14. Жизнь после смерти
20 декабря 2023 г., 08:00
Макс открывает глаза. Прямо перед ней затянутая в немодный коричневый пиджак спина мистера Лоу, приятельствующего с Нилом. Сам отчим — тоже в костюме — сидит рядом, между ней и мамой на деревянной скамье. Билли рядом нет, зато по диагонали, через несколько рядов отчетливо видны спины всех четырех Синклеров, а еще чуть дальше от Макс и чуть ближе к амвону маячит высокая укладка мамы Майка. Может, он и сам сидит где-то там, за рядами спин всех тех, кто слушает пастора Чарльза.
Как только мама и Нил поженились, они втроем стали ходить в церковь каждое воскресенье, что кажется Макс ужасным лицемерием. В Сан-Диего она еще пыталась бунтовать, но в Хоукинсе смирилась: сначала чтобы не навлечь на себя лишний гнев перед планируемым побегом, а потом чтобы не нарываться на домашний арест и беспрепятственно видеться с друзьями.
Таких походов было много, очень много — однообразных, вынужденных. Иногда Макс чуть ли не дремала, иногда придумывала планы на день или повторяла про себя что-то из учебного материала накануне тестов.
Сейчас она даже не может определить в какой месяц занесло ее воспоминание, но чует, что это не просто так.
Не-Крисси, придуманная ею самой, четко дала понять, что Макс знает ответы на все свои вопросы и безусловно подтвердила два ее вывода: Эл нравится ей чуть больше, чем подруга, но это все равно не имеет глобального значения сейчас — она любит Лукаса. Не как первого парня, с которым перешучиваться интересней, чем целоваться, с которым можно расставаться по своей прихоти несколько раз в неделю и с издевкой наблюдать, как он в лепешку разбивается, чтобы помириться, нет.
Макс любит Лукаса серьезно.
Макс хочет сделать все, чтобы он больше никогда не пережил того, что принесла ему ее смерть.
— Смерти не нужно бояться, — в акустике церкви голос пастора звучит внушительно, привлекая внимание. — Стоит лишь вести праведную жизнь, чтобы после смерти дух успокоился и Господь принял его, как доброго друга. В книге притчей Соломоновых, глава четырнадцать, стих тридцать два, говорится: «За зло свое нечестивый будет отвергнут, а праведный и при смерти своей имеет надежду.» Любой предстанет перед Судом и только от него будет зависеть, какая чаша весов перевесит: добродетель ли, порок ли.
Пусть это воспоминание все еще не поддалось идентификации, Макс уверена, что в тот самый день считала чушью все сказанное, если вообще слушала и осознавала.
Сейчас все изменилось.
Момент смерти был.
Из всего многообразия прожитого за сознательную жизнь, ее забрасывает послушать проповедь про то, что случается после смерти, именно тогда, когда она знает, что умерла. Что это? Ирония собственного сознания?
Значит ли это, что место, где она очутилась сразу после того, как Векна расправился с ней — то, куда попадают после смерти?
Это объясняет столько всего: от легкости и покоя до брошенной не-Крисси банальной фразы «Вся жизнь пронеслась перед глазами».
Только откуда тогда та уверенность в собственной жизни, захлестнувшая ее так яростно и обнадеживающе? Может быть следующее воспоминание что-то прояснит? Уже зажмурившись в надежде сменить локацию, она слышит что-то инородное для церкви, но не поддающееся идентификации.
Макс открывает глаза совсем в другом месте. Они вшестером на крошечной опушке леса недалеко от хижины Хоппера: Дастин копошится в корзине для пикника, Лукас и Уилл о чем-то переговариваются, не переставая улыбаться, а Эл цепляется за руку Майка так крепко, что ему, кажется, больно. Иначе откуда у него такого кислое лицо?
Эл все еще подчеркнуто игнорирует ее, Макс, существование, немного сторонится Уилла, хотя он тоже не проявляет никаких попыток сблизится с девушкой своего лучшего друга. Зато с Лукасом и Дастином Эл ведет себя абсолютно свободно. Макс не ревнует, когда она хватает Лукаса за руки, когда он щекочет ее до визгливых хрюкающих звуков, а что думает об этом Майк ей не слишком интересно.
Эл силой выдергивает сэндвич у Дастина из рук, не давая ему сделать очередной укус, и это все само по себе перетекает в разговор о ее силах.
Макс не слушает. Ей не интересно.
— Вот я помню, как ты заставила Троя обмочиться, — шепелявит Дастин. — А что еще ты можешь сделать своими силами с человеком? Кости сломать и шею свернуть — это понятно, это мы уже видели. А еще?
— Я не так много всего пробовала, — отвечает Эл тихо.
— Вот бы можно было узнать! Можешь ли ты, например, раскрыть легкие младенца при рождении? Или вытащить занозу? Или заставить сердце биться?
— Она не подопытный кролик! — тут же заводится Уилер и чуть ли не теснит Дастина, заводя Эл себе за спину.
— Я не пробовала, но мне кажется, могло бы получиться, — отвечает Эл, выглядывая из-за Майка с горящими от любопытства глазами.
Ответ Дастина заглушает крик, громкий, зовущий откуда-то из глубины леса, где не может быть никого из их компании. От неожиданности Макс отпрыгивает назад, оступается и падает снова.
Ей кажется, что она теперь играет с кем-то в догонялки — ее явно преследуют. Глаза она так и держала открытыми, и темнота, невесомость и ничто перед ними материализуются в картинку очередного воспоминания.
Бинокль в руке нагрет от жарящегося солнца, рация тоже теплая, как и капот машины, на который приходится облокотиться для слежки за Билли. От бассейна шумно, а Макс нервничает то ли отголоском себя той, что стояла тогда и почти молилась, чтобы Билли оказался не замешан в новом витке изнаночной чертовщины.
Зацикленная на нем, имеющим все признаки одержимости, она пропускает момент, когда шумный гвалт посетителей бассейна словно тает, а голоса трансформируется в один длинный, отчаянный выкрик:
— Макс! Ма-а-а-а-акс!
Голос Эл.
Либо настоящая Эл, либо ловушка Векны — тут пятьдесят на пятьдесят.
Холодок пробегает по спине, но Макс повинуется иррациональной тяге и идет на голос, оставляя за собой и бассейн, и одержимого Билли, и все детали воспоминания, которое как и то — четвертое, кажется — крошится у нее на глазах, но не достраивается само по себе, как она ожидает.
Чернеет и чернеет, пока не поглощает весь свет. Кажется, в похожем месте она осознала себя в тот первый миг после нападения Векны. После смерти. Пора привыкнуть называть это своим именем.
Отличие есть — она может двигаться, а не просто бестелесно зафиксировать собственное существование. Макс стоит твердо и чувствует, как поношенные и, видимо, где-то дырявые кеды, промокают.
Так она и идет на звук по этой воде под аккомпанемент собственных влажных, хлюпающих шагов и редких неосторожных брызгов.
Эл бежит ей навстречу. Ее видно вдалеке, но она приближается стремительно, являя залитое кровью лицо, всклокоченные, нечесаные короткие волосы, драную одежду и красные следы на шее и руках. Словно ее держали связанной.
Макс вспоминает крепкий захват скользких толстых лиан на собственной шее и чувствует фантомный спазм. Вопросы отпадают.
Они влетают в объятья друг друга с разбегу, впечатываются, не заботясь ни о чем, даже о ранениях Эл. Макс чувствует густой запах крови и почти скучает по сладкому ирисовому аромату, следующему за ней попятам.
— Это правда ты? — Эл больно дергает ее за волосы, пока Макс бездумно ощупывает ее острые лопатки под тонкой тканью футболки. — Он подсовывал мне ненастоящую тебя, но его больше нет. Больше нет.
Макс видит, как дорожки слез смывают кровяные пятна на лице, когда отстраняется, чтобы получше рассмотреть ее. Волосы сильно длиннее, чем в других ее воспоминаниях, где Эл пыталась уничтожить Векну в прошлый раз.
Как она сказала? «Его больше нет»?
— Что произошло? Где я была? Как долго?..
— Почти год, — отвечает она, отказываясь убирать руки, тоже заляпанные кровью, с ее щек. Макс не беспокоят такие мелочи, ей хочется верить, что это все реальность, а не очередная локация из миллиона будущих в пространстве, где она застряла после смерти.
— Я умерла? — вопрос звучит полуутвердительно.
— Да. Да, но я успела. Я смогла перезапустить твое тело, и ты все это время лежала в больнице. Но твое сознание… Я не могла его найти. Я пыталась каждый день! Больше трехсот дней! Он спрятал его.
— Спрятал?
Не нужно спрашивать кто такой «он», хотя есть что-то горькое и тревожное в том, что Эл не зовет Первого по имени.
— Да, Дастин назвал это ментальной тюрьмой.
— Значит все, что я видела, это дело рук Векны? — спрашивает Макс, вспоминая того Билли, что поднял на нее руку. Она не сдерживает волну дрожи.
— Нет. Он не мог на тебя влиять. Иначе ты давно бы очнулась, оставаясь в его власти, — Эл переходит на шепот. — Он пытался. Я видела это в его голове.
Ее заточили, но все произошедшее с ней за — страшно подумать — почти год, целиком и полностью ее. Только слова пастора Чарльза, услышанные по меркам реальности несколько лет назад, но персонально для нее только сегодня наводят на мысль о том, что Макс успела отправиться туда, куда попадают после смерти. Даже Эл подтвердила, что она умерла.
— Так я живая? Живая?
— Если ты здесь, то да, — уверенно говорит Эл, ее голос слабеет. — Тебе всего лишь нужно очнуться.
Только сейчас Макс в полной мере осознает, какая Эл вымотанная, высушенная до капли. Она едва стоит на ногах, потому что примчалась к ней сразу, как только победила. Ком в горле грозится разорваться внутри атомной бомбой.
— Уходи. Отдыхай. Я очнусь, обещаю, — удается только шептать. — Только скажи… Лукас. С ним все в порядке?
— Лукас? — переспрашивает Эл, и Макс пугается на долю секунды, что ее вернет в тот мир, что заранее обезображен его отсутствием. — Он пострадал, но все в порядке. Он жив.
Макс большего и не надо. Она размыкает руки, и Эл словно сдувает ветром так быстро, что с ее губ даже не успевает вырваться краткий вздох. Теперь дело за малым — выполнить только что данное обещание.
