Букет

Стервятник стал светиться в женском корпусе. И что же? Он, как и ожидалось, посещает «цветущую» комнату в конце коридора. Посещает часто, по несколько раз в неделю. И кактус носит с собой. Изначально у Габи почти не было претензий к Толстянке, милой, слегка пухлой девочке, с золотом в волосах и лазурной бездной в глазах, тихой и не очень общительной. Она не завидовала ей, как считали некоторые. Если бы не гундёж от цветочницы по поводу образа жизни Длинной, они могли бы даже подружиться. Но то, как она описывала Габи, было непростительно грубо, к тому же она делала это за глаза, так что ответное отношение было соответствующим. В основном никаким, потому что даже просто пересекались они не часто, но если бы в тот день, когда Стервятник появился в коридоре с букетом, он согласился бы на помощь и попросил передать его Толстянке, Габи взяла бы цветы и выкинула их. Без особой ненависти, просто в качестве маленькой мести. К тому, что Папа Птиц стал посещать Толстянку, Габи относилась с лёгким недовольством. Ей вообще-то было всё равно кто и с кем проводит время, она ни на кого не претендовала, уж тем более ни на кого из них. Но ей не нравилось, когда относившиеся к ней с неприязнью люди собирались вместе. Эти двое считали её уродиной и шлюхой. Никто из них не стал бы издеваться над ней, но они могли обсуждать и осуждать её там, в своих джунглях, и Габи это тоже не нравилось. Ей было всё равно, совсем всё равно какого парня себе выберет Толстянка, какую девушку найдет Стервятник, сойдутся ли они друг с другом или оба помрут в одиночестве. Но на дверь с нарисованными цветами она смотрела с тоской. Часто смотрела, потому что часто отшивалась в конце коридора. Ей казалось это издевательством. Словно насмешкой от судьбы. Почему? Потому что всё у этих двоих сходилось идеально, и отношение к Габи наверняка было ещё одной их точкой соприкосновения. Она отгоняла эти мысли, убеждая себя, что у влюблённой парочки есть дела поважнее, чем высмеивание какой-то там шлюхи. Почему-то лучше не становилось. Но она всё равно была там — в конце серого коридора. Курила и со временем заметила, что Стервятник приходит точно по расписанию. Без пятнадцати шесть в рабочие дни и в половине девятого в выходные. Проводят вместе они полтора часа. В какой-то момент Габи поймала себя на том, что прижимается к двери ухом и с упоением слушает каждый смешок с той стороны. Для неё стало своего рода открытием, что они всего лишь раз из раза пьют чай и обсуждают стервятниковых птенцов да толстянковых соседок, книжки, уход за растениями, стены, ткань и размеры спиц… А ведь она и подумать не могла, что кто-то из них двоих вяжет или вышивает. Стервятник с читающейся в тоне улыбкой рассказал про свой первый вязаный свитер, который вышел таким длинным и уродским, что так и остался ни разу неношеным. Толстянка на это рассмеялась, по-видимому (точнее слышимому), подскочила и достала собственный, скорее всего, такой же некрасивый свитер. У них двоих всё сходилось идеально, и Габи не была частью их маленького мирка, маленьких личных джунглей на полтора часа. Они болтали о другом, а она слушала. И это было… странно. Спокойно, но всё равно тоскливо. И почему же, чёрт возьми, тоскливо? Габи не любила рефлексировать. Это всегда приводило к слезам. Поэтому всё, что случалось, она принимала таким, каким оно случалось. Во всяком случае старалась. Когда что-то сильно давило, она занимала голову другим. Помимо очевидного, что перечислять неприлично, у неё было маленькое, для неё самой почти постыдное хобби — она собирала вырезки из журналов. Многие девушки делали это, но стеснялась только Длинная. Свою скромную коллекцию она держала в папке для бумаг под матрасом и никому не показывала. Как только становилось грустно, она вытаскивала вырезки и журналы, находила одинокое место, перечитывала уже вырезанное и вырезала новое. Иногда ей казалось, что на этих картинках и в этих строчках были ответы на её вопросы, или слова утешения, или хорошие пожелания. Словно призраки подсовывали ей нужные карточки, не желая видеть её слёз. Она так часто заменяла грусть перечтением вырезок, что это стало привычкой. Когда она видела Стервятника, устало бредущего обратно в своё Гнездо, она не думала о том, что чувствует тяжесть в груди, вместо этого она мысленно искала место, где сейчас никого нет, чтобы остаться там наедине со своей розовой папочкой. Но не всегда это помогало так хорошо. Иногда духи были заняты другими делами и карточки лезли под руку совсем не утешающие. «Человек, с которым я хочу быть, должен понимать, что изображать любовь на экране — моя работа, я не занимаюсь проституцией, я занимаюсь искусством» — прочитала она на бордовом листочке с куском фотографии на обороте. Эта вырезка попадалась ей часто. Она перечитывала её и плакала.