halt and catch fire

ghost

Они, блядь, решительно настроены оставить его в живых. Он знает это, ведь у каждого из них есть оружие и каждый раз, как он вырывался из-под контроля, они отказывались применять его. Кровь течет и сочится сквозь ткань маски, капли пота скатываются в глаза, но пнуть в ребра каблуком одному из них, что пытается склониться над ним, это не мешает. И изворачивается он так яростно, как может. Плечо чертовски ноет, точно вывихнуто, но об этом можно позже побеспокоиться, когда сразу пятеро уродов не будут стараться насесть на него и придавить к полу. Тот, которого он пнул, плюет в него, разражается потоком арабской брани, но лишь отшатывается, за ребра держась. Дыхание прерывает колено, давящее на шею сбоку. Он снова изворачивается настолько яростно, как только стяжка позволяет, до тех пор, пока одному из них не удается обездвижить его ноги. И как только перед глазами появляются темные пятна, расползаясь по пространству, его отпускают. Что-то похожее на ткань плотно сдавливает его запястья, впиваясь в кожу. Другая тугая полоса давит вокруг предплечий, прижимает их к спине, вызывая еще один всплеск головокружительной боли в плече, отчего невозможно сдержать резкий громкий вздох и едва не задохнуться им, пытаясь прижаться к шершавому бетону. Вокруг лодыжек оборачивается то ли веревка, то ли шнур, три, четыре, пять витков вокруг и между ступнями. У него не лучший арабский. Его знаний достаточно лишь для того, чтобы понять, как они его проклинают всеми именами, которые могут придумать, и как один из них произносит «туда» и «грузовик», и на этом все. Лишь двух слов достаточно, чтобы его объял ужас, когда его начинают тащить по земле за связанные руки. Смена местоположения — наихудший сценарий, но ведь ему так везло до этого… Коридоры сменяются открытым небом, на котором уже заря зарождается: тонкая темно-синяя полоса переходит в серый сразу за прожекторами, и позади него раздается рев старого двигателя, от которого кожа нахрен кроется мурашками. Сфокусируйся, напоминает он сам себе. Им настолько сложно его контролировать, что они привязали его конечности к его же снаряжению. Все, что ему нужно — продержаться до момента, как они перевезут туда, куда планируют, и тогда кавалерия будет знать, где искать. Глубокое дыхание, попытки успокоиться — все из-за адреналина, боли и слишком тугих пут, и все это заставляет его судорожно, панически вздыхать. Держись, держись. Блять. Когда они пытаются поднять его в кузов грузовика, он пинает одного из них обеими ногами в лицо, с резким смешком наблюдая, как тот валится на землю. Удар наотмашь по лицу заставляет маску съехать. — Отсосите, — ворчит он, когда его все же поднимают, запихивая между сидений и поднимаясь следом, — бляди жалкие. Тот, что шел следом за ним, пинает его в ногу и снова плюет.

⚙⚙⚙

soap

— У меня есть хорошая новость и плохая, — начинает Ласвелл, бросая планшет на стол. С выбившимися из пучка прядями, грубая, как и все они, впрочем. Невыспавшиеся, напряженные. — Его GPS локатор все еще включен. Судя по тому, что он движется, сохранить его все же удалось. По ее тону ясно, что она не думает, что Саймон мертв, и ее суждениям он верит, но это не то, что бы он назвал огромным открытием. Соуп хочет сказать что-то, спросить, что же делает эту новость хорошей, но слова просто застревают в глотке. Он чувствует себя чертовски бесполезным. Ничего сделать не может, пока не прикажут. — Плохая новость, — продолжает она, на мгновение прерываясь и встречаясь взглядом с Прайсом, — в том, что его перевозят. — Куда? — Газ был тут все то время, что Ласвелл и Прайс совещались, прямо рядом с Соупом, и он благодарен за это неощутимое присутствие. Голос его четок, тверд, а тон предельно серьезен. — Они зовут это место Кругом огня, если переводить с арабского, — вмешивается юнец из ЦРУ, который следовал за Ласвелл с самого их прибытия, — но бойцы АК коротко зовут его «кругом», дайиратом. Место, где тренируются все новобранцы. Ласвелл кивает. — Это примерно в двухстах километрах отсюда к западному побережью. Они действовали минимальными силами чуть больше года в этом районе. Все, что есть у Агентства — снимки, сделанные еще в самом начале их развертки. Лицо Прайса мрачнеет. — Когда иранцы начали их финансировать. Заяни и Горбрани давным-давно мертвы и все равно, блять, смеются над ними. — Значит, он точно там? — Соуп не может не спросить. Он вздрагивает от того, как натянуто звучит его голос. По спине проходит нежное касание, — это Газ, он знает, — и это немного помогает. — Если у вас нет информации об этом месте, то откуда вы знаете? Ласвелл и ее аналитик кидают взгляд на майора Бадри, что молчаливо наблюдала за ними все это время. — У ГРУ, — тихо говорит парнишка-аналитик, — в этой части страны огромные ресурсы HUMINT. — Я не уполномочена делиться чем-либо еще, — суровым тоном произносит Бадри. — Это не соответствует параметрам миссии. Прайс резко поворачивает голову, чтобы взглянуть ей в лицо. — Параметры миссии, — почти рычит он, — нихрена не годятся, майор, — ледяной гнев охватывает его голос, взгляд тверд, рука на столе сжимается в кулак. — Вы о моем заместителе говорите. Она не дергается. Даже, блять, не моргает, и Соуп чувствует, как в собственной груди поднимается ярость. — Информация, — четко, медленно, будто с детьми говорит, — засекречена. Прайс резко разворачивается, собираясь наброситься на нее, прямо в лицо впиться, но Газ подбегает и удерживает его, положив руку на плечо. Мягкая шапочка съезжает на ухо. Он все еще чертовски зол, но с места не двигается. — Ты… — Джон, — рявкает Ласвелл, и все в унисон устремляют взгляд на нее. — Достаточно. И прежде, чем кто-либо успевает опомниться, аналитик тихо прокашливается. — Учитывая дорожные условия, отсюда до него три-четыре часа езды. Он прибудет в течение следующих тридцати минут, но как только они его обработают, почти наверняка найдут локатор, и тогда мы не узнаем, перевезут ли его куда-то еще. — А тем временем, — холодно вклинивается Бадри, — они будут сворачивать свои операции здесь, и через двадцать четыре часа их и след простынет. — При всем уважении, майор, это, блять, уже не наш приоритет, — Соуп не думал, что вообще способен выплюнуть столько яда. Ранее он снял кольцо-четки с цепочки с жетонами, и с тех пор, как их вызвали, яростно прокручивал его большим пальцем на указательном. Он чувствовал давление металла, когда руки в кулаки сжимались. — Вы прежде находили их и сейчас можете. Если мы не отправимся за Гоустом, он может ум- И голос к черту ломается, дрожит, срывается прямо в тот момент, когда он пытается сказать умереть Глаза ее черны́, темны́ до невозможности, когда она взглядом встречается с его, и впервые ее взгляд дрогнул. Она скользит глазами от его глаз по лицу, по рукам. — Это все еще мой приоритет, — спустя долгий момент молчания говорит она, глазами переходя от него к Прайсу и Газу. — Но вы не под моим командованием. Все еще холодно, но, по крайней мере, она признает, что остановить их не сможет. — Значит, мы идем, — гаркает Прайс. — Будем действовать вслепую, если понадобится. — Флорес, — говорит Ласвелл, бросая взгляд на аналитика, — ты тоже. — Да, мэм, — отвечает Флорес, повернувшись, чтобы начать собирать оборудование в кейс. Колебаний нет, только долг. То, что заставляет Соупа чувствовать себя лучше. Возможно, именно это и есть подтверждение того, что они этим, черт возьми, займутся. Он выбит из колеи, разбит, его будто тянут в миллион разных сторон, уводя все дальше от чего-то важного. Никогда он не умел быть рядом, когда что-то случалось. — Всех касается, — резкая команда раздается от Прайса, и все четверо из них инстинктивно выпрямляются, — по коням и готовимся выдвигаться. Час, полная готовность. — Этого хватит сполна, кэп, — бормочет Газ, когда двое из эскадрильи А разворачиваются и немедленно уходят. — Соуп? Его слегка качает. Он поворачивается. — Да, иду.

⚙⚙⚙

ghost

Помещение, в которое его швыряют, напоминает камеру: оно пустое, не считая закрытого слива в углу и встроенного в пол железного кольца. Здание построено из шлакоблока, недомешанного бетона. Флаг Аль-Каталы бросается в глаза в тот момент, как его бросают на пол, сковывают руки, чтобы сменить тканевые путы на металлические наручники, что слишком туго стягивают запястья. Он видел такие комнаты. Был в них до этого. Они не для долгого содержания предназначены. А для казни. Запястья теперь прикованы к кольцу, торчащему из пола. Мужчины слезают с него, отходят подальше, чтобы посмотреть, как он пытается встать на колени. Его немедленный инстинкт, несмотря на прострелившую плечо острую боль — проверить, может ли он двигаться. Его руки заведены за спину, чтобы он сам себя не придушил, не так ли? Они хотят получить удовольствие и сделать это самостоятельно. Один из них держит нож, его нож, и дергается назад, когда он бросается на них, как цепной пес. Судя по глазам над повязанным на лицо шарфом, это молодой парнишка. Нервничает. Двое старших снова протискиваются внутрь. Рука оборачивается вокруг горла, сжимая настолько сильно, что он не может укусить уебка прямо сквозь маску. Другая рука расправляется с застежками его бронежилета, пока тот не падает кусками на пол. Нож не для него, понимает он. Для одежды. Под ужасно острым лезвием слышится тихий треск ткани, что кусками также падает на бетон. Маска — последнее, что у него забирают. Тот, что держал его в захвате, срывает ее, когда отстраняется, и он остается стоять на коленях с одними жетонами, висящими на шее, и в ботинках, край каблуков которых впивается в обнаженную кожу бедер. Один из них сухо, иронично смеется, и говорить начинает то, что Саймон едва может различить с его скудными знаниями арабского: — Так он извращенец, — Саймон продолжает смотреть на самого молодого парня, что собирает в кучу его снаряжение, и старается не подавать виду, что понимает их. — Тело животного, поглядите. Он не следит и не считает, но точно знает, что на горле, плечах и бедрах есть множество следов от укусов. И совершенно очевидно, как именно он их получил. От пристального взгляда, холода и ощущения, что кто-то подходит сзади, по коже бегут мурашки. Раздается скрип открывающейся двери. — Что вы делаете, ошиваетесь тут? — звучит резкое и требовательно, и две пары сапог отдаляются, пропуская в его поле зрения еще одного человека. Он без маски. Лет тридцати, с небольшой бородой, невыразительно красивый. Словно невыспавшийся. Камеру устанавливает на штатив, что притащил с собой. Объектив он поворачивает на него, дважды все проверяет перед тем, как встать прямо перед ним, руки сцепив за спиной. — Ты британец, — по-английски говорит мужчина. Тенор, сильный акцент. Его глаза фокусируются на лице Гоуста, не спускаясь вниз. — Что ты забыл в этой стране? В этой стране, не в «нашей». — Я не могу ответить на этот вопрос. Мужчина опускается на корточки, выражение его лица мягкое. — Знаешь, у тебя не так много времени. Молчание Гоуст хранит и тогда, когда рука сжимает его жетоны, дергает их достаточно сильно, чтобы цепочка порвалась и не потянула его за собой вперед. Он наблюдает, как мужчина читает гравировку. — Не веришь в Бога, лейтенант Райли? — это почти беседа. — Ты никогда не верил, или эта солдатская жизнь отняла у тебя веру? Взгляд он выдерживает. Солдатская жизнь, как сказали, много чего отняла, но нет. В Бога он никогда не верил. И он хранит молчание. Они убьют его. Аль-Катала, по крайней мере, менее драматична, чем другие — головы на камеру не режет, но вот пулю в лоб пустят. Гаснет свет, конец истории. И ничего не осталось, кроме кучки мяса. Возможно, через несколько часов 141 найдет его в таком состоянии и им придется решить, забирать ли его тело домой. Прайс знает, что в этом смысла нет, Газ и Джонни, вероятно, будут в ужасе. Господи, Джонни будет к чертям подавлен. Что-то пронзает его грудь, что-то инородное. Страх? Нет, решает он, не страх. С чего ему сейчас бояться? Мужчина отбрасывает жетоны в угол и поднимается. — Скоро вернусь, — говорит он и снова переходит на арабский, прежде чем уйти кидая что-то вроде «избавьтесь». Он ощущает чужое приближение, а затем чужая рука сгребает его волосы в кулак, тащит в сторону, и еще больше рук вытаскивает из-под него ноги. Он инстинктивно пинается и чувствует, как что-то острое скользит по его коже. Дуло винтовки упирается под подбородок, давит на шею, перекрывая доступ кислорода, в то время как второй мужчина разрезает шнурки на обоих его ботинках, отшвыривая обрезки на пол. Сбоку на икре порез неглубокий, но обильно кровоточащий, и мужчина с ножом вытирает руку о пол и сплевывает. — Грязная сучка, — рычит мужчина, поднимаясь на ноги. Все тот же нож, но у другого человека. Молодой парнишка, должно быть, ушел с тем другим, с бородой. Пинок в бок откидывает его в сторону, освобождая от давления винтовки. Кровь мажет по руке. Что-то ударяет в затылок, отчего в ушах звенит. Боль заставляет задыхаться, чья-то рука снова сжимает его волосы и тянет голову назад. — Этой псине нравится, — говорит мужчина, и слова его сочатся отвращением. И следующие слова он не расслышал, но сказаны они были тем же тоном. — Ты думаешь-. Из типа с ножом вырывается уродливый глухой смех. — Нет. Никогда, — мужчина начинает подходить ближе со злобой в глазах. Он устремляет взгляд в потолок и старается успокоить дыхание. Очевидно, что они пока не собираются убивать его, но эти двое определенно хотят, чтобы он желал быть мертвым. Но он сможет справиться с этим. Сможет вытолкнуть разум за пределы тела и позволить диссоциации накрыть его покрывалом статических помех. Лезвие ножа касается обнаженного горла, но Гоуст его уже не чувствует.

⚙⚙⚙

soap

Он не может, блять, сфокусироваться. Только он пытается сфокусироваться на чем-то одном, как врывается что-то еще, выбивая из колеи к чертовой матери, снова и снова, по спирали вниз, вниз, блять, вниз. Всю дорогу он пытался вдолбить в мозг сраные фотографии низкого качества, коими располагал Прайс, но ощущал себя тошнотворно растерянным и бесполезным. Никогда Соуп не умел сидеть на месте и ждать. И к тому времени, как хамви с дрожью останавливается, он уже готов нахрен лезть из кожи вон. Он чуть не сбивает Роуча Сандерсона, когда вываливался из джипа. Бедняга не издал ни звука с тех пор, как через Крейна передал свой отчет. Находясь на грани панической атаки, он особенно дергается от Соупа. И как бы Соуп ни хотел послушать ту ужасную, эгоистичную свою часть и обвинить Роуча, он понимал, что парень это все переносит так же плохо. Утреннее небо покрыто чистым бледно-голубым оттенком, солнце восходит все выше, и Соуп морщится. — Соуп, — твердо, без расшаркиваний, вот как Прайс обращается с ним. Нет места для чего-то ненужного, только то, что нужно услышать. Он чертовски за это благодарен. — Ты, я, выдвигаемся прямо сейчас. Бери HK. Он поворачивается за винтовкой, но Газ уже протягивает ее ему в руки. Они обмениваются кивками, и он взваливает огромную марксмэн на плечо, чтобы поспешить за Прайсом, что уже удалялся вверх по склону. — Следом за вами, сэр. — Лучше не отставай, — за те часы, что они добирались сюда, менее яростным голос Прайса не стал. Спина капитана напряжена и выпрямлена. — Я хочу, чтобы у тебя мозги набекрень не поехали, Соуп. — Да, сэр, — Что это выражение вообще значит? Духом горит, а плоть слаба? Или дело в его духе. — Какой план? — Если понадобится, пробьем чертову дыру прямо в центре. Увидим. Информация невероятно, блять, стара, но мозг Соупа, несмотря на продолжающийся нервный срыв, продолжал функционировать, вытаскивая цифры из памяти. По оценкам источника из ГРУ, здесь находится около ста пятидесяти человек. Их всего пятеро. И тем не менее, Прайс думает, что они смогут сделать это, и они, вероятно, смогут. — Когда? Они достигли гребня склона, покрытого несколькими низкорослыми иссохшими кустарниками. Прайс присаживается на корточки. Он отстегивает собственную винтовку, раскладывает сошки и подстраивается под них. — ASAP. Как бы мне ни хотелось дождаться полуденной молитвы, я не собираюсь терять так много времени. Обычно подобная перспектива заставляла Соупа испытывать небольшую нервозность. Он был на других заданиях, где они делали то же самое, и каждый раз действовали словно исподтишка. Однако сегодня все его ужасное естество твердило, что он сделает все, что угодно, если это повысит шанс Саймона выжить. Черт возьми, все, что угодно. Он присаживается чуть позади Прайса, устанавливает винтовку, срывает крышку с прицела с резким взрывом агрессии. Он слишком взвинчен, чтобы быть спокойным. Прямо под ними так называемый Круг огня. Его ненависть к этому месту безгранична из-за одного лишь взгляда. Нагромождение палаток, ненадежных каменных зданий, абсолютно, блять, ужасные линии обзора и незащищенные подходы. И везде, куда бы он ни посмотрел, царит оживление. — Как мухи на дерьме, — бормочет он. Судя по количеству двухъярусных палаток, находящихся в аварийном состоянии, здесь не все сто пятьдесят человек, но все же их достаточно. — Это точно, — выдыхает в ответ Прайс. — Скорее всего, он в одном из этих строений. Ищи. Он знает, что искать. Рядом с главным проходом, артерией, но не слишком близко к краю. Что-то без окон, вероятно, одноэтажное. Он проверяет дальномер дважды. — На 11 часов, пятьсот пятьдесят метров. Маленький шлакоблок, голубая дверь. Момент тишины, Прайс переводит взгляд в указанное место. — Только это в глаза бросилось? Нет, но насчет этого у него есть предчувствие. — Кирпичное здание, немного побольше предыдущего, в пятистах пятнадцати метрах к западу от него, сэр, но движение около фасада очень интенсивное. Если бы он был не там, они не выставили бы кого-то для поимки. Слишком много путей отступления, и если бы Саймону выдался шанс, он бы давно сбежал. Может, уже сбежал. Разве не приятна мысль, что Саймон уже скинул оковы смерти.? Но, увы, нет. Если бы он сбежал, здесь царил бы хаос. Мертвецы в узких проходах меж палаток. Кровь на ткани и пыльной дороге. Прайс тянется к переключателю приемника. — Газ, цель — одноэтажный шлакоблок в восточной части лагеря. Примерно пятьдесят метров от периметра. Имейте в виду, подходы хреновые. Просматривается хорошо. — Через две минуты выдвигаюсь, кэп, — приходит ответ. — Вы не идете? — Мы с Соупом будем прикрывать. Соуп челюсти сжимает, чтобы не вырвалось ничего, но все равно всем телом напрягается. Знает, что Прайс видит то же самое, и ловит острый, скользящий по нему взгляд. Только Прайс открывает рот, как в приемнике раздается чужой голос. — Капитан, если позволите, — несмотря на то, что в жизни паренек Ласвелл был кроток, у него настоящий талант к радио коммуникации, говорит он ясно и четко. — Я могу сменить одного из вас, а второй может пойти на проникновение. Чем больше пушек, тем лучше, верно? Они смотрят друг на друга, Прайс вопросительно поднимает бровь. Соуп старается не реагировать, но мысленно он умоляет, стоя на коленях. Если он застрянет тут, так далеко от места действия, то будет, блять, бесполезен. Секундные вспышки сосредоточенности, сгорание от любопытства, что наблюдает команда проникновения, есть ли там что-то ужасное, о чем ему не говорят. — Очень хорошо, мистер Флорес, — спустя долгий момент раздумий решает Прайс, и Соуп уже отстраняется от винтовки с неприятным шевелением где-то в желудке. — RV рядом со мной. Соуп, спускайся и займи позицию. — Да, сэр, — бормочет он, в спешке царапая колени при поднятии на ноги, — следую. — Джон, — говорит Прайс намеренно, и в голосе его чистая сталь. — Не делай глупостей. Он зависает. — Сэр? Капитан не оборачивается, но линия его плеч слегка напрягается. — Я знаю, что вы с Саймоном близки, — вздыхает он тихо, мрачно. И слово это, это близки — значит намного больше, чем звучит, и они оба это знают. — Не убейся из-за этого. И не убей его. Соуп словно только что попался. Он разгромлен, абсолютно и полностью. И он прикидывает, как долго Прайс знал об этом. Однако, что сказать на это, он не знает, так что молчит. И лишь к грузовику скользит обратно по склону. Там Газ протягивает ему шлем, подбегая с двумя другими парнями. — Значит, погнали, ковбой, — говорит Газ с унылой слабой улыбкой. — Показывай дорогу. Грудь от того, насколько сильно бьется сердце, блядски щемит. — Ага. Полный вперед, парни.