Букет

Толстянка и впрямь была прекрасной особой. Стервятник с Луисом регулярно посещали её. В залитой светом спальне Большая Птица делил с хозяйкой и подносом с чаем единственное свободное от цветов место — кровать. Его любимец оставался на подоконнике рядом с сенполией Нелли, хотя Стервятник был уверен, что росянка Джозелла пошла бы ему больше. Под ярким солнцем кактус взял привычку распускать свои синеватые бутоны. Вечером Стервятник ругал его за кокетство. Не строго. С дамой Птица сошёлся не только любовью к растительности, но и вкусами в литературе. Когда она сказала, что каждый раз после прочтения новой книжки чувствует себя Дикарём, не выпускающим из рук «Ромео и Джульетта», а следом добавила, что надеется вырастить в одном из своих больших напольных кашпо Триффида, по спине Стервятника пробежали мурашки. Эти мурашки значили восторг. Как оказалось, им обоим нравится Фюссли и Олбрайт. Хотя Босха Толстянка не ценила, но и Стервятник не трепетал от упоминания Кубина, как она. Ещё Толстянка пыталась рассказать про картину, которую видела в Наружности, но не могла вспомнить ни автора, ни названия. В каких красках она описывала это несчастное полотно, пока вдруг не поняла, что изображено на нём было нечто неприличное. Тогда она покраснела, ссутулилась и поклялась, что раньше этого не замечала. Они правда были похожи, и манерами, и одиночеством. Были похожи, и Стервятник однозначно чувствовал тепло с её стороны. Дело было не в солнце, греющим так непривычно. Дело было именно в ней. Толстянка тянулась к нему, склоняясь и заглядывая ему в глаза, точно маленький росток, ищущий свет. Он был польщён, на самом деле польщён вниманием и любовью, что к нему проявлялось, но он не любил в ответ. Не мог. Его сердце было занято, и даже ясное понимание того, что прямо перед ним в полной доступности есть прекрасная дама (по-честному, намного пригляднее Габи), не вытесняло оттуда птичью избранницу. Когда Толстянка, преисполненная любовью, потянулась его поцеловать, он был вынужден отстраниться. — Нет, — неуверенно сказал он, положив руку ей на плечо, пытаясь подобрать подходящие слова, — ты прекрасная, правда, ты замечательна, но… мне очень жаль… Тяжело было смотреть на неё, желающую заплакать. Стервятник с трудом объяснял свой отказ. Он почти нервно повторял «прости» и «мне так жаль», сокрушаясь теперь о своей открытости, заставившей Толстянку думать об ответных чувствах. Она выгнала его из комнаты. Не вытолкнула в коридор с воплями, кинув в след забытого Луиса — нет — она просто попросила его уйти, добавив, что в будущем, конечно, будет рада снова его увидеть, но перед тем ей нужно время. И всё же она была невозможно вежлива. Стервятник отказал — он не получил отказ, он отказал, но всё равно чувствовал себя опустошённым. Мало того, что он практически потерял хорошую знакомую, так ещё и не мог больше социально приемлемо привыкать к женскому полу! А он, как нелюдимый гнездосед, не приближающийся к девушкам, действительно нуждался в этой привычке. Не мог ведь он так резко перейти из: «когда-то меня родила женщина», в: «я собираюсь вступить с женщиной в романтические и, возможно, сексуальные отношения». Он просто не был уверен, что сможет. Не облажавшись. Господи, да ведь он облажался уже! Тишина давила. За поворотом перекрёсток, почему же так тихо? Ах, да, Папа Птиц шёл так медленно, что уже наступил обед. В столовую Стервятник не собирался — он был сыт по горло этими чёртовыми отношениями и любовью, что так хотелось проклясть. И он был зол. А ещё очень устал. И колено предательски заболело в неподходящий момент. Стервятник даже не сразу услышал плач и не сразу заметил, что перекрёсточный диван занят. Габи подняла голову и уставилась на Стервятника заплаканными глазами. Ну что за день печальных девиц? Она прижимала к груди розовую канцелярскую папку с крошечной наклейкой в виде ананаса, царапала её ногтём и всё не отрывала взгляда от Большой Птицы. — Здравствуй, — сказал он, морщась от боли в ноге, но теряя своё раздражение и заменяя его жалостью и волнением, — ты не возражаешь? Габи молча кивнула, и Стервятник сел рядом с ней. Возможно, ближе, чем стоило, но лишь чуть-чуть. Он сжимал шафт трости, стоявшей между его коленей, постукивая по нему подушечками пальцев, и покусывал губу. Габи уже не плакала, она обнимала папку и медленно покачивалась взад-вперёд, смотря в никуда. — Прошу прощения, — сказал он, выводя её из транса, — это, конечно, не моё дело, но я не мог не заметить. Что-то случилось? — Что может случиться у главной потаскухи дома? — горько усмехнулась Длинная. Она никак не ожидала ощутить когтистую птичью лапку на своём плече. От внезапности такого жеста она дёрнулась, от чего дёрнулся и Стервятник. — Прости, — тихо выдохнул он. Габи фыркнула и откинулась на спинку дивана, — Да ладно, будто меня не лапали. Она выглядела удивительно несексуально. В хорошем смысле. Она не пыталась быть сексуальной. Сидела сгорбившись, в застиранных мешковатых спортивках, маечке и олимпийке, с пучком вместо хвостика, с потёкшей тушью. Это очаровывало. Стервятник покашлял, — И всё же, что-то случилось. Он старательно игнорировал и колкое «лапали», и попытки улизнуть от ответа. Ведь если бы он принял это, то должен был бы замолчать. А он хотел поговорить. Хотел в конце концов помочь. Но Габи засмеялась. Не наигранно и звонко, как обычно в окружении парней, а очень даже естественно, гогочуще и с задыханием. Успокоившись, она окинула растерянного Стервятника взглядом и хитро улыбнулась. — У тебя помада на скуле, — сказала она, указывая тонким пальчиком нужное место на собственном лице. Большая Птица потёр щёку тыльной стороной ладони, делая её ещё более красной. Ему очень хотелось сказать, что этот след всего лишь недоразумение, но было бы не к месту. — Не стёрлось нифига, — Длинная выдернула из кармана платок, откладывая папку, вцепилась в руку Стервятника и принялась нещадно тереть его скулу. Та раскраснелась, ни то от трения, ни то от лишь размазывающейся помады, ни то от смущения самой Птицы. — Ну что за гадость? Она тебе в щёку на минуту влипла что-ли? — всё негодовала Габи, пока Стервятник жмурился и шипел от лёгкой боли, но сидел смирно, — Она тебя только сюда поцеловала? — Только, — секунду Стервятник помолчал, — …это было случайно, — всё же добавил он. Габи усмехнулась, — Случайно? Ну передо мной-то не оправдывайся, папаша, я никому не расскажу. Больно мне надо трепаться о чьих-то там любовных похождениях, — лепетала она, совсем забыв о слезах. Рядом со Стервятником плакать не хотелось. Она продолжала монолог, пока Птиц смотрел на неё с благоговением. Она не замечала — акцентировала внимание на скуле, а не на глазах, но будто чувствовала и успокаивалась. — Ты ей хоть цветы носишь? Или после того букетика больше не решался? Я вообще рада, что ты таки подошёл к ней… — Ох, те цветы предназначались не ей, — выпалил Стервятник, не успев подумать, но подхватил удачный момент и продолжил: — на самом деле, в конечном итоге они достались именно той, кому я их нёс. — С чего ты взял, что я их кому-то передала? — Габи замерла, потупила взглядом и убрала руки от парня. Его щека вообще-то уже была чистой, пусть и оставалась красой, — Ты имеешь ввиду, что нёс их мне, или что всё-таки сказал тогда, кому их отнести, и думал, что я расслышала? — медленно спросила она, подняв взгляд полный… надежды? Вины? Стервятник сглотнул. Он замешкался, сомневаясь, что должен сказать правду. Она ведь могла ответить отказом, прямо как он несколько минут назад, или, чего он боялся ещё больше, ложной взаимностью. — Ясно, — буркнула Длинная, когда молчание парня стало для неё ответом, — конечно, ты, мне, цветы — какая глупость, — она махнула рукой, — прости, но они действительно остались у меня, но кому ты хотел их отдать? — Тебе, — резко выдохнул Стервятник, почти со злостью. Ему не нравилось, как Габи принижала себя, — я хотел, чтобы их получила ты, изначально хотел, но боялся подойти. Прости. За что именно извинился в конце он так и не понял. Как и не понял, откуда набрался смелости сказать это всё. — Только не издевайся… — Ни в коем случае! — Стервятник перехватил тонкую ручку, потянувшуюся за папкой, и сжал лодонь своими. Он переходил личные границы и отлично это понимал. Он был способен не трогать её и уж тем более не делать этого так грубо и нахально, но совершенно осознанно не собирался. Он хотел быть ближе, чувствовал, что она хочет тоже, и сокращал расстояние. — И впрямь мне? Серьёзно? Хочешь сказать, что нёс цветы «уродине» и «шлюхе»? — Мне так жаль, — Стервятник сгорбился и прижался щекой к её лодони, — мне очень жаль, на самом деле жаль, я так не считаю. Он из настоящего настолько не понимал себя из недалёкого прошлого, что даже не относил те слова к самому себе. Будто не он говорил это. Будто это был кто-то другой. Не он. Только не он. Он не мог назвать прекрасную Габи уродиной. Нет. Так мог сказать только тот, кто ни разу не видел её одиноко сидящей на перекрёсточном диване, тот, кто ни разу не замечал, как мило она улыбается, когда не пытается скрыть щербинку между зубами. И он не мог назвать её шлюхой, как минимум потому что это слишком грубое слово, для прекрасной дамы, и как максимум потому что она вольна распоряжаться своим телом сама. Габи вздохнула, — И неужели ты любишь меня? — Люблю. Но я тебе не нравлюсь? Я не буду настаивать, только прошу, будь честной… — Дурак, — улыбнулась Длинная и выдернула свою руку, — ведёшь себя, как самый смазливый Пёс, ну совсем не «Большая Птица», — она нежно провела рукой по светлой макушке, скользнула ниже, задев кончик красного уха, по скуле и до подбородка, приподнимая его, заглядывая в полные надежды глаза, — ты мне всегда казался таким страшным, а ты вон какой, — она взяла его лицо в ладони и перевела взгляд на острый нос, — шнобель у тебя конечно… Стервятник не смог ни сказать, ни подумать — его губ коснулись чужие, и он растаял. Это было искренне? Казалось искренне. Птиц не успел толком собраться из лужицы, как поцелуй повторился. Такой нежный, такой невинный, такой неестественный для Габи. Разбросав ещё несколько поцелуев по пылающим щекам, Длинная шепнула парню на ухо: «совершенно честно», и ушла, оставив того приходить в себя. По коридору промчалось какое-то количество каких-то Псов, следом шёл кто-то из Четвёртой. Этот кто-то подошёл к дивану и оказался Сфинксом. — Ты в порядке? — спросил он серьёзно, — Выглядишь неважно. — Я совершенно в порядке, дорогой друг, — промямлил Стервятник, поднял трость и поднялся сам, — я бы даже сказал, что ещё не чувствовал себя так хорошо, — он слегка поклонился и ушёл, сверкая улыбкой. Вечером Сфинксу стало известно, что как минимум одного колясника пара лучиков этой улыбки довели до мигрени.