендодатель, перед ней отчитываться не нужно. Но видеть Лизу не хочется больше никогда.       Солнце уже начинает садиться, но это пока что не сильно заметно. На улице неожиданно шумно и это абсолютно нормально, только Антон этого не ждал. Казалось, что снаружи висит полная тишина, как и внутри. Но слышно тихий шелест листьев, слышно коров, слышно скрип калитки. Много слышно тех звуков, которые городскому человеку не объяснить словами, не охарактеризовать, но они наполняют собой всё. Потому что природа не бывает тихой. В природе нет гробовой тишины, нет остановки. Жизнь глобально никогда не заканчивается, вот в чём дело. А если она не заканчивается, то откуда взяться полной тишине, абсолютному отсутствию звуков?       Антон первым делом проверяет сарай. Там темно, пыльно, пахнет сыростью и немного моторным маслом и ржавчиной.       Под потолком всего одна лампочка, символ новой жизни. Зато светодиодная, зато работает. Куда-то вглубь свалена, словно бы просто в кучу, мебель, насколько видно, из дсп. Чуть ближе стоит тачка, внутрь навалены светлые пластиковые мешки, полные непонятно чем, то ли чем-то мягким, то ли твёрдым. Не сразу, но по стенам Антон замечает металлические шкафы.       От дверцы ближайшего из этих шкафов на руке остаются влажные буро-красные капли. В полутьме Антон почти путает их с кровью, но быстро соображает. Ржавчина. И ничего более.       В шкафу нет почти ничего. Пустая бутылка из-под морилки, покрывшийся плесенью от влаги бумажный скотч, две отвёртки, шпагат, пустые строительные мешки. Ничего интересного.       Инструментов почти нет, наверняка вывезли всё, когда съезжали. Но топор Антон всё же находит и переставляет поближе к выходу.       С Арсением пересекаются уже в бане, куда тот пошёл сразу же, чтобы не шататься по участку туда-сюда лишний раз.       Вместе они находят внутри поленницу, действительно полную дров, которые к тому же не отсырели.       В шкафу в предбаннике находится всё, что может быть нужно для бани: и веники, и шапки, и полотенца, и даже какие-то гели и шампуни. Но мыться придётся в тазу, душа или чего-то на него похожего нет.       — Предлагаю такой план, — начинает Арсений, продолжая рыться в ящиках в бане, — ты, я, берег озера и бутерброды. Или не бутерброды. Что захочешь.       — Звучит хорошо. И выглядит так, как будто ты зовёшь меня на свидание. Я, кстати, нашёл ковшик. Он не деревянный, как там внутри парилки стоит, а пластиковый и больше по размеру, — отвечает Антон из другого конца.       — Можешь назвать это свиданием, как тебе будет угодно. Уже чувствую, что ты будешь в восторге от конца завтрашнего дня.       — Не издевайся, я и так в ужасе. Пойдём в дом обратно.