halt and catch fire

ghost

По потолку разбросаны окислившиеся бурые пятнышки и маленькие точки. Созвездия прошлых жизней. Он задумывается, на какой объем людской крови и серого вещества он сейчас смотрит. Он видел комнаты смерти. Эта не так уж и плоха, насколько он может судить. Он видел холодный алый свет подземных подвалов, видел пятна крови, чернотой отражающиеся на кафеле. Видел лицо человека, которого ему приказали спасти, полное болезненного шока лицо, что уставилось вверх с широко раскрытыми глазами, пока само тело лежало в трех футах от него. Прежде чем превратиться в труп, этот человек был гуманитарным работником. Его схватили за попытку сотворить что-то хорошее и стать примером для подражания. Это было почти десять лет назад, но подобное никогда не умрет в памяти навечно. Эти призраки неспокойны, склонны покидать свои могилы в самое наихудшее время или при особо выворачивающем звуке или запахе. Они послали его, потому что думали, что у него больше всего шансов. Но в то время он задавался вопросом, а не было ли это хре́новым искуплением за его собственное пребывание в цепях пятью годами ранее. Потому что ему девятнадцать, потому что он напуган и слишком несуществен, чтобы действительно беспокоиться о нем. Но он ни на что, кроме как сидеть и ждать чего-то, не способен, что бы по его душу ни пришло. При обучении RTI вбивают вещи, которые сохранят тебе жизнь. Философия серых — так это назвал один из инструкторов SERE. Не будь сложным, чтобы проблем себе же не доставить, но и податливым не будь, чтоб не выглядеть слабым. С тех пор много воды утекло, но в голове бьет, как набатом, как шариком в аэрозоле звенит, до сих пор. Жаль, что сейчас это нахрен не нужно. Они уже настроили камеру. Аль-Катала не собирается сидеть сложа руки и вырезать видео из двадцати четырех часов материала. «Контента» у них и так более, чем достаточно. Он лежит здесь с тех пор, как они ушли. Как давно это было? Может, часа полтора назад? Новые раны перестали кровоточить, рвотные массы в основном стекли в сток в углу. На коже засохли плевки, сперма и кровь. Тело, голова — все чертовски болит, и любое движение только усугубит ситуацию. Он все равно двигается, потому что лучше так, чем пытаться не повредить себе что-то еще. Вывихнутое плечо и рука онемели под весом его тела. Скоро пройдет, только кровь прильет, пока что терпимо. Выпрямившись с помощью приковавшей его к полу цепи, он из-под себя ногу выпрямляет, принимая полу сидячее положение. Кровь с пола прилипает к голой, грязной коже, и он снова думает о руках, что тянутся к нему из могил, чтобы утащить его вниз. Недолго осталось, думает он, сжимая зубы от раскаленной добела боли, накатывающей из-за разворошенных пробуждением нервов. Что-то хрустит в уголке рта, и он сплевывает коронку на пол. С полным ртом горькой, запекшейся крови он наблюдает, как алое стекает по серебру. Ну вот и все, значит. Господи, как же он устал. Раньше проблем не было. Был только дерьмовый сон, урванные между тренировками, учебой или работой часы, круговорот туда-сюда, тысяча дел одновременно, но… но думать об этом так много ему не по вкусу, потому что внутри сразу зарождается что-то болезненное и колючее. Но сейчас он порой спит хорошо, даже если не должен. Не должен, потому что нет и дюйма, чтобы двинуться, потому что пятка из-под одеяла торчит или рука к боку неловко прижата, или волосы лезут в лицо, или еще тысяча и одна неприятность. Но все это сопровождается теплым телом, медленным, сильным биением сердца, грудью, что опускается и поднимается при глубоком дыхании словно в такт волнам на берегу. Так легко утонуть в дрёме, когда другое тело оборачивается вокруг твоего щитом из блаженной крови и костей. В горле неожиданно застревает ком размером с чертов кулак. Позади него со щелчком открывается дверь, но он не утруждает себя, чтобы обернуться. Потребуется больше энергии, чем ему доступно, чтобы проделать дугу, которую ему позволяет цень. — Лейтенант. Райли, верно? — голос исходит от мужчины, что был тут ранее, того англоговорящего. — Можем поговорить? — Нет. В горле пересохло, голос почти сорван, и ощущение у него, что внутри все в узлы скручено. Он сплевывает еще больше крови на бетон и задается вопросом, смоют ли эти капли из шланга, придет ли кто-то еще, увидит ли эти звезды из железа черного, что подобны тем, что покрывают потолок. — Значит, говорить буду я, — приятный, спокойный тон. Треск ткани. — Ты настоящий воин, я вижу это по шрамам твоим. Не сомневаюсь, ты чувствуешь, что обязан выстоять до конца. Он не отвечает, но по позвоночнику, словно крошечными осколками стекла, вонзающимися в кожу, бежит призрачное ощущение — его пристально изучают. Больше всего он ненавидит, когда его разглядывают. Хочется огрызнуться, что в ношении шрамов нет ничего такого, что каждый из них держит тебя в прошлом, привязывая крепче и сильнее, чем ты привык. Однако мужчина, похоже, думает, что вышел на что-то. — Иногда, однако, те, кто зовет себя твоими хозяевами, слабы, не так ли? Жалкие. Коррумпированные… И с этого момента он перестает слушать, потому что это не изменит ничего. Участие в разговоре не сохранит ему жизнь, только добавит хайлайт момент в вырезки из его собственного садистского ролика и пару предложений в какой-то статье, что напишет безымянный журналист. Он думает не о своей чести, не о патриотизме, потому что, видит Бог, у него уже давно нет ни того, ни другого. Он думает о других своих парнях. О Прайсе, Газе, Роуче, ребятах из старой команды, но больше всего о Джонни. Он не предаст их, не подведет и не отречется от них даже с последним своим вздохом. Он вздыхает, выпрямляется, прерывая мужчину на полуслове. — Знаешь, ты напрасно теряешь время. Медленно к нему приближаются шаги, ботинки шаркают по бетону, и рука, что приподнимает его голову за подбородок, почти нежна. Мужчина смотрит на него сверху вниз с обычным отсутствующим выражением на лице, но в глазах усталых застыло что-то почти похожее на жалость. — Позор, лейтенант, — говорит мужчина. — Отступать от… взрыв. Они оба резко выпрямляются. Больно чертовски, дыхание перехватывает. Мужчина из АК уже пересекает комнату, доставая свой пистолет. — Что это было? — требование, что он резко выплевывает, на арабском. Дверь распахивается, показывая, что охрана снаружи тоже засуетилась. — Ситреп! Дверь не захлопывается. Видеть он может только угол наружного коридора, но зато может слышать. Слышать крики, эхо от выстрела крупнокалиберной винтовки, и прямо перед тем, как начинает звучать сигнал тревоги, раздаются выстрелы. Из глубины резко поднимается чувство, что пронзает его лезвием ножа. Надежда. Он внутрь себя тянется за последними каплями самоконтроля, преодолевая боль, и подтягивает ноги под себя. Ему нужно быть готовым к побегу.

⚙⚙⚙

soap

Времени нет. Поэтому и подрывают, потому что на незаметный прорыв времени нет, а шум заставит ублюдков побегать. Он преодолевает обломки на полном ходу, прямо за ним следуют Газ, Крейн и Роуч, в ушах голос спокойный, указывающий направление и дальность цели, словно это очередной день на полигоне. – Группа из пяти человек приближается к северной точке, на два часа, — Флорес, должно быть, бывший военный. Все выдает в нем военного. — Вооруженные цели, четыреста десять метров. Соуп скользит вдоль стены палатки, чувствуя, как сзади подходит вроде бы Роуч. Он поднимает руку, чтобы начать отсчет. Три, два, один — пошел. Один из тех, кто был во главе группы, пятится назад, когда видит их. — Лови. Один из них прощается с головой. Раскат грома от снайперской винтовки выстрела раздается долей секунды позже, когда палец Соупа жмет спусковой крючок его винтовки. Он кладет одного, второго. Роуч кладет остальных. — Трое отставших приближаются с юго-запада, на восемь часов. С противоположного конца лагеря начинает выть сирена. Он старательно направляет свои мысли в нужное русло и слышит, как с другой стороны палатки Газ и Крейн подавляют указанные цели. Нужно сориентироваться, вызвать в памяти лагерь, что он наблюдал с точки на холме, провести линию от своей позиции до той голубой двери. — За мной, — кряхтит он и срывается с места. Быстрее, беги быстрее, кричит все его тело. Вытащи его живым. Здесь в основном новобранцы. Молодые, неуверенные в себе парни, которые никогда раньше не сталкивались с вражеской огневой группой и теперь замирают, встретившись с дулом винтовки. В атаке они прорываются через двоих, пятерых, семерых новобранцев, и грохот винтовки Прайса перемежается с постоянным бормотанием Флореса, что передает указания по связи. Они утыкаются в здание из шлакоблока, и когда сворачивают за угол, Соуп встает словно вскопанный. Мальчик, — именно мальчик, подросток, — сидит на корточках у стены с поднятыми руками и трясется. Газ рявкает что-то по-арабски, и пацан бормочет что-то в ответ, заикается, бормочет и, блять, сбегает со все еще поднятыми руками, скрываясь за другим низким зданием по другую сторону грунтовой дороги. — Внимание, к вашей позиции приближается молодой парень, безоружный, — говорит Газ, и когда он начинает движение снова, Соуп смотрит на него. — Что он сказал? — Он здесь, — Газ осторожно поворачивается, заглядывает за угол. — Чисто. Голубая дверь открыта, внутри висит темнота, опасная и густая, но он протискивается внутрь, проверяет все углы, бормочет «Чисто» и крадется по коридору, ничего почти не слыша из-за оглушительного стука сердца, и… скверный, хрипящий кашель доносится из-за открытой двери. — Все чисто, — хрипло, тяжело от усилия. — Голубая. Он не думает ни о чем, просто бросается вперед, к порогу и… ох, блять, его сердце разрывается. — Саймон, — выдыхает он, роняя винтовку с привязи и в спешке скользит по бетону, чтобы опуститься на колени. Голый, весь в синяках, поту, грязи, с кровью у линии волос и разводами алыми по всему телу. Избитый, почти сломленный, с остекленевшими глазами, которые встречаются с его собственными. — Саймон, держу тебя, держу. Он знает, что это слишком — ладонями обхватить лицо Саймона, успокоить, но остановиться не может. Ужасный порез на нижней губе, синяки на щеке и виске, рана, что, должно быть, в волосах скрыта. — Двигаться можешь? Совсем близко ко входу в здание раздается стрельба, и это возвращает в реальность. Роуч несет болторез, чтобы путы разрезать, глаза опустил, а Газ приседает с другой от Саймона стороны. — Да, — ответ, выдавленный и без того грубым голосом, теперь разорванным в клочья. Резкий вздох раздается, когда Соуп подлезает под одно из его плеч. — Только не это, Джонни, ему пизда. Плечу, как он понимает. Угловатое, квадратное, контуры мышц под кожей какие-то неправильные. — Понял, — говорит он, поддерживая Саймона, пока Газ подлезает с другой стороны и обоих их ставит в вертикальное положение. — Кэп, это 7-1, мы его забрали, живой. Что сверху видно? — 7-1, — отвечает Прайс, — у трассы машина примерно в двадцати метрах к юго-западу от вашей позиции. Южный выход не перекрыт. Блять, да. — Принято, — кряхтит он, проталкиваясь обратно ко входу. — Крейн, прикрывай спину. Роуч — за мной, расчищаем путь. — Приблизительно от пяти до восьми противников между вами и машиной, — говорит Флорес, — и еще трое идут с севера. Он настолько сильно сосредоточен, что кажется, что и сотни бы уничтожил, не говоря уже о десяти. Каждое движение вокруг ощущается остро. В тени одной из палаток мерцание, малейшее изменение формы тента. Он дает сигнал Роучу. Как же он близок к тому, чтобы просто расстрелять их к хуям прямо через полотно, но тут есть мирные жители. Ему нужно быть уверенным. Двое из АК даже не выскочили полностью. Они падают прежде, чем успевают поднять оружие, и Соуп буквально перепрыгивает через одного из них по пути к машине. Ей оказывается небольшое дерьмовое корыто по типу джипа, которое выглядит так, словно едва ли заведется. Но все же выглядит чисто, и когда Роуч поворачивает ключ в зажигании, джип и заводится, и не взлетает на воздух, так что им везет вдвойне. Соуп помогает Газу поднять Саймона на заднее сидение, прижимается к его поврежденному боку, чтобы защитить. Крейн запрыгивает последним, в то время как Роуч уже разворачивает машину в сторону нужной точки вниз по трассе. — Выдвигаемся! – RV у ручья дальше по дороге, — командует Прайс так, словно бежит. — Пошли! Вслед им гремит очередь, Газ стреляет в ответ, а затем двигатель ревет и они трогаются с места. Мимо плывет смазано серо-зеленое полотно и кирпичная пыль. — Принято, сэр, увидимся там, — бурчит Соуп в радио и тянется к ремням своего бронежилета, на ходу разгребая карманы. Сначала он снимает шейную гетру, затем куртку. — Немного, но это все, что у меня есть, — бормочет он, — и я знаю, что тебе нихрена не подойдет, даже не начинай. Карие глаза переводят взгляд с его рук на лицо, затем будто сквозь него смотрят несколько долгих секунд прежде, чем возвращают фокус. Саймон резко натягивает гетру как маску, скрывая разбитый окровавленный рот, а здоровой рукой придерживает куртку на груди. — Твоя рука, она… — Плечо вывихнуто. — тихий, хриплый ответ. — Кэп умеет, — говорит Газ с другой от Саймона стороны. — Что-нибудь еще? От влажного кашля грудь Соупа сжимает жгучим сочувствием. — Царапины. Порядок. Односложные ответы являются признаком того, что не порядок, как и то, что взгляд Саймона снова затуманивается. Он неподвижен, настолько неподвижен, словно стал статуей, и Соуп ничего с этим сделать не может. Мог бы предложить коснуться, но видит, как напряжен Саймон, как держит себя, чтобы не касаться ни его, ни Газа, потому знает, что это не поможет. Больше никто не произносит и слова. Ручей находится выше в холмах, примерно в пяти милях от данной позиции. Он бежит по ровному участку между горным склоном и грунтовой дорогой небольшим потоком, срезающим путь вертикально вниз по склону и протекающим по пвх-трубе под трассой. Роуч съезжает на обочину, глушит двигатель. И тут большая рука сжимает колено Соупа сильно, грубо, больно. — Выпусти. Резко, грубо, и Соуп думает вот блять, но повинуется беспрекословно: выходит, поддерживает выпрыгивающего с машины Саймона, вместе с тем стаскивает гетру с его шеи и пытается поймать его, чтобы в грязь не свалился. И из него выходит скорее куча пенистой слизи, чем жидкости. Соуп тянется вниз, но Саймон уже собирается с силами, чтобы спотыкаясь направиться к воде. Он чувствует, как рядом встает Газ, замечает, как из машины вылезает Роуч, и втроем они наблюдают, как их лейтенант набирает воду в ладонь, проводит ею по рту, сплевывает и одной рукой водой трет лицо, шею и грудь. Соуп искренне надеялся, что за такое короткое время они не успели ничего с ним сделать. Теперь очевидно, что это не так. Крейн, храни его Бог, привлекает их внимание к дороге. — Подъезжают, — объявляет он, и к тому времени, как они берутся за оружие, из-за угла выезжает хамви с Флоресом за рулем. Едва джип останавливается, задняя дверь распахивается, и оттуда практически вырывается Прайс, преодолевая расстояние большими шагами и полностью их троих игнорируя, направляясь прямиком к Саймону. В одной руке у него рулон оливково-серой ткани. Газ дергает Соупа за локоть, и он отводит взгляд. — Нужно дать им минуту, — бормочет Газ, и Соуп хочет возразить, но знает, что так будет лучше. Нихрена ему это не нравится, но… — Ага, — соглашается он, хватая бронежилет с заднего сиденья джипа и позволяя Газу вести себя к хамви. Позади видимость плохая, и это то, за что он благодарен, ведь когда он слышит безмолвный крик Саймона, что раздается с холма, даже не видя происходящего он вздрагивает так сильно, что руки сжимаются в кулаки. Роуч, сидящий рядом, молча опускает голову, поэтому он наклоняется в бок, чтобы единожды похлопать парня мягко по колену. — Он сильный, — почти шепчет он. И не знает, Роучу или самому себе. — Порядок. Роуч медленно кивает. Словно вечность проходит, но на деле меньше пары минут. Прайс возвращается и осторожно подталкивает Саймона в машину. Теперь на нем комплект шуршащей водонепроницаемой ткани goretex, и шейная гетра Соупа тоже вернулась на место. В волосах, потемневших от воды, немного меньше крови и линия плеч теперь правильная. Соуп двигается, давая Саймону достаточно места, чтобы не пришлось касаться друг друга. — Полный ход, джентльмены, — произносит Прайс равнодушным тоном, захлопывает дверь и смотрит перед собой. Как только он садится, Флорес, все еще за рулем находящийся, заводит хамви. Краем глаза он смотрит на ладони, крепко прижатые к коленям Саймона, на следы от наручников, яростно впившихся в кожу, и внутри поднимается жгучая волна ярости. — Если хочешь — говорит Соуп так тихо, как может, но чтобы перебить шум дороги, — у меня есть провод, чтобы снять их. Ошеломленное выражение застыло в темных глазах Саймона, не исчезая и тогда, когда он поднимает взгляд, следит за чужой кистью, что развязывает паракордовый браслет на руке и извлекает плоскую полоску металла, но прежде, чем Соуп успевает ее разогнуть и передать ему… Саймон тянет к нему нерешительно левую руку и сжимает пальцы на его ладони, чтобы унять сильнейшую дрожь. Соуп берет ее в свою так осторожно, насколько возможно, видит царапины и порезы, чувствует боль так ярко, словно она принадлежит ему. Он хочет, так сильно хочет прижаться губами к каждой кровавой ссадине, но лишь обхватывает чужое запястье самым легким прикосновением, на которое способен, и кладет подушечки пальцев на пульс, просто чтобы чувствовать его собственной кожей. — Держу тебя, — шепчет он, и начинает вставлять отмычку в механизм наручников. И не отпущу тебя, неосознанно думает Соуп, и осознание заставляет его прикусить внутреннюю часть губы так сильно, что он чувствует вкус крови.

⚙⚙⚙

ghost

Он знает, что, по крайней мере, дважды обсуждался план действий до того, как они прибывают на базу, но он не уверен, забыл он эти разговоры или же просто никогда и не слышал. Когда хамви останавливается, его все еще безумно тошнит, но он справляется, не падает. Все его вещи, вся снаряга все еще лежит там, где он ее оставил, и ему насрать, что Ласвелл и иорданка стоят прямо тут: он раздевается, снова вытирается и напяливает свои гребаные шмотки. Он хочет хорошенько помыться, но придется подождать. Постоять бы под кипятком, чтобы слой кожи ошпарило и действительно нахрен его очистит, но… — Саймон, — раздается сзади низкий голос, когда он натягивает майку. Он не оборачивается. — Что? — Ты, видимо, смеешься, если думаешь, что я снова тебя туда отпущу, — Прайс подходит сзади, физически устанавливая преграду между ним и ящиком со снаряжением. — Сидишь здесь и координируешь, а затем мы отправим тебя домой. Ясно? Когда они с Прайсом встретились впервые, он знал только то, что этот человек получил полный доступ к его досье. К той правильной, не отредактированной полностью версии, и уважал Прайса за то, что тот относился к нему так же, как к кому-либо другому. Другой офицер бы начал издеваться. О, так он уже прошел через ад, не нужно быть с ним суровым. Или иначе — история захвата, вероятно, неудачная, а уберите-ка его нахуй из приемки. Может, Прайс и думал об этом, он не знает. Никогда не спрашивал. — Нет, — говорит он, наблюдая, как брови Прайса под панамкой хмурятся. — Не делай этого. Не уверен, чего именно «этого». Не волнуйся, не пытайся меня защищать, не будь моей нянькой, блять? Все из перечисленного? Не превращай это в приказ, возможно. Прайс молчит, изучая его взглядом, руки скрестив на груди. — Я не могу тебя туда отправить с оружием наперевес, Саймон, это неправильно. Ты едва на ногах стоишь. Это плохое оправдание, вертится на языке. Прайс и так знает это. Бывали задания и похуже, так в чем же дело? — Капитан, — говорит он так ровно, как только может, пока в груди бешено колотится сердце, — либо я иду туда с вами, либо один, но я иду. Серо-голубые глаза закрываются, раздается вздох. — Я верю тебе. Знаешь, что верю. Но ты прямо сейчас лжешь мне, Саймон, и я не хочу, чтобы тебя это погубило. Тишина, последовавшая за этими словами, резкая, глубокая, и сквозь адреналиновое оцепенение он чувствует укол сожаления. Он лжет. Хорошо врать не получалось никогда, поэтому он предпочитал держать рот на замке, но честность все же сильнее обоих этих действий, и он, черт возьми, и обычно не справляется с таким пристальным взглядом, а сейчас — тем более. Как же он, блять, ненавидит это желание сдаться. И борется с ним зубами и ногтями. — Ты же меня знаешь, — после долгой паузы говорит он, тихо, с ненавистью к слабости в собственном голосе. — Я должен пойти. Если сейчас остановлюсь… Слова исчезают на середине предложения, и он замолкает. — Н-да, — у Прайса лицо несчастное, обеспокоенное, и все это вызывает у Саймона зуд, желание съежиться и отгородиться от всего этого, но он разжимает руки. — Хорошо, если ты пообещаешь сходить к своему психиатру, когда мы вернемся. Психиатру он тоже врет. Это еще сложнее. — Ладно. — Но послушай меня, Саймон. И что-то в этих словах заставляет его внутренности болезненно сжаться. — Что? — Будь осторожен. Не только ради себя, — Прайс, наконец, отступает, перестает использовать физическую близость ради принудительного зрительного контакта. — Соуп плохо это все переносит. Мальчик правда заботится о тебе. Саймон через всю площадку автоматически глазами находит упомянутого и понятия не имеет, почему так остро чувствует, где именно тот найдется. Приступ тошноты снова накатывает волной от того, как судорожно Джонни сортирует свое снаряжение, застегивает ремни на бронежилете, подтягивает перчатки. Заботится? Даже сейчас? Или те ужасные чары наконец спали? Стокгольмский синдром прошел? — Да, — сдавленно отвечает он. — Принято.