halt and catch fire

soap

Они выезжают меньше, чем через полчаса. Времени на его прихоти нет, но и ждать он не может. Он врывается в барак и старается не показывать, как сильно теряет самообладание. Говорить старается потише. — Прошу нас извинить, — говорит он Флоресу, что сидит с ноутбуком на одной из раскладушек. И мужчина, бросив на него один лишь взгляд, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Здесь царит тьма, свет исходит лишь от двух электрических фонарей и тонкой полоски вечернего солнца. И Соупу это напоминает вторую встречу с Гоустом — тогда темная фигура маячила в глубине такой же темной комнаты. Но теперь это не выбивает из колеи, напротив — вызывает у него укол сочувствия, сожаления. — Прайс сказал, что ты напрашиваешься ехать с нами, — начинает он. — Уверен? Поворачивается Саймон медленно, почти неохотно. — Мы не будем сейчас говорить об этом, — тихо говорит он. Голос все еще хриплый, пугающий. Синяк с виска распространяется до края скулы, исчезая под микрофиброй шейной гетры Соупа. — Прайс одобрил. Это не от тебя зависит. Слова звучат ровно, обычно, тем самым командным тоном лейтенанта Гоуста, и Соуп чувствует, как что-то внутри него прогибается, пытается отступить. Не зависит, верно, но… но нет, правда, нахуй. — И? — темные глаза слегка расширяются, и Соуп делает шаг вперед. — Я нихрена не сказал про это, раз тебе разрешили. — Тогда зачем примчался? — порой он забывает, насколько Саймон высок, пока не сталкивается с ним лицом к лицу. И глаза эти так пристально смотрят на него сверху вниз, что внушительная нависающая над ним фигура особенно выделяется в полной экипировке. Возможно, он напуган. Он думает, что в этом и дело. — Потому что беспокоюсь о тебе, тупица чертов, — отвечает Соуп, приближаясь. — Слушай, я понимаю, ты хочешь вернуть контроль в свои руки, но… — Никаких «но», — шипит Саймон. Он становится еще более напряженным, линия спины и плеч выпрямляется. Соуп ненавидит поступать так, ненавидит напрягать его, но либо так, либо он уходит и… и это точно не тот вариант. — Я же сказал, не будем сейчас об этом, и именно это я и имел в виду. — И когда же тогда? — требует Соуп, и на долгое мгновение наступает мертвая тишина. Взгляд Саймона опускается в пространство между ними, останавливаясь, кажется, на одной из нашивок на жилете Соупа. Никогда — вот какой ответ предпочел бы Саймон и, похоже, что он изо всех сил пытается сформулировать что-то иное. Господи, у Соупа духу на это не хватит. — Послушай, — снова говорит он, но тише, и слышит собственный вздох, — я не говорю, что ты не справишься. Я хочу от тебя услышать, что ты с этим справишься, оки? Он хочет, чтобы его убедили, заставили поверить, потому что одно знает точно: Саймон — один из самых крутых людей, которых он когда-либо встречал, но это уже слишком. — Я справлюсь, — из голоса исчезла вся резкость. — Снова Лас-Алмас, Джонни. Если не справишься, то слетишь с катушек. Да? Он чувствует, что грызет внутреннюю часть губ и как глубоко изнутри его раздирает ужасная неуверенность. Дело не в том, что он этого не понимает, потому что как раз таки наоборот — как только перестаешь убегать, на тебя обрушивается все и разом, и порой то, что нужно сделать — отделить одно от другого. — Да, — эхом выдыхает он спустя мгновение. — Не пойми меня неправильно, мне это не нравится, но… я тебе верю, хорошо? Выдох, вырывающийся из Саймона, дрожащий, долгий, громкий. Глаза его снова поднимаются, шныряют по лицу Соупа, блуждая беспокойно. — Это все, о чем я прошу, — говорит он невероятно тихо. Совсем не в его духе. — Закончим то, ради чего пришли. — Сделай мне одолжение, — выпаливает Соуп, ведь сдержаться не в силах, и тянется за воротник футболки. Саймон без единого движения наблюдает за ним, пока он стягивает свои жетоны и снимает с цепочки кольцо-четки. В глазах Саймона появляется странное выражение, когда он смотрит на него, лежащее на ладони Соупа, что в перчатку затянута, и ни малейшего движения, чтобы его взять, не делает. — Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал? — в голосе, во взгляде его что-то такое, что заставляет Соупа быть уверенным — Саймон знает, что это. Жесткая грань, неверие. — Мое, — говорит Соуп, большим пальцем проворачивая кольцо на ладони, — и оно важно для меня. Я хочу, чтобы побыло у тебя. Присмотри за ним. Медленно, очень медленно бледная голая рука поднимает кольцо. Костяшки содраны, синяки на кончиках пальцев, ладонь обмотана марлей. По крайней мере, больше не дрожит. Соуп наблюдает, как Саймон цепляет кольцо кончиком указательного пальца, прокручивает его большим пальцем, обводит круглые выступы и небольшой крестик. Соуп не знает, что происходит в его голове. А даже если и спросит, то знает, что ответа не получит. Так что не спрашивает, лишь ждет. Наблюдает. Легким движением пальцев Саймон прячет кольцо в ладони и отправляет его в кармашек рукава. Взгляд его направлен вниз, но он отчего-то мягок. Или Соупу лишь кажется? — Я еще вернусь за ним, — говорит он, добавляя дразнящую нотку. Если перевести это в шутку, то будет не так тяжело. — Ты и так зарабатываешь больше меня, я не собираюсь тебе аксессуары субсидировать. И это снимает напряжение. Из-под маски раздается очень слабый смешок, карие глаза мельком поднимаются к его лицу. Вот она, вот та самая искорка, к которой он привык, пробивающаяся сквозь усталость, стресс и боль. Безумие то, как этот один единственный смешок может вызвать такое тепло, надежду, тоску, смешивая все это в огромный клубок привязанности и… — И не рассчитывай. Не думай, что я не знаю, как ты спер мой джемпер. Любовь. Ведь это она и есть, правда? Одержимость, желание, нужда дать этому человеку, прошедшему через Ад и, несмотря ни на что, продолжающему стоять на ногах, все самое лучшее. Боже, он на все готов, на все ради Саймона Райли, определенно. И сделал бы он это все без колебаний и сожалений. — Тогда увидимся в суде, — касаться Саймона он не осмеливается, не после того, через что он прошел, но он хочет, так сильно хочет это сделать. Вместо всего этого он вкладывает заботу в голос и взгляды. — Прости, заканчивай. Мы и так выходим через минуту. Легкий кивок. — Займи мне место. Соуп не сдерживает смешок. — Тебе и просить не нужно, Lt.

⚙⚙⚙

ghost

Он не знает, из-за разговора с Прайсом это произошло, или из-за разговора с Джонни, или с обоими, но он возвращается в правильное русло. Нужно продержаться всего несколько часов, а потом можно рухнуть в сон. Это не так легко. Он почувствует острую боль, прострелившую ногу, горький привкус во рту, и худшие воспоминания снова накроют его волной тошноты, утащат за секунду на многие мили прочь, заставив все мысли оборваться в миг. Он может зарыть все это в себе, заточить в клетку, но это все равно, что держать нож за лезвие и чувствовать, как оно режет, режет и режет все сильнее. Ты уже справлялся с этим, напоминает он самому себе, пытаясь убедить в этом себя же. До этого, когда он попадал на ту сторону, он особо не заботился, проживет ли дольше или нет, а теперь все совсем наоборот. Мальчик заботится о тебе. Лезвие сжать покрепче и почувствовать, как бежит кровь. Ни на что другое времени нет. — Подрывайте, — хрипит он в микрофон, резко вдыхая. Заряды, идеально установленные, срабатывают одновременно: здесь и наверху в системе связи, во входном люке на другом конце бункера. И когда Гоуст поворачивается, чтобы взглянуть в отверстие, он восхищается, насколько аккуратно оно проделано в плотной стали. —Отлично, Соуп, — говорит Газ в коммо, звуча слегка загнанно. Они с Прайсом уже стремительно спускаются с холма к главному двору. — Я могу присоединиться к ночи у костра и детской пати, — приходит игривый ответ, — если у вас есть пятилетки, которых надо напугать до усрачки. Двигаюсь внутрь. — Мы тоже, — бормочет он. В его интересах поддерживать коммуникацию, оставаться в здесь, в настоящем, потому что Роуч снова с ним, и они оба сейчас чувствуют себя дерьмово. Он был тем, кто сказал Роучу бежать, возвращаться в лагерь, но бросать кого-то — нелегко. Все равно то, что произошло бы после, никак не улучшило ситуацию. Быстрыми шагами он спускается по лестнице в недра подвала, Роуч следует за ним. Узкий коридор, освещенный красным светом, соединяется с лестничной клеткой, по полу разбросаны бумажки. Они разделились по парам, раз уж операция в бункере провалилась. В тот момент, когда его взяли в плен, в Аль-Катале поняли, что за ними охотятся вражеские силы. Нападение на тренировочный лагерь, вероятно, повергло их в еще большую панику. Единственная причина, по которой они не стали уничтожать оборудование для связи с депутатом Государственной Думы, что финансирует их, — они и не предполагали, что именно в этом кроется дело. На полу начерчены выцветшие за десятилетия линии, но одна из них была более свежей, чем другие. Гоуст подает Роучу знак следовать за ним. — Держись рядом. — Так точно, лейтенант, — раздается тихий ответ. — Ты слышал? Слышал. Словно одиночный выстрел, отражающийся от сотни стен. — Контакт? — спрашивает он в коммуникаторе. — Ничего такого пока что, — отвечает Джонни. Связь сбоит, и то ли это из-за глушилок, то ли из-за десятков футов бетона между ними, он не знает. — У вас? — Возможно. Идем на северо-восток к задней части комплекса. Будь… Следующие выстрелы раздаются в двух футах позади него, и Гоуст, черт возьми, чувствует, как все его тело столбенеет. Он пригибается и поворачивается — в конце коридора позади них лежит единственный мертвец, Роуч прикрывается винтовкой, оглядываясь через плечо. — Чисто, сэр. Он через силу дышит ровно, даже когда слышит, как Джонни запрашивает повтор. — Молодец, — выдавливает он. Возьми, блять, себя в руки, мысленно упрекает он себя, сильно прикусывая внутреннюю сторону щеки. На ней порез, вероятно, от сломанной коронки, и острая боль сужает его внимание. — Есть контакт. Похоже, что они не организованы. Джонни говорит что-то. — Повтори, — помехи становятся все сильнее. Дерьмо. — 0-7 всем станциям, связь накрылась, как слышно? Они продвигаются по коридору меж грязных, разграбленных комнат, похожих на коробки. Опрокинутые стулья и… Второй хлопок. Немного, лишь немного громче предыдущего. Холодный красный свет длинными полосами ложится на пол и стены коридора. Гоуст сильнее кусает щеку. — 0-7, это главная, тебя слышно, но слабо, — Ласвелл явно пытается произносить свои слова как можно более четко и ясно. Сбоит, но все же различить можно. — 7-1 движется параллельно, имейте в виду. — Как только объединитесь, двигайте обратно к главному входу и посмотрите, не сможете ли вы зажать их между нами, — раздается голос Прайса, самый четкий из всех. — Если потребуется отступить, значит отступите. Будьте осторожны. Он попытается. Ощущение, что их совсем немного осталось. Кучка отставших, будто не готовых столкнуться с сопротивлением и падающих от нажатия спускового крючка. И его охватывает оцепенение, когда он переступает через тело, которое он уложил поперек коридора. Он крепко цепляется за это ощущение, сжимает его до побелевших костяшек и слышит этот единичный звук в третий раз. Еще громче. — Лейтенант, — бормочет Роуч, и в голосе его сквозит глубокое беспокойство, — я не думаю, что это Крейн и МакТавиш. Это не они. Он не может точно сказать, что могло случиться, пока они не убирают с пути то, что было крошечной ванной. И затем слышит это. Крик. Он поворачивается к Роучу, что пялится на него с широко раскрытыми глазами, и затем они бросаются бежать. Линия на полу тянется вдоль коридора, ведет в комнату, залитую белым, а не красным мигающим светом, уставленную наполовину разобранными мониторами и… Красным не горит, но его тут предостаточно. Блестящее, идеальное зеркало, растекается по металлическому полу, отражая свет флуоресцентных полос, словно озеро отражает чужеродное солнце. И у кромки воды лежат четыре тела. Все женщины. Хрупкие и костлявые под вуалью, как и та, что на коленях сидя дрожала перед стоящим мужчиной. Пистолет, который он держал, падает и катится по полу в тот момент, когда они врываются внутрь. Средних лет, бородатый, самодовольный и отвратительный, поднимающий обе руки, словно это козырная карта. Женщина позади него рыдает, крепко обхватив себя руками. — Помогите мне, — на арабском звучит. Руки ее в крови, запястья разодраны до алых ссадин. Глаза, расширенные от ужаса, влажные и незрячие, устремлены в пол. — Я безоружен, — по-английски говорит мужчина с сильным акцентом, — я сдаюсь. Он переводит взгляд с мужчины на столы позади него, на сумку и сложенный ноутбук, на женщину, на пистолет на полу в футе от нее. На мертвых женщин, казненных. На подчищенные концы. Он должен что-то сказать. Должен отдать приказ, но Роуч уже медленно надвигается вперед, чтобы встать между мужчиной и женщиной. Он поднимает оружие, потому что не уверен, что она не с ними. АК и раньше радикально действовал в отношении женщин. Но не этой, он понимает это, когда она встречается с ним взглядом и вздрагивает. Она напоминает ему о… — Информация, — говорит он, и резкость собственного голоса его удивляет. — Ты здесь главный? — Да, — отвечает мужчина, и в голосе его, блять, слышно гордость за самого себя, — я все устроил. Могу точно сказать как. — Нам нужны записи. — У меня есть это, — кивок в сторону ноутбука. Он старый. Вероятно, этот подонок им и не нужен, только компьютер. Что с ним произойдет? Они сдадут его иорданцам, и он какое-то время будет пользоваться их гостеприимством? Или его отпустят на свободу и будут использовать в качестве ресурса? Он осознает, что его палец скользит внутрь спусковой скобы пистолета, только когда чувствует, как его большой палец чисто инстинктивно нажимает на предохранитель. Как бы было просто поднять оружие, дать этому ублюдку по морде и покончить с этим. Роуч бы и слова не сказал. Такое случалось и раньше на службе — он видел последствия и знает, насколько сплоченные в SAS ряды. Горой за своих. Он мог бы покончить с этим прямо сейчас. Он смотрит в ухмыляющееся лицо и видит своего ебаного отца. — Гоуст? Он опускает наполовину поднятый пистолет и, голову повернув, видит Джонни МакТавиша, Крейна за ним, что стоит в дверном проеме. Они оба чертовски напуганы. — Говорит, что главный, — Гоуст слышит, как голос собственный дрожит так же сильно, как дрожат его руки, блять, дрожат от ярости. Он не убрал пальца со спускового крючка. — Попался, когда пытался подчистить концы. — Я не знаю, что с ними случилось, — мужчина произносит это так легко, словно это чертова шутка. — Гоуст, — говорит Джонни очень медленно, осторожно, будто боится, что любое неправильное слово заставит его сорваться. И он не так далеко от этого. — Дай его мне. Он снова оглядывается на Джонни и замечает, как промелькнуло то самое выражение, мгновенный страх на секунду появился на красивых чертах, но светлые глаза были непоколебимы, как скала. Он заслужил, хочет сказать он, он заслужил гораздо худшего, черт возьми, чем смерть, но он не может. Голос не повинуется ему, не говоря уже о том, чтобы сделать что-то настолько предосудительное, как опустить Джонни до его уровня. Я не сошел с ума, хочет сказать он, но не уверен, что сам в это верит. Так что не говорит ничего. Извлекает из патронника патрон, бросая магазин на пол, — рыдающая женщина вздрагивает от звука, что вызывает у него еще один резкий приступ сочувствия, — и за дуло протягивает пистолет. — Видеть, блять, его не хочу. Мы с Роучем пойдем вперед, свяжемся с ноль-шесть, сиди тут тихо с младшим капралом. Понял? Когда этот испытующий взгляд устремляется на него, его пронизывает ощущение внутреннего стыда, который, как ему кажется, он уже много лет не испытывал. Эти голубые глаза выцепили худшую его слабость, и отмахнуться от нее Гоусту не удастся. Может Джонни не пойдет к Прайсу, — хотя следовало бы, но Джонни, скорее всего, не пойдет, не с его сердцем, — но будет больно. И боль эта будет хуже ножа в плоти, хуже, чем все это. — Да, сэр, — тихо говорит Джонни, беря пистолет. — Будь осторожен. Он предпочел бы, чтобы его пристрелили прямо сейчас. — Ты тоже, сержант.

⚙⚙⚙

soap

Ужасное чувство — сидеть как на иголках. Они извлекают куратора АК и выжившую женщину, как только объект оказывается зачищен. Ожидая, пока Прайс закончит разговор с Ласвелл и Бадри, Соуп загоняет Роуча и Крейна за грузовик. Он заклинает обоих хранить абсолютно все в гребаном секрете и видит в глазах обоих убеждение в своей верности, отчего в груди болит. — Лейтенант — хороший человек, — говорит Крейн, даже не встречаясь с ним взглядом. — Проходит через это. Мы бы не поступили так с ним. — Н-никогда, — к большому удивлению Соупа, заикаясь произносит Роуч, — он нас прикроет. — Ага, прикроет, — эхом отзывается он и кивает слегка обоим перед тем, как отпустить. Он уверен, Прайс знает, что что-то произошло, потому что бросает на них оценивающий взгляд, но молчит. Лишь бросает им пару фляг с водой, пока они в пыли сидят под одним из прожекторов в ожидании. Ждут, пока на горизонте грязной дороги не появляется джип. За рулем незнакомец, однако на пассажирском сидении восседает майор Бадри, что тут же выпрыгивает и подходит к стоящему на коленях пленнику из Аль-Каталы, вставая перед ним и начиная говорить. — Мне прямо нравится, когда она переключается с нас, — говорит Крейн, и они наблюдают, как Бадри резко поднимает мужчину на ноги и пинает в лодыжку, заставляя идти к машине. — Возможно, она так же о нас думает, — бормочет Газ, передавая воду. — Она — одна из тех, кто работает на фабрике пыток, — говорит Саймон тихим голосом, но все как один болезненно замолкают. — Все усовершенствованные руководства ведения допросов в основном написаны иорданцами. Что-то среднее между шпионами и тайной полицией. Удар. — Говорите «шпион», словно ругательное слово, сэр, — произносит Соуп, чтобы хоть как-то заполнить тишину, даже если и чует, что ступает за опасную черту. — Дух соперничества или ревность? — SIS пытались меня завербовать еще до того, как я поступил в полк, Джонни, я не ревную. Звучит рассеянно, должно быть по той причине, что это действительно личное, сказанное сейчас без какой-либо причины. Это не кажется шуткой, ведь Соуп видит, как с другой от Саймона стороны у Газа расширяются в удивлении глаза. И Соуп осознает, что Саймон, абсолютно поглощенный, наблюдает, как Бадри уговаривает женщину сесть в машину, подбадривает ее, положив руки на плечи, и аккуратно помогает ей залезть на пассажирское сиденье. — Я просто, блять, их терпеть не могу. — Не могу тебя представить секретным агентом, — дразнится он так мягко, как только может. — «Работяга, портной, солдат, Гоуст»? Газ добродушно стонет. — Господи, Соуп, нам тоже тут приходится слушать твои дерьмовые шуточки, — он отвлекает внимание от того, что сказал Саймон, снимает напряжение. — Ты… Протяжный резкий свист прерывает его. Прайс, стоящий у грузовика. Пора идти. Они же справились, да? Тогда почему, задается вопросом Соуп, когда они молчаливо подходят и кучей загружаются в кузов, каждый себя ощущает к чертям облажавшимся? Хотя, нет. Он знает, почему. Ненамеренно его тянет к Саймону, как магнитом. Он садится рядом с ним в задней части и понимает, что пытается найти контакт. Словно корни, пытающиеся найти воду, его рука опускается в пространство между ними, чтобы заполнить его, занять место рядом с рукой Саймона, и… Он закусывает губу, стараясь не ерзать, не поднимать взгляд выше чужого колена, но использует инерцию грузовика, чтобы совсем немного скользнуть ближе, пока их локти не коснутся друг друга. Соуп думает, что облажался, когда чувствует острую волну напряжения, прошедшую сквозь все тело Саймона. Дерьмо, конечно, он облажался, это же… и он осознает, что Саймон медленно расслабляется и выпускает долгий, слегка прерывистый выдох. Вероятно, рана не так глубока. Может, он и выдает желаемое за действительное, но в этот раз можно и побаловать себя.