Страсть передается по наследству

      – …на колени.       – Что, прости? – переспросила Гермиона неверяще. В ушах стоял звон, и она мотнула головой.       Как ни в чем ни бывало, Нотт дважды шлепнул стопой по стене – мол, тебе не прошмыгнуть мимо меня – и мягко, но все же в приказном тоне повторил:       – На колени.       Да как он посмел?       – Ты… Ты…       Смешок.       – Ой, ладно тебе, Грейнджер. В этом нет ничего зазорного.       Для него – весьма вероятно, ведь Нотт привык, что ведьмы стелются под ним, распластываются перед ним. Неужели он считал себя в своем праве и ожидал, что Гермиона тоже бросится ублажать его? За кого этот дерзкий слизеринец ее принимал вообще? Грейнджер застыла в нелепой близости от его высокой фигуры и уставилась на неподобающе красивое лицо. Свет полной луны высвечивал его смугловатую кожу добела, и на выразительных щеках прорезались ямочки. Он захихикал, пошло, развязно. Хотелось уйти, но Нотт не сдвинулся ни на дюйм. Буравил ее испытующим взглядом, прожигал потусторонним и каким-то мистическим магнетизмом. Он влиял на нее. Скатился на хриплый тающий шепот:       – На колени. Ну же. Давай.       Глаза Нотта с неестественно расширенными зрачками пронзали ее насквозь, смотрели глубоко в душу. Ей хотелось броситься наутек. Да, Гермионе следовало исчезнуть, скрыться за запертой зверью, за семью замками, но она лишь застыла перед Теодором Ноттом. И не от страха, нет. Вовсе не в боязни было дело. Грейнджер застыла под его взглядом твердого, властного нефрита – именно таким, как папа часто смотрел на маму. Это губило ее. Ломало ее. Гнуло. Гермиона Грейнджер плавилась и текла, подсознательно готовая стать любой, какой Нотт захочет. Да какого тролля, что с нею не так? Вдруг вспомнилось, как она бесилась и грубила, когда Рон пытался ею командовать, как могла не разговаривать с рыжим другом часами. Грудь тотчас кольнуло глухим отголоском предательства, Гермиону мучило чувство покинутости и ненужности, а Теодор был словно неизведанный остров в океане разочарования. Страшно представить, что бы сказал отец, увидь он ее сейчас.       Такую хрупкую, дрожащую. С подкосившимися ногами.       Вместо того, чтобы стереть колени об пол, Гермиона оперлась спиной о ледяные камни стены, запрокинула голову и оголила горло. Молчала. Прохлада ночи забралась под тесные завязки мантии, но ей было жарко, она дышала рвано и поверхностно. Хватит пялиться на Нотта. Пусть даже он тоже пялился. Под его давящим взглядом Гермиона поежилась.       – Ты такая же как все, Грейнджер. И в то же время другая.       Что Нотт имел в виду?       – И это какая именно? – уточнила она негромко.       – Ты хочешь меня. Я такие вещи вмиг просекаю. Ты на меня смотришь, и тебя ко мне влечет. Однако ты стыдишься этого. А ведь влечение между мужчиной и женщиной заложено самой природой.       Гермиона почувствовала, как к лицу и шее приливает кровь. Неловко сунула руки за спину. Почему-то правдивые слова ее задели. Она заморгала и уставилась на редких сов, что коротали ночь в совятне. Не было слышно ни уханья, ни хлопков крыльев. Лишь частые вдохи и выдохи Гермионы и Нотта, в унисон.       Будто птицы скопом заразились тактичностью и решили не вмешиваться в разговор двух волшебников.       – Неужели тебя стоит ценить лишь за это? – едва слышно пробормотала Грейнджер.       – За что?       – Ну… ты знаешь… лицо, тело. Твой приятный запах, низкий голос. Весь ты – снаружи, твоя маска соблазна.       Он сунул руки в карманы и пожал плечами.       – Удобная маска. Не хуже других.       – Правда? – с дразнящей медлительностью протянула Гермиона, взглядом из-под ресниц скользя снизу-вверх по его худощавой фигуре. – И ты хочешь, чтобы за тобой охотились как за трофеем, хвастались умелой постельной игрушкой? Очень дорогой, да? Хм… А если стереть это лицо порочного ангела, заглушить голос и аромат, что останется под твоей оболочкой, Нотт? На твоих запястьях снова повязки. Можешь не прятать, я уже заметила. Сам режешь себя, я права?       – Ну… – Теодор вынул руки, задрал рукава и картинно покрутил ладонями так, будто красовался перед нею. – Мне нравится боль, я стал зависим от нее в последнее время.       – Тебе нравится боль, Нотт.       – Да, Грейнджер. Увы, мои любовницы трусихи, да к тому же пищат от восторга, когда лапают эту смазливую «оболочку», как ты выразилась. Вот и забочусь о своих нуждах сам. Думаешь, я сбрендил?       Сбрендил? Сошел с ума… Расстался с рассудком. Теодор Нотт совершенно не напоминал безумца. Уж Грейнджер насмотрелась на жертв войны за пять лет, да на тех же пострадавших от длительного Круциатуса – настолько сильно, что волшебники и ведьмы умоляли содрать с них кожу – беднягам казалось, что под ней их поедают черви. Гермиону передернуло. Лучше отвлечься. Срочно.       Она оторвалась от стены и шагнула вперед. Нотт выгнул бровь, ухмыльнулся.       – Нотт, в наши дни быть нормальным и есть самое ненормальное. Зачем ты подставил меня на балу? Знал же о ритуале обручения. Хотел разозлить Малфоя?       Она впилась ногтями в его все еще задранное вверх бедро.       Нотт хохотнул.       – Ты что же, решила, что меня совесть гложет? Не угадала, Грейнджер. Просто агония от вспоротых вен помогает забыться гораздо лучше, чем огневиски. А ты сама… признайся, наказывала себя хоть раз?       Литые мышцы под ее скрюченными пальцами колыхнулись вслед за смешком Нотта. Перекатились сталью под тонкой шерстью его брюк. Внезапно Нотт накрыл ее ладонь своей и потянул выше, к промежности. Сдавленно застонал. Гермиона вырвала руку. Кожа взбунтовалась, хотелось, хотелось…       Все вернуть назад.       И Грейнджер вернулась – не к эйфории от его наглых касаний, а к холоду стены под вспотевшим затылком.       – Я первая задала вопрос тебе. Зачем ты устроил это представление в Малфой-мэноре?       Взмах ресниц, и вот уже Нотт нависал над ней, его левая ладонь впечаталась в стену около ее головы. Он наклонился ниже и прошептал ей в ухо:       – Ты хочешь замуж за Драко, Грейнджер?       Его свистящее дыхание опалило мочку и напрочь спалило инстинкт самосохранения.       – Я должна. – Кровь в висках стучала, и Гермиона растерла лоб под горящим взглядом Нотта. Он преследовал ее – почему? Эти его вопросы… Хочу, не хочу… Ее желания не имели значения, неправильные – неправедные или даже праведные. Греховное вожделение к Нотту и праведное – к будущему мужу, Драко Малфою. Она просто… смирилась? – Для меня все ваши традиции чужды, но ты же знал, насколько скандально мы вели себя!       Тогда – и сейчас. Нотт и не думал давать ей пространства. Подхватил прядку ее волос и ловко накрутил на палец.       – Ты красивая, Гермиона. Тебе ведь нечасто говорили это? А если говорили, ты даже и не верила. Не слышала. Ты умная, но это так банально.       Да что такое! Грейнджер ему красное, а он ей – зеленое! Нотт мастерски тасовал слова. Она рыкнула:       – Да чего ты лезешь ко мне, Нотт?       – Привыкай.       – Не хочу.       – Врешь, – упрекнул он. – И у тебя выходит из рук вон паршиво. Твое дыхание прерывистое, а щеки похожи на спелые вишни. У тебя бешено стучит сердце, верно, Гермиона? От себя не скроешься.       Глубокий вдох – и Гермиона задержала воздух в груди. Нельзя увязнуть в этом пряном шоколаде. Он был слишком близко, голова нещадно кружилась. Нотт только цокнул.       – Неожиданное решение. Но тебе это не поможет, Гермиона.       Дракклов слизеринец знал, что кругом прав. Грейнджер начала вдыхать через рот. Она боялась назвать, что чувствовала по отношению к Нотту. Желание дотронуться до него будоражило кончики дрожащих словно от лихорадки пальцев, сластило обласканный его ароматом кончик языка, сводило с ума – ее челюсть онемела, и не терпелось впиться в его горло зубами. Облизать, затянуть в рот, прикусить – так, чтобы остались следы. Любовные кровоподтеки… Не в силах противиться наваждению, Гермиона оттолкнулась от стены, прильнула вплотную к его тазу, схватила за талию и дернула на себя изо всех сил. Нотт пошатнулся и навалился на нее всем телом.       – Почему так много ведьм сохнут по тебе? – всхлипнула Грейнджер.       И наконец получила честный ответ:       – Я даю им то, чего женщины хотят подсознательно. Иногда это постыдные желания, но я любую могу сделать счастливой, внушить ей, что она особенная.       И словно в подтверждение Нотт качнул бедрами, его твердое мужское достоинство уперлось ей в живот. Приятно до дрожи, до пульсации между ног.       – Т-ты страшный человек, Нотт.       Слава Мерлину, он слегка отодвинулся. Горько шепнул:       – Я просто сын своего отца.       – Возможно… На балу я не хотела позора.       Признания посыпались из его рта, как из рога изобилия. Хлестко, едко:       – Знаешь, Гермиона, а там я не притворялся. Когда танцевал с тобой. Не притворялся впервые в жизни, я… с тобой я не смог. Так что, кто из нас опаснее? Коварнее? Скажи мне. Весь этот ритуал обручения, чихать я на него хотел. Ты разве нет? Мне казалось, Гермиона Грейнджер всегда боролась с угнетением слабых. И ярмо чистокровного лицемерия не для тебя. Ты можешь сбросить его, стать свободной от навязанного замужества. Не стоит мириться с этим. Я помогу тебе.       – Зачем? – тихо потребовала она. Что Нотту до ее трудностей? Какая выгода? Должна быть выгода, ради которой слизеринец окутывал ее своим шармом.       – Зачем? – так же тихо, интимно повторил Нотт. – Свобода – высшая ценность. Награда.       Нотт поднес руку к воротнику мантии, распахнул его и дернул узел галстука. Тот вмиг развязался, и Нотт обмотал тонкую полоску ткани вокруг шеи Грейнджер. Затянул – совсем чуть-чуть, несильно, так, что она острее стала ощущать свое горло.       – Это по-твоему свобода? – просипела Гермиона. Все тело размякло. Она не постигала себя. – Что за методы такие?       Нотт скользил галстуком по ее коже, туда-сюда. Деликатно, предельно нежно.       – Клин клином вышибают, ведь так говорят маглы? Позволить мне решать за тебя или нет, отдать мне контроль или нет – это только твой выбор.       Яркие, манящие, зеленые глаза подчиняли, в них бушевала сила, в них тяжелела власть. Такая безграничная, что у Гермионы волосы встали дыбом. Она прикусила губу. И тут же Нотт высвободил ее.       – Ты не готова.       Он отпрянул, однако нотки шоколада остались.       – Ты любишь шоколад? – полюбопытствовала Гермиона.       А Нотт хмыкнул.       – Я не ем его.       Вон оно как... Неожиданно.       – А что ешь тогда? Какое твое любимое блюдо?       Его длинные пальцы с кольцом на указательном взъерошили кудрявый затылок.       – Ты серьезно спрашиваешь меня об этом?       Она и сама не верила, что ведет с ним подобные беседы. Словно они на качелях, за домом мистера и миссис Грейнджер, двое смущенных подростков.       – Почему нет? Я не знаю о тебе ничего.       Едва слышно Нотт выдохнул:       – Овсянка.       – Овсянка? Каша?       Гермиона подавила фырканье, и по его уязвимому выражению лица поняла, что Нотт ей не врал. Не врут люди хриплым, трагичным шепотом.       – Да, на молоке, с сахаром. И фундуком. Незамысловато.       Ладно. Он мог обойтись и простыми вещами, оказывается.       – И часто ты ешь овсянку?       – Никогда.       – Почему?       Разве Нотт не из тех волшебников, кто плевал на других в погоне за собственным удовольствием?       – Никто не может приготовить ее так как ма… – Нотт споткнулся и отвел взгляд.       Повисла душная ночная тишина. Минуты мчались и ползли, с каждым резким вдохом и длиннющим выдохом. Наконец, Гермиона решилась напомнить:       – Мне нужно идти.       Нотт словно очнулся от комы. Протер глаза. С усилием сглотнул и улыбнулся вымученной улыбкой.       – Я отпущу тебя, если впредь мы будем звать друг друга по имени.       В очередной раз Грейнджер затеребила нижнюю губу. Фамильярничать с Ноттом? Она уточнила:       – Ты хочешь, чтобы я звала тебя Теодор? И это важно тебе? Почему?       Нотт замотал головой.       – Нет, не так. Зови меня Тео. Имя меняет восприятие. Я хочу быть Тео для тебя.       Это уже слишком. Что подумает Драко? Разозлится, придет в ярость? Она обидит его тем, что все же сблизилась с Ноттом? Не подружилась, но сблизилась, что даже хуже. Гермиона захлопала ресницами в попытке смести с глаз наваждение. Мерлин! С какой стати ее вообще заботили переживания Малфоя? Лицо опять покраснело.       – Я не уверена, что…       – Друзья же так и поступают, да? Используют имена, помогают друг другу. Я понял, что ты не нашла в библиотеке детских книжек.       Друзья?       – Ты следил за мной! – прошипела Грейнджер, тыча в Нотта пальцем.       Но тот и бровью не повел.       – У Малфоев огромное собрание книг. Мне было интересно, чем школьная библиотека привлекла знаменитую гриффиндорскую заучку. Какие редкие фолианты ты так старательно выискивала. Оказывается, детские сказки. Почему в мэноре не взяла? – прервал он ее возмущенный упрек.       – Ну… – Грейнджер досадливо поморщилась и опустила руку.       Слова… сжевались. Она с лихорадочной скоростью перебирала оправдания. Сознаваться в дурацком запрете Малфоя не хотелось. Однако Нотт избавил ее от неловкости:       – У меня есть парочка, не из нашего семейного хранилища, а те, что мне читала мама, – сообщил он. – Что скажешь, нужны они тебе? Особенно я люблю «Забытые легенды». Могу передать тебе ее завтра после ужина.       Его предложение слишком походило на свидание.       – Завтра вечером я не могу.       Ведь она уже собиралась на свидание с Драко… В Хогсмиде.       – Тогда после обеда. Возьмешь?       И, отбросив сомнения, Гермиона кивнула.       – Да. Конечно, да.       Вот только сначала проверит неожиданное подношение: вдруг там страницы, пропитанные дурманящей настойкой.       – Идем. Я провожу тебя до Башни. Уже поздно.       Бок о бок, они начали спускаться по лестнице. Гермиона осторожно возразила:       – Не стоит, я и сама могу дойти. Как никак, шесть лет здесь проучилась.       К тому же Нотт ведь так и не отправил письмо, он же за этим приходил изначально? И они ненароком друг на друга наткнулись. Однако на Нотта – Тео – ее слова не подействовали. Он даже придвинулся ближе и мазнул пальцами по ее запястью. Его тон перетек в доверительно-нежный.       – Это было до войны, Гермиона. Не отнекивайся, я настаиваю. И не обманывайся, ладно? Как бы то ни было, я Пожиратель смерти. – Услышав последнее, Грейнджер даже не вздрогнула. Похоже, ее глупое сердце смирилось?.. – Мне гораздо больше известно об опасностях, которые поджидают бравых орденцев в коридорах Хогвартса.       – Каких, например?       – Ну-у-у, – он неопределенно развел руками, – ты можешь столкнуться с неприятными личностями. Долоховым тем же. Антонин чрезвычайно опасен. У него всегда есть козырь в рукаве, и его дела с Темным Лордом не известны никому, никаким другим Пожирателям. Он одержим тобой.       Уже долгое время Гермиона подозревала то же самое. В последний год Долохов настолько наловчился в проклятиях, словно загадывал ей ребус за ребусом. А как Нотт пришел в этому выводу?       – Откуда ты знаешь? – прямо потребовала Грейнджер ответа.       Нотт опять невесомо потер ее пальцы.       – У меня есть глаза, и я не дурак. Похоть сочится из разума Долохова так же ядовито, как старый, прокисший пот старика.       За этим напряженным обсуждением они почти дошли до Башни старост. Кольцо Грейнджер неистово запульсировало. Она подняла голову от туфель – на входе, у портрета крючконосого Виндиктуса Виридиана стоял одетый в пожирательскую мантию Малфой, со скрещенными на груди руками и бесстрастным жестким лицом. Они подошли. Гермиона не знала, что ей сказать.       Что воспитанные чистокровные ведьмы говорят в таких случаях?       Вообще-то она не сделала ничего предосудительного. Лишь поднялась в совятню.       – Иди спать, дорогая – прошипел Драко, так и не взглянув на нее.       Беги, Грейнджер.       – Юнистас контрариорум.       Дверь бесшумно открылась, Гермиона юркнула внутрь, а Малфой и Нотт остались.       Вдвоем. Снаружи.

***

      Наверное, Малфой так мстил за вчерашнее, а вместе с тем и за все накопившиеся с детства обиды. За то, что Грейнджер всегда обставляла напыщенного блондинчика на уроках, однажды со всего маху врезала по носу, – и тот сладко хрустнул, – за процеженное сквозь зубы «Он того не стоит, мальчики»… На гнусные оскорбления от своры чистокровных наследников – «Малфое-Крэббо-Гойлов» – Гермиона отвечала ледяным безразличием, хоть порой их мелкие нападки и перерастали в настоящую травлю.       Мерлин и Моргана не дадут соврать, Грейнджер свиту слизеринского принцика и за отдельных волшебников-то не считала… уж больно тучные Крэбб и Гойл напоминали бестолковые лишние руки и ноги сиамских близнецов. Ходили за Малфоем, приклеенные к его белокурому затылку намертво. Все вместе трое гадких учеников змеиного факультета в воображении Гермионы смотрелись надоедливым чудищем с раздутым эго, у которого одна голова – увы, невозможно не признать очевидного – соображала, а две другие болтались, как говорится, с боку-припеку, в жирный такой довесок.       Разумно ли было тратить на них драгоценное время и чуткие нервы?       Вот Гермиона и не разбрасывалась ни тем, ни другим.       Однако Драко, тогда еще не высокий и не крепкий, а скорее тщедушный подросток, терпеть не мог равнодушия к своей костлявой высокомерной задн…. Эээ… персоне.       Предскажи кто-нибудь на уроках Прорицания, что Малфой и Грейнджер в конце концов обручатся? Полоумная Сивилла Трелони – и та не родила бы подобного бреда, даже в свои худшие дни.       Грейнджер безнадежно вздохнула. Да… без сомнения, нынешний вечер был ничем иным как хитроумной, крайне изощренной змеиной местью.       Назойливая догадка крутилась в голове, пока малфоевская невеста наматывала круги по гостиной в Башне старост. Туда-сюда, туда-сюда, вдоль-поперек. И так сотый раз. Сто первый, сто второй, сто третий… дцатый… Ну и мерзавец! Оставил ее без ужина, как строгий гувернер. Точно, точно! Ходячий слизеринский справочник якобы изысканных манер. Мол, не усвоила сразу – вот, получай, дорогая. Он же прикипел к этому словцу: «дорогая». Тянул его как струйку меда – из золотой ложки на фарфоровое блюдце. Ха! Гермиона сильно сомневалась, что с просвещенных уст Малфоя комом свалилось бы вульгарное «дорогуша». Для просторечий ее жених слишком, ммм… рафинированный, что ли?..       Зажатый тисками условностей со всех сторон.       Туда-сюда, туда-сюда… Она металась по гостиной как фурия. От невысокой лестницы – к портрету весьма терпеливого Виридиана, от забранного мерцающим тюлем окна – к стеллажу с книгами. Из-за чрезмерной суеты лицо горело, и Гермиона потерла щеки. Глянула на улицу, показалось, что там мелькнула неясная тень. Шагнула ближе к подоконнику. И точно, несколько сов до сих пор кружили над Астрономической башней, все не могли успокоиться. С самого утра в небе, крылатые трудяги. Наверное, Пожиратели и в обычные дни нещадно гоняли птиц в Лондон и обратно, а уж что говорить о сегодня… в любом случае, совам давно пора на отдых. И Малфою не помешало бы сделать передышку и прекратить дуться. Ну сколько, сколько Малфой еще мог играть в молчанку? Бродить невесть где? Вместо прогулки по Хогсмиду Гермиона прождала его весь вечер, а с чересчур раннего обеда проползла целая вечность. Едва она вспомнила о еде, как живот невоспитанно заурчал.       Сейчас бы пирог с курицей и самую большую, пол-литровую кружку тыквенного сока, о…       – Я зла, – воскликнула Грейнджер, и сама себе не поверила. Топнула ногой. – Я ужасно зла.       Звучало как-то слабо и жалко. Голос визгливо дребезжал. Не в первый раз заносчивый хор… – нет, больше это бранное слово не проносилось даже в мыслях. Гермиона судорожно хлебнула воздуха. Не в первый раз горделивый Д-р-а-к-о забыл о ней. Вот так взял и нарочно забыл, да? Или Грейнджер все-таки ошибалась? Она сглотнула горьковатую слюну – слюну голодной ведьмы. И с какой пакости, Цирцея ее просвети, в Гермионе проснулся дикий голод? Под веками яростно мелькали праздничные блюда в Большом зале. Булочки с маком, клубничные круассаны, грушевая шарлотка, все с пылу с жару – от тарелок даже поднимался ароматный парок… Мерлин! Доброго куска хорошо прожаренного стейка или лосося на гриле хотелось до жути. Не съесть – схомячить. Да и запить все это не опостылевшим соком, а свежайшим сливочным пивом, что подавали в прекрасном заведении мадам Розмерты. Гермиона споткнулась и похлопала пальцами нижнюю губу. И как она сразу не сообразила? Вдруг Малфой решил встретиться с ней уже в «Трех метлах»? Может, оставил записку? Патронуса вызывать он же не мог.       Пытливые глаза тут же забегали от дивана к креслу, от кресла к пустому столу, и наконец остановились на незажженном камине. Выхватили мертвые желтые розы. Прищурились. Ни секунды больше Гермиона не желала лицезреть эти позорные цветы в своем маленьком мирке. Она ринулась к полке и – бах! – пребольно стукнулась голенью об угол дивана. Нога тут же запульсировала, заныла.       Дура.       – Троллевы яйца Мерлина! – смехотворное ругательство вырвалось изо рта едва не лопнувшей от досады Грейнджер. В плотной, звенящей тишине дикие слова казались еще безумнее. А Рон бы захихикал: м-да, от него выраженьице подхватила.       Но Рона здесь не было. И Малфой коротал досуг у тролля на куличках. Может, ее надменный жених слишком уверовал в дарованную обрядом связь? Как-никак, они разделили кровь и поцелуй. Неужели понадеялся, что после их скудного обмена клятвами Гермиона мигом освоит углубленный курс легилименции? Сама возьмет и догадается, что нынче вечером Малфоя и дух простынет. Впрочем… его духом в гостиной не пахло. По большей части Гермиона жила в Башне старост одна.       Тыльной стороной ладони Грейнджер лихорадочно терла все еще саднящее место ушиба. Рычала, ворчала, бормотала под нос ругательства, на чем свет понося бундимунов, нюхлеров и гриндилоу. Да тех же флоббер-червей.       Все-таки ее самообладание треснуло.       И все-таки, Драко Малфой совсем… обнаглел.       Ну, все. Хватит мельтешить, пожалуй. Гермиона рухнула на диван и сбросила туфли, поджала под себя озябшие ноги. На улице уже стемнело, от окон веяло холодом и сыростью. Невольно она поежилась. Глупо было довериться слову Малфоя. Пригласил он ее на прогулку, как же. Скорее, приказал. Приказал… Грейнджер схватила палочку, вывела руну Альгиз и шепнула Инсендио… Пламя в камине яростно вспыхнуло, заискрилось. Вот, пришлось проговорить заклинание вслух, а Малфою достаточно было подумать и щелкнуть пальцами. Его сила в невербальной магии поражала.       Вызывала неуместное восхищение.       Томление в животе.       Жар.       Может, ей плюнуть на все и уйти? Или кликнуть Марли, перекусить наконец-то, а заодно и узнать, не ужинал ли Драко в мэноре? Но вдруг Малфою доложат, что Гермиона справлялась о нем? Много чести, он и без этого неимоверно спесив. Нет, нельзя. У Грейнджер разве что морозный пар не шел из ушей, а магия так и просилась на выход, зудела на кончиках замерзших пальцев. Не хватало еще на эльфийку сорваться. Ток крови в венах вторил свихнувшимся мыслям.       Почему Гермиона сидела как на иголках, прислушиваясь к каждому скрипу?       Почему ее сердце было не на месте?       Разве ей не все равно?       Она цокнула.       Да просто обиделась на него – в этом все дело!       … За завтраком несносный слизеринец и словом не обмолвился о том, что его планы резко изменились. Не чистокровного жениха это дело, свою грязнокровную невесту предупреждать, да? Подумаешь, лишний раз расфуфырится-приоденется. Как оденется – так и разденется, чем ей еще в Хогвартсе заняться, верно? Благо, стараниями Нарциссы у Гермионы нарядов стало больше, чем у куклы Барби. И она – она, Грейнджер! – не заострила внимания на насупившемся виде Драко, на угрюмо сведенных, но все еще безупречных бровях, на бледных губах, сжатых в нить. А стоило бы, правда? Но Гермиона и сама витала в облаках, во вчерашнем разговоре с Ноттом и его смущающих намеках, в мурашках ожидания обещанной им книги. А Малфой… ну, подавлял ее, ну, сковал ее запястье своими жесткими пальцами, ну, не цедил слова сквозь зубы. Пустяки. В конце концов, кого удивишь немотой Драко? Да Грейнджер не волноваться, а радоваться нужно, после стольких лет вражды. Малфой исключительно молча и предельно вежливо проводил свою нареченную в Большой зал, весьма грациозным жестом отодвинул ей стул и, не спрашивая ее мнения, положил ей на тарелку щедрый кусок морковного торта и даже налил в кружку какао.       Жених вел себя с нею также, как и две недели в Малфой-мэноре. Лицемерно. Фростово. Собственнически.       Типичный Малфой.       Ей бы насторожиться, а не беспечно мурлыкать под нос новую песню «Ведуний» – от облегчения, что несмотря на то, что из совятни Грейнджер вернулась с Ноттом, обошлось без выяснения отношений. Зато теперь Гермиона насиживала опухоль на ягодицах, вся разряженная в элегантное шелковое платье цвета робких сумерек – после того, как едва не натерла мозоль на пятках. Еще один взмах палочкой. Вингардиум Левиоса. Букет надоевших желтых роз исчез в огне вместе с вазой. У Грейнджер будто камень с души свалился, сразу.       Ладно. Ладно… Допустим, у Драко не было возможности ее предупредить. Его могли срочно вызвать по делам Волдеморта. Или у Нарциссы снова случился приступ. Да тот же Снейп запросто мог поручить Драко какое-то… что? Задание?       Грейнджер поскребла шею.       Хм… Неужели она сейчас пыталась его оправдать? Пришить к его жестокой ауре хоть тень человечности… Все-таки утренние новости для всех прозвучали как гром среди ясного неба. Едва ли не неистовая гроза, внезапная, с ураганным ветром. Не успела Гермиона съесть и ложечку нежнейшего морковного бисквита, как Хогвартс атаковали совы, на головы всех жующих и пьющих ливнем обрушился бесплатный срочный выпуск «Пророка». И резко стало не до брачно-похоронных игр.       – Что это совы так всполошились? – буркнула Падма. Гермиона заметила, что Патил не любила получать почту: еще вчера, когда ей пришло письмо, Падма побледнела и разорвала его на клочки. Может, то были неприятные новости из дома или очередное разочарование от целителей, неспособных помочь Парвати… Грейнджер решила не напирать на подругу. Захочет – сама поделится. Сейчас она схватила газету и развернула статью на первой полосе.       Черные буквищи на вымаранном фоне засоряли глаза и мешали вникать в смысл:       УОЛДЕН МАКНЕЙР ПОГИБ В НАПРАСНОЙ ПОПЫТКЕ СПАСТИ ГАРРИ ПОТТЕРА ОТ ПЛЕНЕНИЯ       «Минувшей ночью в Лондоне, прямо посреди Косого переулка произошло вопиющее событие: группа так называемых мятежников напала на всеми любимого героя нации. Применив оглушающие и парализующие чары, террористы схватили мистера Поттера и аппарировали в неизвестном направлении. К сожалению, лорд Макнейр, который бросился наперерез преступникам, пал жертвой смертельного проклятия.       Как заявили Министр магии лорд Кингсли Бруствер и Темный Лорд на совместной пресс-конференции, созванной сегодня рано утром, убийство лорда Макнейра и похищение мистера Поттера – это невосполнимая утрата для всех жителей Волшебной Британии.       Террористы обязательно будут пойманы и преданы справедливому суду.       За любые сведения о Роне и Джордже Уизли, а также о местонахождении Гарри Поттера назначена награда 10000 галлеонов и пожизненное освобождение от налогов.       «Ежедневный Пророк» и лично я, Рита Скитер, следим за развитием событий».       На фотографии Рон и Джордж неслись на метлах, а за спинами чернело ничто. Стертый фон. Может, изначально это был потолок Атриума?       Гермиона едва не опрокинула кружку, сморгнула расплывчатые строчки и заставила себя сделать пару глубоких вдохов, во второй раз скользя взглядом по безбожному вранью. Малфой аккуратно перехватил ее запястье. Она вскинула подбородок и встретилась с его стеклянным взглядом, в котором тоже отражалось стальное ничто. Ни проблеска чувства. Что за бред? Ведь любому глупцу очевидно, что Рон ни за что не причинил бы вреда Гарри, да и… Едва заметно Малфой покачал головой. В ее сознании отчетливо прозвучал его бархатный шепот:       «Спокойно, Грейнджер. Молчи, не навреди Малфоям».       И она не смогла выдавить ни слова в защиту друзей: Малфой запретил.       Скрипя зубами от бессилия, Гермиона дернула предплечьем, опустила обе руки под стол и сжала кулаки. Вот так она и превращалась в одну из Малфоев, снежных лицедеев, которым с виду плевать на мнение извне. Драко под столом стиснул ее пальцы, и она в ответ пожала его ладонь. Этого никто не увидит, все спрятано под скатертью, в отличие от… Старательно Гермиона расслабила мышцы лица и шеи, лишь бы не выдать, насколько ее кольнула писанина Скитер, которая – несомненно, при всеобъемлющем одобрении Кингсли, заклеймила братьев Уизли коварными злодеями. Террористами, упаси Мерлин! Она чувствовала, как большой палец Малфоя нежил ее кожу. Гладил добровольно, интимно, только для нее. В груди переплетались жар и холод. После шелеста страниц и гробового молчания Большой зал взорвался тревожным гомоном – студенты разом принялись обсуждать печальную судьбу Мальчика-который-выжил-и-был-предан-своими-же-соратниками. В напрасной надежде на чудо, хоть на крупицу прозрения, Грейнджер забегала по испуганным глазам студентов и даже преподавателей, неужели здесь не нашлось ни одного здравомыслящего волшебника, и все жадно проглатывали любую чушь, которую скармливало новое правительство? Макгонагалл еще не спустилась, а остальные…       Вывод напрашивался неутешительный.       И на нее – Золотую девочку, одну из распавшегося Золотого трио – глазел весь Большой зал. Полные любопытства, а где-то и злорадства взгляды пачкали кожу ровно также, как и не успевшие высохнуть типографские чернила на страницах скандальной газетенки. Глаза защипало.       – Раз Уолден мертв, то как же сын? – Блейз Забини приподнял брови, но не взгляд от тарелки.       Сын? Чей? Неужто… Макнейра? Но ведь он не женат…       Не был женат.       До Гермионы внезапно дошло, в Скитер наклепала не только ерунду про якобы атаку на Гарри, но еще и про убийство Уолдена Макнейра. Ее все-таки передернуло. Сморщенное лицо этого старого Пожирателя Грейнджер помнила весьма отчетливо – ведь именно Макнейр не раз лишал других волшебников жизни, на вполне законном основании. Палач Министерства. Он бы и Клювокрылу отрубил голову, если бы тогда, на третьем курсе, Золотое трио не вмешалось в саму ткань времени. Однако, сын? Грейнджер и не подозревала, что у Макнейра остался наследник. Что же произошло?..       – Лерой писал, что возвращается из Дурмстранга, Темный Лорд отозвал его, – громче нужного пискнула Гринграсс и затеребила висевшее на шее слишком массивное колье. – Вот он и направлялся в Лондон, хотел встретиться там с отцом.       – Правда? И откуда ты знаешь? – вкрадчиво спросил Забини.       Гринграсс смешалась, белые руки упали на столешницу. Глаза замельтешили по корзинкам с булочками.       – Это все Тео рассказывал, он же дружит с младшим Макнейром, – невнятно пояснила она и притихла.       Тоже – рукоплещи Мерлин – открытие! Нотт со всеми дружит. Видимо, и с этим выпрыгнувшим как тролль из табакерки сыном Макнейра. И Нотта не было на завтраке, чтобы как-то подтвердить слова Гринграсс.       – Тебе пора идти, дорогая, – спокойно напомнил Драко, прервав жужжание вопросов у Грейнджер в голове. – Заклинания у Снейпа начинаются через десять минут.       Уже? Ох, и правда. А Драко, естественно, знал, что за предмет она выбрала. Вот Гермиона ни малейшего понятия не имела об учебе Малфоя. Она изящно промокнула уголки губ батистовой салфеткой и начала подниматься из-за стола, и Драко, конечно-конечно, мигом навис над ее макушкой и отодвинул ей стул. Роль чуткого жениха удавалась Малфою превосходно.       – А ты не идешь? – Его рот дернулся на одну сторону, и Драко отвел взгляд. Отчего-то без уточнения Гермиона не могла покинуть его. Впервые за утро Грейнджер целиком сосредоточилась на Малфое. – На какие занятия ты записался? – надавила она неразборчивым шепотом.       Еще не хватало, чтобы любопытные волшебники подслушали, что будущие супруги Малфой настолько часто обсуждали личные дела друг с другом, что это приходилось делать в Большом зале. Самое место для проявления дружеской заботы и привязанности.       На самом деле со дня их обручения в Атриуме Министерства ничего не изменилось: перед Гермионой все так же стоял знакомый незнакомец. Помимо воспоминаний о мерзком трусливом нраве, ядовитом языке и сомнительно-раздутом послужном списке в рядах Ближнего круга Волдеморта, Гермиона до сих пор ничегошеньки не знала о Драко Малфое. Грейнджер затеребила рукав его пиджака, и красивая малфоевская бровь изогнулась.       – Ядовитые растения у Стебль, – неохотно выдохнул он, не спеша отцепить ее пальцы.       – Травологию?!       Они также шептались, похожие на змей, что плетут интриги.       – Зелья, Грейнджер. Я увлекаюсь зельями, самыми разными. В наших садах растут не только розы.       Она не знала его, совсем.       И время наступало на пятки.       Между ними повисла недосказанность.       – Иди, – велел Малфой строго.       Пришлось чинно выплыть из Большого зала, а потом с проворством пикси стучать каблуками по пути в старый кабинет нового директора. Мысли о Гарри отскакивали от пола. И у Джинни не спросишь, ведь подруга честно предупредила, что не расскажет ничего существенного. Повезло, что хоть про Сафер узнать получилось. Тролль бы побрал предвзятость Рона.       Тролль бы побрал его чуйку.       Когда Грейнджер влетела в класс, там уже сидели довольно взрослые на вид волшебники и ведьмы в форме учеников Слизерина и Когтеврана. Ясно, – седьмой курс, и сплошь из напыщенных чистокровных. Директор Снейп тоже восседал на своем кресле-троне. Он выглядел так, будто по нему потоптался гиппогриф: с помятым, даже одутловатым лицом и все в той же черной мантии не первой свежести. Похоже, директор не спал, не переодевался и не потрудился даже распутать свои замусоленные пряди волос. Снейп скупо повернул голову и окинул Гермиону неприязненным взглядом.       – Мисс Грейнджер. Не сказать, что был удивлен вашей фамилии в списке. Quaedam nunquam mutant.       Среди вновь прибывших она была единственной не то что маглорожденной, а вообще единственной, кто осмелился записаться на курс Снейпа.       – Quidam sunt utilius mutatum, – парировала Гермиона, глядя в черные бездонные глаза этого черного волшебника. Лоб Снейпа прорезала морщина, которая смотрелась тончайшей раной на его нездоровой коже.       – Назовите хоть одну причину, по которой я должен просвещать Золотую девочку.       – Чувства в сторону. Honor discere a vero domino. Извините за опоздание, директор.       Снейп апатично наколдовал Темпус и отмахнулся каким-то довольным жестом.       – Вы не опоздали. Проходите на свободное место.       – Благодарю. Sagaсiter est politia regum, – пробормотала Гермиона, крадучись на цыпочках мимо преподавательского стола и дальше к незанятому столу ближе к середине класса.       Она услышала, как Снейп язвительно хмыкнул у нее за спиной. Что ж… Королям досталась вежливость, а гриффиндорцы довольствовались безрассудством.       – Я разрешил вам занять место в моем классе, а не дерзить, мисс Грейнджер.       Слава Мерлину, хоть извинений не потребовал. Гермиона открыла блокнот и приготовилась записывать. И тут же Снейп начал занятие. Ничуть не повысившимся голосом он произнес:       – Финималедикциум. Если вы до конца семестра сумеете постичь смысл этого заклинания, значит, вы не безнадежны. Показывать его я пока не намерен, оно откроется только избранным. Вы пришли на курс составления заклинаний. Имейте в виду, это не просто знания, которые вы, – он намеренно посмотрел прямо на Грейнджер, – сможете вычитать в рассыпающейся от древней пыли книге. Что такое заклинание?       Едва Снейп закончил, рука Гермионы взметнулась вверх. Директор закатил глаза и утомленно спросил:       – Итак, мисс Грейнджер?       – Сочетание слова, жеста и силы носителя маг...       – Слишком размыто, – по-прежнему довольно встрял Снейп, с неприкрытым ликованием от ее промаха. Он прервал ее на полуслове! – Слишком общее представление для такой всезнайки как вы. Слово – а какое это слово? Жест – какой жест? Сила – что именно за сила?       На мгновение Гермиона перестала видеть и слышать – она всегда испытывала это замешательство перед важным прозрением. Сила. Пульсация в солнечном сплетении. Ее магическое ядро предвкушающе подрагивало, ласкательно будоражило кровь. Снейп упомянул силу и задал вопрос, казалось, для первого класса магловской школы. А ведь и вправду, почему левитация – это именно Вингардиум Левиоса, а мощный толчок – Эверте Статум? Почему ее обожаемая латынь, в конце концов? На древнем языке держалось буквально все, от мытья посуды до заживления ран. Когда Грейнджер помогала мадам Помфри в лазарете, часто приходилось искать контрзаклинания от проклятий. И каждый звук, его долгота и объем, даже хрипотца – измерялись чуть ли не аптекарскими весами. Увлечение Грейнджер латынью не раз спасало бойцов Ордена Феникса.       Черные глаза директора Снейпа тут же напомнили другие черные глаза, в которых клубилась непроглядная тьма.       «Долохов одержим тобой», – предупредил Теодор.       Выходит, безумие ученого Пожирателя сыграло ей на руку? Столько грязной, потной работы – не без ошибок и не без смертей, часто мучительных, но все же Грейнджер все быстрее и быстрее расшифровывала формулы новых проклятий авторства правой руки Волдеморта. Руну использовала всегда одну. Соул – свет осознанности и целостности – прекрасно гасила темную магию. Особенно начерченная самой выдающейся ведьмой поколения.       Однако с Долоховым Гермиона все же играла от противного. Он запутает – она распутает. Он сплетет узор проклятья – она подберет нужные нитки, дернет за них, распустит. Слова. Руны… с виду архиважны, но тем не менее вторичны. Иначе как бы творили пусть редкую, однако не невозможную беспалочковую магию? Невербальную? Вон, Драко знатно поднаторел в этом искусстве, камин по щелчку зажигал молчаливым Инсендио, да и вряд ли на самом деле щелчок был нужен.       Что это значило?       Самое страшное оружие и Малфоя, и Долохова, и Волдеморта – их разум.       Питаемый темной магией? Ох…       Класс робко изображал мышек, видимо, каждый студент проникся вызовом в тоне Снейпа. А Гермиона больше не смела отсиживаться. Даже не удосужившись на сей раз поднять руку, она заговорила только со Снейпом, дерзко поглядела ему в лицо в стремлении уловить малейшие изменения в мимике.       – Слова, как ни странно, пробуждают звуки. Слова – это гармония звуков, звенящий ручей, если угодно. И звуки же сами есть отголоски чувств. Есть звуки темные и светлые, некоторые заставляют злиться, иные притягивают счастье. Чувства есть ни что иное, как внутренняя энергия волшебника, именно они питают магическое ядро. Но это не значит, что чем сильнее чувства, тем мощнее магия. Дело в другом. Нужно извлечь такой звук, чтобы он, эээ… – пробудил, растормошил, растолкал, – срезонировал с потоками энергии магического ядра. И в то же время чтобы сочетание звуков складывалось в знакомое слово, тогда оно вызовет мысленный образ. И этот образ должен отражать цель.       Снейп поднялся с трона. Хмыкнул и выгнул бровь – слегка, но Гермиона заметила, с ее-то приклеенным к нему взглядом.       – Неужели, мисс Грейнджер? – глухо одернул он. – Тогда как вы объясните это?       В наступившей тишине Снейп плавно взмахнул палочкой, рисуя дугу, а потом резко опустил древко вниз. Блокнот Гермионы устремился к потолку так рьяно как самолетик в Министерстве. Студенты захихикали. Что они делали здесь, на занятии по сотворению новой магии, право. Сарказм-сарказмом, а Снейп не мог задать вопроса проще. Гермиона тряхнула головой и вздернула заиндевевший в подземельях нос.       – Слова все равно звучат в вашей голове, не так ли? И ваша магия их слышит.       – Уверены? А если вот так, мисс Грейнджер.       На этот раз Снейп не потрудился вычерчивать руну. Ухмыльнулся – едва заметно, но все же – прищелкнул пальцами и спалил еще не исписанные листы. Пепел обсыпался с потолка обратно на стол Грейнджер и на ее волосы.       Хихиканье переросло в хохот. Кучка идиотов. Не поняли, что директор снова открыл ей секрет, уже очередной. Ведь… Вот оно. Прозрение. Именно Снейп натаскал Малфоя в невербальной магии. Главное, не выдать, что Гермиона догадалась.       – Скорджифай, – буркнула притворно сердитая Грейнджер, и поверхность стола тотчас очистилась. Хотелось чихнуть, протереть лицо салфеткой, но она не доставит Снейпу этой злобной радости. Ей пришлось лезть в сумочку. – Акцио блокнот. Акцио перо. – Как бы не зарычать. – Вы только что показали, директор, единство звуков и символов, отражающих действительность – а руны ведь именно отражение бытия. Они рассекают воздух, и снова – сталкивают и направляют энергию. Разум может направить энергию тоже, однако для этого необходимо, ммм… напрячься чуть больше? Мне кажется, чтобы найти идеальное сочетание звуков и рун и запустить их действие своей магией, творец должен познать суть вещей.       – Наконец-то достойный вас ответ, – кивнул Снейп. Как по команде, смех заглох, в классе заскрипели перья. Меж тем директор продолжал: – Любой волшебник отталкивается от результата, от того, что он хочет получить в итоге. Изучает состояние объекта уже после. Чтобы блокнот взлетел, нужно облегчить его вес. Очевидно, не правда ли? А вот благодаря чему при произнесении Вингардиум Левиоса блокнот стал легче – это и есть ваш ключ. Поймете – считайте, вы изобрели заклинание. Как это связано с жестом и словом, поговорим на следующем занятии.       Когда предпоследняя ведьма вышла из класса, Гермиона шагнула к преподавательскому столу. Снейп сосредоточенно заполнял журнал, его пальцы остервенело выводили мелкие каллиграфические загогулины. Тусклые пряди свисали сосульками с щек и лезли ему в рот. Может, подбросить ему рецепт состава для сушки волос? Тонкая фигура Гермионы отбросила тень на страницу, и Снейп поморщился.       – Директор, вы говорили о сути вещей. Речь же шла о физике и химии, я верно поняла?       Он глубже вдавил перо в ничем не повинный пергамент. Зашипел:       – Двадцать очков Гриффиндору, мисс Грейнджер. Вот поэтому заклинания и изобретают так редко, из-за чванливых предрассудков кучки помешанных на преемственности аристократов. И будьте добры держать язык за зубами, не вздумайте повторить мои слова. Я еще пожить хочу.       Тогда почему Снейп не сам сдержался?       – Но вы сами жаловались, что моя окклюменция никуда не годится, – тоном гриффиндорской всезнайки напомнила Гермиона.       Снейп испустил раздраженный вздох.       – Если вам залезут в голову, мисс Грейнджер, то искать будут отнюдь не болтовню на уроке. И не ваше болезненное увлечение моей прической. – Святая Цирцея, он что, уловил ее уничижительную фантазию об маске для жирных волос? Гермиона услышала мягкий смешок. Директор манерно потряс волосами. – Вы знаете, в Ближнем кругу лучше не выделяться, а быть похожим на Лорда. Конечно, не затмевать его. Решили насчет моей просьбы? Вряд ли чистокровные заинтересуются той же теорией относительности.       Вот это да! Сначала издевка над уродством Волдеморта, а потом упоминание трудов Эйнштейна. Снейп словно сам напрашивался на Аваду, – если кто-то и впрямь покопается у нее в голове и найдет этот бредовый обмен любезностями.       Гермиона выпучила глаза, а потом опустила их на носки своих туфель.       – Нет пока… – стесненно пробормотала она. – Мне нужен доступ в Запретную секцию. Если при Кэрроу не все учебники по магловедению уничтожили…       Мысль повисла в воздухе, как и ее притянутое за уши оправдание. Снейп постучал палочкой по столу, и на клочке пергамента возникла его личная печать.       – Возьмите, передайте мадам Пинс. Доступ бессрочный. И, мисс Грейнджер. Думайте, но не затягивайте. Тема должна быть такая, чтобы после нее не шарахались от маглов. Никаких ракет или бомб. Свободны.       Отпустил по-королевски, невербально дверь ей открыл. Грейнджер поплелась вон из подземелий, до обеда оставалось минут сорок. Мерзнуть надоело, и ее спасли согревающие чары. Вот кто их придумал? Она порылась в памяти. Вроде бы сама Кандида Когтевран. Наверное, потому что заледеневший мозг тупеет, а такое было недопустимо для студентов орлиного факультета. И как-то осоловело, онемело Гермиона в одиночестве насладилась овощным супом-пюре, вкусным, но совершенно невнятным. Увы, она перестала что-либо соображать. Предатель Снейп и вчера, и сегодня учил вещам далеко за пределами школьной программы. Он основательно трепал нервы Грейнджер, но в то же время так буравил ее взглядом, словно распинался только для нее.       И Дамблдор доверял Северусу Снейпу.       Ну, пока не погиб от выпущенного из снейповой палочки зеленого луча.       В любом случае, нельзя забывать о задании директора. Стопы сами понесли Гермиону в библиотеку. И те же стопы врезали ее хрупкое тело в твердую, пропитанную соленым шоколадом мужскую грудь. Он поймал ее за талию и стиснул. Шея и уши вспыхнули, ну почему она такая неуклюжая? Перед ним… Гермиона пискнула и вырвалась, отступила на безопасное, приемлемое расстояние. Те самые чистокровно-одобренные полтора метра.       Лоб саднил: по нему как раз прошлась пуговица на мантии слизеринца. Из алмаза она сделана, что ли?       – Привет, Гермиона, – запыхавшимся свистом выдал Теодор.       За пару секунд Грейнджер шумно втянула воздух, заправила за ухо выбившуюся кудряшку и переступила с ноги на ногу. Глаз не поднимала выше его широких плеч. Не то, чтобы это помогало. Мерлин! Нотт лишь назвал ее по имени, а она…       Ей-Мерлин, превратилась в желе.       – Здравствуй, – чуть слышно промямлила Гермиона. – Спешишь на обед?       – Так сильно головой ударилась?       – Ч-что?       Вопреки ее воле, глаза все-таки взметнулись к лицу Нотта, споткнулись о его темно-розовые губы и зацепились за ярко-нефритовые радужки глаз. Он смотрел укоризненно и ласково.       – Тео, – поправил Нотт негромко. – Мы же договорились вчера, Гермиона. Я – Тео. Для тебя.       – О…       Хвастнув очаровательными ямочками на щеках, Нотт усмехнулся.       – О? О… «О» звучит блядски заманчиво. А еще я хочу услышать «Да, еще, пожалуйста, Тео». Из твоего ротика это будут самые сладкие мольбы.       – Тео!       Он невозможен. Ругнулся, признался. Похвалил:       – Умница, Гермиона.       Ее достоинство опутало паутиной и съело к троллевой матери. Куда сбежал знаменитый холодный мозг принцессы Гриффиндора? Низкий вкрадчивый голос Нотта плавил нутро Грейнджер получше Адского огня. Как завороженная, она повторила:       – Тео…       – Не на обед я спешил, а к тебе. Так и знал, что у библиотеки тебя поймаю. Вот, держи.       В ее руки перекочевала книга, потрепанная, древняя и насыщенная магией. Гермиона чихнула, наверное, от пыльных страниц, и смущенно закусила губу. Она держала книгу за одну сторону, в то время как Нотт сжимал другую. Рукава его мантии задрались, жилистые, сильные предплечья были обнажены, совсем как в Атриуме.       – Ты снял повязки?       Нотт повернул левую ладонь вверх, и Гермиона заметила рваный шрам на покрытом темным пушком волос запястье. Живот странно, извращенно скрутило. Он кромсал себя много раз – своим опытным взглядом орденского целителя Грейнджер сразу догадалась. Намеренно не давал заживать порезам.       – Решил, что в ближайшее время их не заметят не те люди. А ты и так знаешь, Гермиона. Бери книгу, я вообще-то спешу.       – Куда?       Мерлин! Щеки запекло пуще прежнего. Ну, эээ… вполне дружеский интерес, верно? Такой, эээ… невинный.       Нотт щелкнул ее по носу.       – Любопытство сгубило кошку, кажется, так утверждают маглы. К гриффиндорским львятам это тоже относится. Береги себя.       Она хлопнула ресницами – он умчался, оставив ее в облаке шоколада и с подарком в руках. Гермиона рассмотрела полустертое название. «Забытые легенды о конце и начале». Как же тянуло тут же приняться за чтение, но лучше сделать это в тишине своей спальни в Башне старост.       Тем более, что задание Снейпа само себя не выполнит.       Мадам Пинс изумленно подняла брови, когда Грейнджер сунула ей подписанный Снейпом пропуск. Еще бы, директор настолько расщедрился, а главное – для кого. Однако великодушие Снейпа пропало почем зря. Ни в общих залах, ни в запретной секции Гермиона не обнаружила и тончайшего намека на исследования культуры маглов, будто таковых в мире и не существовало никогда. Похоже, при тирании Амикуса и Алекто Кэрроу из библиотеки убрали все доказательства разумности и нормальности соседей по планете. На всякий случай Гермиона поискала еще и про дары чистокровных, но здесь шансов наткнуться хоть на пару строк было и того меньше. Раздосадованная Грейнджер зашагала прочь, вспомнив, что через пару часов ей отправляться на ужин с Малфоем. Если все пройдет сносно, если они смогут наладить хоть видимость терпимости друг к другу, можно попросить Драко съездить в магловский Лондон.       Неприятно признавать подобное даже самой себе, но Гермиона так давно сроднилась с Волшебной Британией, что жизнь в магловском мире стала походить на давний и уже забытый сон, порою переходящий в кошмар, стоило Гермионе вспомнить, как она вернулась в разгромленный Пожирателями родительский дом. Да, ей удалось уберечь маму и папу от самого жуткого – смерти, но цена спасения сравнилась с этой самой смертью. Ведь для мистера и миссис Грейнджер их дочери не существовало.       От размышлений о том, а что бы такого-этакого преподнести чистокровным, дабы их снобистские души пробрало, у Гермионы извилины в мозгу уже завязывались в крепкие узлы. Поездами, самолетами и подводными лодками их не изумишь, а до Луны волшебникам есть дело только если те заражены ликантропией. Помилуйте, кому интересны самолеты, когда есть портключи? Кому нужны акваланги, когда есть заклинание головного пузыря или жабросли? Разве что сотовые телефоны… Но это, пусть и считалось у людей прорывом, звучало как-то мелко.       А Грейнджер хотелось представить маглов со всей возможной грандиозностью. Чем можно затмить вековые традиции? В другой жизни она бы даже спросила совета у Малфоя и Нотта, однако и речи не могло быть о том, чтобы подставить Снейпа. Темный Лорд не отличался склонностью гладить своих приспешников по головке за что бы то ни было, и благие намерения – хотя… Пожиратели и благие намерения? В любом случае, о просьбе директора следовало молчать, иначе ему прямая дорога в ад.       Молчать и думать. Самой. Все самой, опять. Опять, опять… Грейнджер с ужасом поймала себя на мысли, что ей не терпится дождаться вечера и встречи с женихом. С Драко-его-блондинистым-высокомерием-Малфоем. Выйти с ним в свет, для начала в Хогсмиде, а потом и в Лондоне. Ясно дело – для всеобщего наслаждения зрелищем и ради густой пыли в глаза легковерному обществу. На обозрение всей погрязшей в сплетнях Волшебной Британии, и тем не менее они останутся наедине… Гермиона резко втянула воздух.       Мороз от серых глаз Драко будил в ней пожар.       Острый нефрит Тео разгонял пламя в венах.       Она… неправильная?       Испорченная?       Мерлин!       Гермиона почти дошла до Башни старост, когда темнота забормотала:       – Мисс Грейнджер!       Голос Макгонагалл. Уфф… Судорожно взмахнув кудрями, Грейнджер оглянулась. Минерва искала ее? Далековато от гостиной Гриффиндора.       Пришлось остановиться.       – Профессор, – сдержанно поприветствовала она Макгонагалл и попыталась унять колотящееся сердце. Разжала руку, волшебная палочка скользнула обратно в карман. Зачем Минерва здесь? Может, и у нее какая-то просьба к Гермионе? Если это связано с делами Ордена… если… то Гермиона попросту не знала. Не знала, как поступить.       – Вот вы где.       М-да, разумеется. Внезапно на Гермиону накатила усталость. А где же еще быть послушной девочке Грейнджер? Башню старост назначили им с Малфоем временным домом, где она и мечтала укрыться. Гермиона опустила очи долу под пристальным вниманием Минервы. Та глубоко вздохнула.       – Мисс Грейнджер, я хотела уточнить, как вы справляетесь с сит… с этим всем. Макгонагалл неопределенно повела головой, избегая называть «это все» своими именами. «Это все». Помолвка с Малфоем. Скоро – свадьба с Малфоем. И неизбежно – постель с Малфоем. Тяга к Нотту…       – Я в порядке, Минерва. Спасибо за заботу, – выдавила Грейнджер вымученно-мягким тоном. Видимо, приподнятые уголки губ смотрелись не очень убедительно. Голубые глаза Макгонагалл сощурились, и декан шагнула ближе. А Гермиона отступила, невольно. Макгонагалл сжала губы в строгую линию. «Вот так», – забилось в голове Гермионы. «Вот так». Ни единого бранного слова не произнесено, а отношения натянулись как тонкий седой волосок, который вот-вот порвется. Под железным взглядом Минервы Грейнджер будто снова вернулась на первый курс. С тех пор она не особо и выросла, разве что изумительно раздалась в бедрах – уже не угловатого подростка, а молодой женщины, – однако не то чтобы пышно раздалась в груди, лишь приобрела скромные упругие очертания. Роста по-прежнему не хватало, чтобы смотреть Макгонагалл прямо в глаза.       – Надеюсь, что так, – отозвалась Макгонагалл. – Мистер Малфой не обижает вас? Поселить вас вдвоем в Башню было неоднозначным решением.       Грейнджер сцепила руки на груди, а потом сочла, что ее поза чересчур уязвимая. Тут же руки повисли вдоль тела, однако ненадолго. Левая ладонь так и норовила потеребить крупную эмалированную пуговицу на кармане мантии.       Надо бы ответить. И что тут скажешь? Жаловаться не на что – это Малфой, его фамилией все сказано. И, видит Мерлин, он мог вести себя гораздо хуже. Обижал ли ее Драко? Несмотря на несколько раз проскользнувшее слово «грязнокровка», причем именно тогда, когда он стискивал ее своими сильными руками, едва ли не поглощал своим жилистым телом и намекал, да, дерзко намекал на супружеские отношения – вспомнился спонтанный визит Драко ночью на площадь Гриммо, – Малфой обращался с ней вполне сносно… Для такого расиста как он… Ее пронзило осознанием: Драко либо проявлял заботу, из чувства долга или что там вертелось у него на уме, либо старался не замечать ее.       – Драко неизменно уважителен, – ровным голосом ответила Грейнджер.       И как иначе… Малфой уважительно сбросил ее с постели, она приложилась о пол совсем несильно. Уважительно поворачивался к ней спиной. Уважительно рассуждал о своем отвращении к ней и ее сочных губах. И как бы Гермиона не сопротивлялась, такое уважение порождало в теле греховную истому. Потребность… растормошить его? Да он бесил ее!       Но к чему впадать в откровения перед деканом? И, не стоит забывать, одной из советников Бруствера.       – Я рада слышать это. Надеюсь, и впредь до свадьбы мистер Малфой не переступит границ, – чопорно протянула Макгонагалл, склонив голову.       – Эээ…       Грейнджер отвела взгляд, не зная, куда себя деть. Хотя профессор не произнесла этого вслух, Гермиона не сомневалась, что любопытствовала Макгонагалл о взрослых вещах, о физической близости между нею и Драко. Мерлин, сексе! Щеки покраснели, и теперь Грейнджер радовалась, что их встреча произошла в темноте коридора. Могла ли она как раньше доверять Макгонагалл? С начала Перемирия все стало как-то размыто. Макгонагалл была доброй и требовательной, и одной из верхушки Ордена Феникса, но Гермиона уже не знала, что значил для нее Орден. К чему эти вопросы, когда уже все решено? Когда сама Гермиона взбудоражена утренней статьей в «Пророке».       – Мисс Грейнджер…       – Минерва, могу ли я спросить кое-что? – решилась Гермиона. – Это про Макнейра. Слизеринцы за завтраком обсуждали новость, ну… Говорят, что у него остался сын. Однако мы никогда не слышали о том, что у Уолдена был наследник. Он тоже Пожиратель?       Теперь уже Макгонагалл отвела взгляд и нахмурилась. Взмахнула палочкой, наложила Силенцио.       – Я скажу вам, и прошу ни с кем не обсуждать. Действительно, у Макнейра есть… был сын. Лерой. Мы не знали о нем и даже о том, что Макнейр состоял в связи с какой-то ведьмой. Наши волшебные семьи довольно закрыты, и до поступления в Хогвартс узнать, у кого сколько детей практически невозможно. Если чистокровный не учится в Хогвартсе, записи о нем не появляются в книге учета. Мы не знаем, где он учился. Но тем не менее, во время нападения… этот Лерой пропал.       Рот Гермионы приоткрылся.       – Что?       – Представьте себе, – посетовала Макгонагалл. – Я задаюсь вопросом, неужели мистер Уизли все настолько точно просчитал? Нам, по крайней мере, лорду Брустверу, шпион ничего не сообщал о Макнейре и его планах.       Появилось стойкое подозрение, что Гермиона что-то упускала. Какую-то важную деталь, что ускользала от ее взора. До времени. Что ж, она попытает счастья в другом.       – Директор Снейп на уроках рассказал нам о дарах чистокровных.       – Хм…       Макгонагалл впервые за всю бытность знакомства с Гермионой сделала совершенно бесстрастное лицо. Ее морщины почти разгладились, а в обычно живых глазах застыла пустота. Гермиона притворилась, что не заметила перемен.       – Я искала в библиотеке, но упоминаний о чем-то подобном не встретила.       – Неудивительно, – отрезала профессор. И уже спокойно посоветовала: – Мисс Грейнджер, ваши попытки глубже изучить эту тему ни к чему не приведут. Никто не доверяет пергаменту такие секреты. За раскрытие чужого дара могут убить, и Визенгамот даже не сочтет это преступлением. Вы обручены с мистером Малфоем и когда-то разделите с ним… вы узнаете сами. А директор Снейп, – в старческий голос капнули брызги яда, тонкие губы поджались, – подошел к задаче чересчур рьяно. Пожалуй, стоит обсудить это с Кингсли.       С трудом верилось, что настолько важная и удивительная особенность волшебного мира оставалась скрытой от большей части волшебников и ведьм, все-таки чистокровных осталось не так и много. Старческие руки Макгонагал сами по себе разглаживали полы мантии и поправляли воротник.       – Ну… – неуклюже пробормотала профессор, – мне нужно идти. Если вам понадобится помощь или совет, мисс Грейнджер, вы знаете, где найти меня. Я живу в своих прежних комнатах.       Помощь или совет? Грейнджер уже не была твердо уверена, что найдет и то и другое у соратников по борьбе с Пожирателями.       Мир сошел с ума.       … Наконец Гермиона вынырнула из тяжелых дум о наполненном суетливой беготней дне и еще раз вычертила вензель бесконечности. Темпус не утешил, и спазмы в голодном желудке стали болезненнее. Если Малфой не вернется в ближайшие полчаса, придется наплевать на гриффиндорскую гордость и все-таки вызвать Марли. Пока что лучше отвлечься и в кои-то веки побаловать свою любознательность. Грейнджер достала из сумочки книгу Нотта и вгляделась в мерцающие витиеватые буквы на обложке.       «Забытые легенды о конце и начале».       Книга источала характерный аромат древности: пахла пылью, даже трухой. И в то же время чем-то слегка пряным, похожим на семена гвоздики. Пахла тайнами и приключениями, а уж Гермионе было прекрасно известно, что подобный зов не стоит оставлять без ответа. То, что Нотт,.. Тео… поделился с нею этим сокровищем… В ней поднялась волна благоговения и признательности. Чего бы не хотел от нее слизеринец и какие интриги не плел бы, сейчас все равно. Она попробовала наложить чары, чтобы со стороны казалось, что читала Грейнджер всего лишь «Историю Хогвартса», но иссохшие страницы не поддались ее магии. Мягкое и тем не менее упрямое сопротивление. Притяжение и отторжение.       Притяжения больше.       Легким как перышко касанием Гермиона перевернула обложку, и рассыпанные в беспорядке буквы сложились во фразу «Finis spiritus initiun est». «Конец души есть ее начало», – с почтением перевела Гермиона, ощущая дрожь в позвоночнике. Пальцы стало покалывать. Слова зацепили. Емкие и в то же время плавные. Конец. Начало. Конец. Начало. Конец…       Начало… Извечный круговорот магии…       Она перевернула еще страницу, и целый табун закорючек сразу устремился на только им понятные места. Огонь в камине затрещал и разгорелся ярче. Подул ветерок, игривый и сухой. Комната вся осветилась, но не затмила блестящие и какие-то очень родные звезды за окном. Сначала Гермиона подумала, что текст написан целиком на латыни, по потом вдруг проступил вполне понятный английский. С налетом старины, но не глубокой древности.       И голод, и Малфой тут же отошли на второй план.       Гермиона потеряла себя в сказке.       «Давным-давно, во времена, припорошенные трухой памяти, позабытые самыми забытыми предками и оттого преданные блаженному забвению, весь мир заполонила первозданная тьма. Из тьмы соткались звезды и светила, из тьмы взрастились травы и деревья, из тьмы явились звери, рыбы и птицы. И так случилось, что в непроглядной, кромешной тьме зародились люди, с первого вскрика лишенные божественной милости.       Тьма эта не была плотной и не была зыбкой, и даже не грозила никому своим коварством, она лишь существовала, не жива и не мертва. В ней и ходилось, и дышалось, и пелось, однако люди, что населяли обреченные на гибель города и деревни, как на подбор оказывались глухими и слепыми к себе и к миру, горемычными и обездоленными калеками. Истерзанные страданиями души тех людей усыхали за семь либо семьдесят семь мучительных лет, а слабая и ранимая плоть постепенно, но неизбежно маялась и таяла. Все оттого, что в пустых черствых сердцах не вспыхивали еще искры священной, животворящей силы, а царица всего сущего – ее благость божественная магия пока не одарила своим благословением немногих избранных.       Однако чудо все же произошло.       Где-то между временем и безвременьем, тихою и невероятно звездною ночью полная Луна засияла на небосводе особенно ярко – настолько ослепительно и ошеломляюще, что нити эфемерного лунного света лианами обвили землю и сплелись с лучами ушедшего на безмятежный отдых Солнца. Поначалу робко, а потом все смелее и смелее лучи двух покровительниц мира потянулись друг к другу, а когда все же дотронулись, в гостеприимном небе расцвел пышный букет из звенящих потоков первозданной волшебной силы.       В те же секунду с дивного букета сорвались хрустальные цветы и рухнули на отмеченные божественной сущностью земли, что ныне величаем мы Волшебной Британией, и было число тех искристых цветов четным и священным, ничем иным как двадцатью восьмью.       Кровь двадцати восьми волшебников и ведьм, блистательных в своей ужасной мощи – по праву рождения да превратностям судьбы – запела, забурлила, закипела и вмиг вобрала небесные дары, впитала заключенную в них силу, ибо была та кровь столь чиста и прозрачна, что и хрусталь в ней очистился от скверны мимолетного полета сквозь мировую тьму.       И до поры дремлющее магическое ядро пробудилась.       Диковинными и разными были те хрустальные цветы, и так по-разному и диковинно преобразили они кровь первых волшебников. Кому-то достался священный дар познать чужие мысли, другим – повелевать стихиями, а самым сильным и храбрым – беседовать с мертвыми. И обладали избранные ведьмы благословенным даром объединять, а иные, запятнанные тягой к темным искусствам, – проклятым даром разъединять. Созидать и разрушать. Оживлять и умертвлять. Нести с собой упоение силой или агонию подчинения власти.       И жили те забытые волшебники и ведьмы порознь, без крайней надобности друг друга не тревожа.       Случалось так из года в год, и снова, снова, снова…       И вдруг однажды, в краткий миг между безвременьем и временем, спустя века веков и еще век веков со дня рождения первых детей магии явился в мир волшебник неукротимой силы, и имя он сникал поистине громкое – Великий Мерлин. А вместе с ним пришла и приобщилась к тайнам мироздания Злобливая Моргана. Связал, сплотил волшебников Великий Мерлин, неся в себе блеск знаний и свободу откровений, однако же Злобливая Моргана все путала людские души и насылала на народ сплошь мороки да ужасы, непрестанно строя гнусные козни.       Так двадцать восемь первородных, отмеченных божественной магией семей дали обет не перечить высшей воле и до скончания времен оберегать и пестовать вверенные им священные дары и смешивать кровь лишь с себе подобными. От брачных союзов чистокровных рождались еще более одаренные дети, и дары их с каждым поколением становились все прекраснее и сокрушительнее.       Шли часы и дни, бежали недели и месяцы, мчались столетия и тысячелетия, и с каждым мигом заветы священных первородных превращались в хрупкие крупицы памяти. Родились отступники, что обратили жадный взор свой на темный мир и заразились его скверной. Истончилось, истрепалось их магическое ядро, и от жуткого страха кануть в небытие зарыдала сама магия. Спустилась она с поверхности Солнца, где веки-вечные была ее божественная обитель, и брызнула остатками хрустальной силы на землю. Так у простых, примитивных людей стали рождаться необычные дети. Увы, между истинными волшебниками с древней благословенной кровью и сиротами при живых родителях была бездонная пропасть. Маги-подкидыши обращались с врученным им даром грубо и неуклюже, а пустые люди тряслись от страха перед волшебниками, но все же попытались истребить их как мерзкую чуму. И началась смертельная охота, не только на грязнокровок, как стали называть выходцев из недалекого народа, но даже и на чистокровных. Запылали костры, трескуче и ярко, заплакали вдовы и безутешные матери, потерявшие своих детей и мужей. Ужаснулась магия деяниям чад своих, укрыла Волшебный мир непроходимой завесой и крепко-накрепко наказала впредь не посвящать глупых людей в тайну о присущей носителям избранной крови волшебной силе».       «Вот так и плодятся предрассудки, – билось в висках у вспотевшей Грейнджер. Она потерла лоб и откинулась на спинку дивана, в полнейшем изнеможении. – Вот так и возникает ненависть».       Сызмальства бесчисленным поколениям чистокровных внушали, что маглы не достойны ни внимания, ни тем более уважения. Словно магия в руках у маглорожденных – это не волшебная палочка, ха! Затупленный топор или кувалда, которая колотит куда попало. Или, может, тупая пила с ржавыми зубцами? Еще и страшилки про охоту на ведьм… – кожу фантомно лизнуло пламя – на самом деле не страшилки, а быль. Маглы и впрямь истребляли их.       Как все запуталось.       Гермиона услышала шорох отодвигаемой картины и невнятное роптание. Малфой? Ну кто еще… Не прошло и полгода. Рывком она запихнула книгу Нотта обратно в бисерную сумочку и прилипла взглядом к игривому камину, в попытке притвориться, что лишь беззаботно сидела и размышляла о вечном. Чем ближе к правде ложь, тем убедительнее. В теории, ага. Раболепная невеста слизеринского принца – картина маслом.       От своей мнимой кротости стало тошно.       Малфой ввалился в гостиную, и поначалу Грейнджер бросила взгляд искоса – мол, сидит она себе, коротает вечерок и не тужит, и от зверского голода ее вовсе не мутит. Но сразу же глаза расширились: в таком виде Драко ни разу ей не попадался. Замызганная, мокрая мантия облепила его тело, ошметки наполовину оторванного капюшона висели на спине. Платиновые волосы Малфоя превратились в грязную солому. И… неужели у него разбита губа? Он тяжело пошаркал к лестнице, смотря прямо себе под ноги.       – Драко?       – Отвали, Грейнджер.       Нервными пальцами Гермиона вцепилась в подол юбки. Почему он похож на болотное чучело? Где Малфоя так разукрасили? Насколько Грейнджер могла судить, ни переломов, ни кровотечений не было, и все же… Он явно подрался.       Снова.       А вдруг Малфой столкнулся с ее друзьями. С Гарри, Роном, Джинни? Вдруг навредил им? Он – мог. Цепной пес Волдеморта. Вдруг? Догадки проносились галопом, и на несколько секунд ее покинула способность что-либо воспринимать, но Гермиона яростно вонзила ногти в ладони. Пришла в себя.       – Где ты был? – тоном сварливой супруги потребовала она.       Малфой уже занес ступню на первую ступеньку лестницы, но замер. Его широкие плечи напряглись, и он выпрямил спину чуть ли не с щелчком.       – Не твое дело, – монотонно пробубнел Драко.       Действительно, не ее. Только вот Грейнджер проторчала целый вечер в этой драккловой гостиной, ее буквально зудело узнать, ради чего. Малфой так и не соизволил обернуться. Он фыркнул. Из глаз Гермионы едва молнии не посыпались.       – Я не претендую на твои дела, – выплюнула она как можно более ядовито. – Но я ведь не бесплатная, бесплатное…       Приложение к сиятельно-запачканному Драко Малфою.       Она резко преодолела пять разделяющих их метров и дернула его за капюшон. Тот оторвался с треском. Тело Малфоя накренилось, взъерошенный блондин вгрызся в нее взглядом, и Гермиона вздрогнула. Лед. Лед, лед – кровавый, воспаленный лед, будто его застала врасплох песчаная буря. Серые глаза покраснели и слезились. Где-то в глубине души, под слоем недоверия, неприятия и ненависти в ней шевельнулось сочувствие.       Малфою явно было больно. Он часто моргал. И тем не менее, криво, издевательски ухмыльнулся.       – О да, Гер-ми-о-на, ты не бесплатная. Я бы сказал, что ты обходишься Малфоям слишком дорого. И пока что я ничего не получил за свои деньги.       Его бессовестные глаза красноречиво заскользили по ее обутым в изящные туфли ногам, летящей юбке и лифу, выгодно подчеркивающему холмики груди.       – Так это месть? – От подобного мужского оценивания стало совсем неуютно. Сквозь злую иронию просачивалась его потребность, и эта нужда не жалила, а будто нежно гладила ее кожу. Когда Гермиона наставила на него палочку, Малфой не шелохнулся. Только скулы стали еще острее. – Эпискеи, – прохрипела она.       Из его воспаленных глаз перестали капать слезы, рана на губе затянулась. Малфой озадаченно потер залеченный рот.       – Ты… Мерлин, Грейнджер, ты…       – Что я?       Совершенно некстати ее желудок дал о себе знать громким урчанием стада умирающих от голодной смерти кентавров. Малфой передернул плечами, и тяжелая мантия со шлепком плюхнулась на пол. Под нею черная рубашка с парой оторванных на вороте пуговиц выбилась из мятых брюк. Галстука не хватало. По всему выходило, что Драко затянули в передрягу. Из ловца Малфой превратился в живца. Он ни капли не смутился своего растрепанного вида.       – Мне плевать на месть, поняла? – заявил Малфой высокомерно. – И на тебя в целом. Если б не задание Темного Лорда крутить любовь с грязнокровкой, я бы и не милю к тебе не приблизился. – Святая Цирцея, и Гермиона еще выгораживала его перед Макгонагалл! У учтивости Малфоя кончился срок годности. Вопреки гадким словам он подался вперед и выдохнул ей прямо в ухо: – Еще немного подожди, до-ро-га-я. Тилли!       Маленький эльф в аккуратной изумрудно зеленой наволочке появился и сразу же запричитал:       – Хозяин Драко! Что же это! Зелье! Сейчас, сию секунду…       – Нет, – резко прервал его Малфой, и мочку Гермионы обдало свежестью. – Мы с невестой пропустили ужин. Накрой прямо здесь. Грейнджер, что ты хочешь?       Его дыхание щекотало висок, а запах цитруса, сейчас смешанный с ароматом прелой сырой земли, дразнил ноздри. Грейнджер отпрянула и потупила взгляд. Еще не хватало растечься перед ним.       В конце концов, она не жеманная Пэнси Паркинсон.       – Мне все равно.       – Не говори так, – пожурил Драко. От унылого раздражения в его голосе ничего не осталось. Напротив, тон понизился до тягучего и соблазнительного. – Запомни, моя дорогая, Малфои так не говорят. Привыкни. Любая прихоть, Грейнджер, ну же. Хочешь шоколадный торт с клубникой? Имбирный чай?       Ее брови поползли вверх, а затем – сами по себе! – и уголки губ. Она подавила смешок и царапнула кончик носа. Все-таки Драко Малфой проводил завтраки, обеды и ужины в Большом зале, наблюдая за тем, какие блюда выбирала Гермиона Грейнджер.       – Просто салат с ростбифом. И, – почему бы нет? – колу со льдом.       За которой эльфу придется наведаться в магловский Лондон. Кивком Малфой подтвердил приказ, и Тилли не замедлил счастливо засуетиться. А Драко возобновил подъем.       – Буквально еще несколько минут, Гермиона, – бросил из-за плеча. – Мне надо привести себя в порядок.       И он привел. Десять минут спустя Малфой явил взору Грейнджер свою знатно почистевшую физиономию, растрепанные блондинистые волосы и фигуру, облаченную в странную шелковую пижаму черного цвета.       Домашнее воплощение роскоши.       Подлинное искушение.       Гермионе пришли на ум строки из Библии, которую любила цитировать миссис Грейнджер – о змее искусителе и отравленном яблоке. У прародителя греха наверняка было лицо Малфоя. С фростовыми, зимними глазами и властным, изворотливым ртом.       Мерлин, и даже яблоки Драко любил, всему курсу в Хогвартсе это было известно. То и дело ими похрустывал с самодовольной гримасой.       И где сейчас затерялось его надоедливое самодовольство испорченного чистокровного отпрыска? Там же, где и набившее оскомину «Мой отец узнает об этом?» Папочке Драко больше не жаловался, очевидно.       Как же все запуталось!       В полном безмолвии Грейнджер и Малфой принялись за поздний ужин. Заказ Гермионы эльф исполнил в точности, наивкуснейший салат был заправлен необычным соусом, в котором она распознала только горчицу, а колу подали со льдом, в высоком зауженном к горлышку бокале. И вообще, стол ломился от деликатесов, особенно мясных: пармская ветчина, карпаччо из индейки, сыровяленая говядина. Каким бы лютым не был ее голод, такими изысками она наслаждалась неспешно. Пряное, сбрызнутое бальзамическим уксусом мясо таяло во рту. И Драко… все в нем ощущалось нереальным. Малфой сам, без эльфа, наполнил ее бокал игристым розовым шампанским. Сам расправил салфетку у нее на коленях. Сам выбрал ей лучшие кусочки. Вот как это происходит? Между супругами… Без ругани и мерзких проклятий. Они сидели друг напротив друга, посреди гостиной в Башне старост, за столом, забранным накрахмаленной скатертью и уставленном тарелками и блюдцами с золотой окантовкой. Тилли рискнул зажечь две свечи, но Драко тут же затушил их.       Видимо, у мистики все-таки был предел.       – Я все еще доверенное лицо Темного Лорда, – сказал Малфой негромко. – Не забывай, кто я.       Грейнджер поперхнулась кусочком нежнейшего ростбифа, спрятала опаленные румянцем щеки и шею за глотком вина. Не помогло.       – Я рада, что ты жив, Драко, – ляпнула она неожиданно для себя и тут же сердито прикусила губу. Святая Цирцея! Ну где ее привычка отмалчиваться, затаивать неудобную правду, когда она так нужна? Связь с родом Малфоев выпустила мысли на свободу, и они горохом посыпались с языка. Малфой подлил что-то в вино? Однако сам же он пил его… Грейнджер не сказала, «с тобой все в порядке». Не поинтересовалась его здоровьем. Он – жив. Большего о Малфое она не знала. Единственное, что Гермиона успела постичь, – будь Малфой серьезно ранен, на краю гибели даже, он не то что гримасе агонии, даже кривой улыбке не позволил бы проступить сквозь его восковую маску невозмутимости.       Казалось, блондин мгновенно заледенел, все черты точеного лица застыли. Бездонные стеклянные зрачки растеклись по радужке, и от Малфоя повеяло темной магией. Гермиону бросило в дрожь.       – Почему? Разве ты не будешь счастлива, если твои драгоценные дружки все-таки доберутся до меня? Или ты веришь, что они нашлют на меня лишь безобидный Ступефай? – саркастически протянул Малфой.       Гермиона раздула ноздри. Мерлин, опять его перченый цитрус! Не лимон, не апельсин. Просто кислота дразнила чувствительные нервы. Разве айсберг имел право так завораживающе пахнуть? Задавать неудобные вопросы и требовать еще более неудобных ответов этим низким морозным голосом, похожим на колкие сосульки? И не солгать же… утаить правду не выйдет. Увы, от такой правды не спрячешься в колючей метели. Для Рона, Джорджа, Гарри и всех остальных мятежников война была в самом разгаре, на этот счет Гермиона не питала иллюзий. Найди они способ пробить защиту Драко, в него тут же полетела бы Авада. Быстро и летально. И они оба – что Гермиона, что Драко – знали об этом. Она облизнула губы.       – Никому я не желаю… – Мерлин, да кого Грейнджер обманывала? Малфой хищно вскинул бровь. – Ладно. Тебе, Драко, я не желаю смерти. – Назвать его сейчас по имени было правильным, Гермиона так чувствовала, сердцем. – Однако не принимай на свой счет. Просто мне не хочется больших страданий для Нарциссы. Твоя мама, Драко… мне нравится она. У нее доброе сердце и… ее забота меня тронула.       С гибкой, тигриной грацией Малфой встал со стула и приблизился к ней, запустил пальцы в пучок на затылке и распустил ей волосы. И она позволила ему.       Позволила ему.       Странно и нежно… Драко оттянул пряди к спине так, что Гермионе пришлось запрокинуть голову и смотреть на него сквозь подрагивающие ресницы. Он провел указательным пальцем по спинке ее носа и вдруг начал легонько постукивать ее по скулам, частыми, ласковыми касаниями, спустился к губам, к подбородку, по шее к обнаженным ключицам. Ее сердце едва не выпрыгивало из груди, трепыхаясь как бешеное. Нечитаемым взглядом Малфой изучал ее кожу.       – В следующий раз, если меня вызовут, и мы не сможем побыть вместе на людях, я предупрежу тебя. Через кольцо, тремя короткими сжатиями. Вот так.       Его ладонь скользнула по шее и три раза несильно сжалась на ее горле.       Гермиона тонула в беспомощности. Слова, недавно несшиеся лавиной, теперь не покидали пересохшего рта. Но Малфой еще не закончил.       – Если кто-то посмеет причинить тебе вред, любой… ранить тебя, я уничтожу их. Обещаю. Клянусь своей магией, дорогая.       «А если это будешь ты?»       – Почему? – спросила она едва слышно.       – Ты не поняла еще? Приложи больше усилий, или ты не Гермиона Грейнджер?       И он покинул ее, миг – и растворился в темноте своей спальни. Оставил ее со смятыми чувствами, смятыми мыслями и смятым, пустым без его пальцев горлом.

***

      «Если бы».       Если бы Гарри победил в битве за Хогвартс пять лет назад, то… Гермиона уже несколько лет работала бы в Министерстве? Вышла бы замуж за Рона? В восемнадцать она заблуждалась, думая, что безумно влюблена в своего солнечного друга. Тогда их пресный отчаянный поцелуй в Тайной комнате был единственным доступным ей опытом и показался сказкой. Грейнджер закусила губу: вкус рта Уизли ускользнул из памяти.       «Если бы. Если бы».       Если бы после победы Гарри все они вернулись на последний курс обучения, наверняка почетная обязанность главных старост легла бы на них с Малфоем. Как-никак, лучшие студенты курса. Представить их пару, совсем еще юных, не закаленных войной, не познавших расчетливой жестокости, не запятнанных Непростительными выходило с трудом. Как бы они с Драко сработались? Спорили из-за очереди в ванную и графиков дежурств, а потом вместе патрулировали школу, ругаясь и шипя друг на друга. Или наоборот – плелись бы по темному замку в презрительном молчании. Или… он рывком прижал бы ее к стене в каком-нибудь глухом тупичке, надавив своим телом и обдав вечным холодом, и – под соусом желания проучить – сорвал бы дикий, необузданный поцелуй. Грейнджер чувствовала, что в Малфое дремал бешеный драконий нрав. Откликнулась бы тогдашняя Гермиона? Она покосилась на сидящего рядом Драко, у которого вдруг случилось отвратительное настроение. Но с утра ей казалось…       Утро началось со стука в окно спальни и уханья двух сов, которые одновременно принесли письма. В первом Нарцисса вежливо поблагодарила будущую невестку за беспокойство о своем здоровье и пригласила их с Драко в мэнор уже в пятницу. А вторую сову прислал Снейп, с новостью, что обед состоится в Большом зале в три пополудни, и там же он проведет урок этикета. Что ж… Снейп еще не пришел, для всех остальных студентов и преподавателей обед закончился, и только гости – волшебники и ведьмы на выданье – сидели за выделенным им столом. К еде никто не притрагивался.       «Если бы. Если бы. Если бы»       Если бы не расовая ненависть чистокровных к маглорожденным. В другой жизни Гермиона старалась бы понять и Малфоя, и Нотта, сочувствуя бремени наследства, которое они несли, почти непосильной ноше чистокровного рода. Долгу за рождение в семье избранных, священных двадцати восьми – долгу, которого им за всю жизнь не выплатить. В иной жизни все отмеченные «ее благостью божественной магией» могли бы посвящать время изучению потрясающих свойств волшебства, находить все новые и новые применения основным магическим законам. И тогда Драко не стал бы Пожирателем в шестнадцать, а Тео не вредил бы себе, рассекая запястья Диффиндо.       И тогда бы родители самой Гермионы…       Нет.       Деревянными пальцами Гермиона взяла в руки нож и вилку, и положила их обратно на стол. Погрызла щеку изнутри, раз, два, снова, пока не почувствовала соль и ржавчину. Сосредоточилась на саднящей пульсации и теплой крови. Нет, она не станет сейчас думать о Теодоре и его маленькой исповеди. И о том, что Нотт поведал ей про «Легенды»… И о его матери. Он перехватил ее у Большого зала, пока Малфоя не было... Все, хватит! Гермиона схватила ложку и зачерпнула супа с креветками. Нет, волноваться о Нотте она не станет. И глаз не от тарелки поднимет, по крайней мере, до появления Снейпа – ведь Тео сидел тут же, напротив нее и Драко. И пялился на нее в открытую.       «Прекрати жевать!» – укусил ее сознание сердитый голос Малфоя.       Он проник к ней в голову. Запретил есть.       Тролль!       За столом только Грейнджер сняла пробу с супа. С другого конца Симус проворчал:       – Я тоже голодный, – и шумно принялся за жаркое.       А Дафна Гринграсс вполоборота повернулась к Паркинсон и усмехнулась:       – Я же говорила, что за парочку уроков из свинопаса не вылепить принца. Душок все равно останется.       – Ну да, тигрица, ведь продырявленному бублику никогда больше не стать капкейком, – иронично протянул ей Нотт, и теперь усмехнулся Забини.       Гринграсс зарычала.       Но Гермиона ничего не поняла.       До поры никем не замеченный Северус Снейп, в чистой мантии и с вымытыми волосами, левитировал стул со своего обычного места и устроился с торца стола, по правую руку от Драко и по левую от Нотта. «Пожирательское трио», – внезапно заклокотало у нее в груди. Грейнджер вдавила каблуки в пол. Вот также они развлекались с жертвами на гребанных пирушках? Рядышком, под красным оком Лорда? Только наблюдали или не гнушались поучаствовать?       Нотт постучал ногтями по столу, Грейнджер расслабила спину, откинулась назад, выдохнула… и ее отпустило, желание расколошматить всю посуду сошло на нет.       – Итак, – спокойно изрек директор, разом прекращая препирательства и переключая ее мысли на настоящее. – Сегодня мы поговорим о столовом этикете. И это вовсе не значит, что я буду вас учить, какой вилкой есть рыбу, а какой ложкой вкушать десерт. Эти нюансы вы освоите и сами. Джентльмены, прошу вас позаботиться о дамах.       Снейп скупо взмахнул ладонью, рукав его мантии даже не колыхнулся.       Тотчас на тарелку Гермионы Малфой положил оладьи из печени, две ложки тушеного в сметане лука, ложку тертой вареной свеклы и тарталетку с огурцом и говяжьим языком. Она стиснула челюсть, вонь печени атаковала ноздри, сладковатая и удушливая, склизкий язык с жалкими кусочками огурца трясся как заливной слизень. Гермиона судорожно сглотнула. Издевается, что ли? Малфой добил ее порцией тушеной капусты и томатным соком.       Ничего из предложенного им угощения Гермиона не ела, никогда. Моргана его прокляни, да она с рождения не переносила запах ливера! А эта печень дряного мутно-коричневого цвета… Фу. Дышать через рот, ей нужно дышать через рот.       – В чистокровных семьях принято заботиться о своих ведьмах, – начал Снейп негромко. – Обычно юноши знают, чем любит лакомиться их нареченная. Это еще один способ показать свое уважение к будущей жене как матери наследников и хранительницы тайны семейного дара. Вам, – Снейп в упор уставился на пыхтящего и жующего Финнигана, – придется присмотреться к вкусам выбранной для вас ведьмы. Из таких мелочей и вырастают доверие, взаимопонимание, а у некоторых избранных даже любовь.       Рот Снейпа скорбно сжался, будто слово на букву «Л» порезало ему язык.       С кем надлежит обручиться Симусу, Гермиона совершенно не помнила.       А вот кому предназначили ее…       Расслышав ароматец капустки, Грейнджер со всей дури пнула Драко под столом.       – Прошу вас, наслаждайтесь обедом, – снисходительно подбодрил директор. – Приятного всем аппетита. И вам особенно, мисс Грейнджер.       Несомненно, доброе пожелание Снейпа не отменяло приказа. Ешьте, все ешьте, чтобы он умилился. Стертую в порошок печень, тряпочный лук и сомнительное капустное крошево… Горло опять сжало спазмом. Какого драккла? Драко хочет опозорить ее перед всеми также, как она унизила его на балу? Неохотно Гермиона наколола кусочек свеклы на вилку и медленно начала подносить его ко рту. Свекла похожа на кусок розового мыла… Придется пожевать его. Она сможет, непременно справится. Это же вроде, ммм… грибов? И вовсе не поганок… Волнушек, сыроежек… Обреченно Грейнджер зажмурилась и почти засунула не иначе как Мерлиново наказанье в рот, и тут Малфой незаметно пихнул ее локтем в бок. Вдох-выдох. Ох… Запах сменился на что-то соленое с йодом. Глаза распахнулись. Все-таки Драко соизволил предложить ей суп из мидий и креветок.       Ей хотелось заорать на весь Большой зал.       Что это было?!       В ее чашку полилось спасительное какао, из фарфорового заварника, который стискивали бледные длинные пальцы, украшенные кольцом-печаткой с буквой «М». Издевательское применение метода кнута и пряника, точнее, свеклы и креветок. Шум в ушах Грейнджер стих, и вместо него пробрались другие нежданные звуки:       – Тео, милый, как всегда угадал, – довольно промурлыкала Гринграсс. – Обожаю тарталетки с языком.       – Как жаль, что мистеру Нотту придется забыть о ваших вкусах, мисс Гринграсс, – флегматично заметил Снейп. Все смолкли. Тогда Снейп продолжил лекцию: – Признаться, мне все равно, нравится ли вам здешняя кухня. Говорят, эльфы Хогвартса неплохо справляются с готовкой… Но, леди, считайте, вам повезло, если джентльмены смогли угодить с блюдами. С таких пустяков и начинается связь. С поиска точек соприкосновения, если угодно. Надеюсь, не нужно расписывать, что взаимопонимание и поддержка между женихом и невестой крайне важны, и ведущая роль в скреплении уз отдается мужчине. В чистокровных семьях именно мужчина решает все семейные дела, но в то же время и оберегает жену, заботится о ней и защищает от любых посягательств на честь. Однозначно ее содержит. Часто выходит с ней в свет, – тут Снейп нарочито вскинул бровь и бросил красноречивый взгляд на Малфоя. – Такова традиция. Взамен девушка обещает хранить жениху, а после супругу, верность. И дело не только во внешних приличиях, хотя они имеют огромное значение. Суть в том, что мужчина должен быть уверен в преданности будущей хранительницы дара.       Гермиона чуть сгорбилась над столом и притянула тарелку поближе. Теперь она ела, лишь бы занять руки и рот.       Раз все так, как поведал Снейп, то… причины войны оказались сложнее банального стремления чистокровных к власти или даже мировому господству. И заключенное Перемирие грозило усложнить все еще больше. Simulas amicum inimucus inimicissimus. Самый опасный враг тот, кто притворяется другом. У строившей воздушный замок Гермионы случился провал по всем фронтам. Ведь ей даже в голову не пришло подружиться с Драко.       Скорее, лживая дружба была змеиным уделом.       Или она убедила себя в этом?       Малфой разглядывал ее исподтишка, а вот она не смела. Неловко Грейнджер потерла венецианское кружево на рукаве мантии. Баснословно дорогая и кропотливая работа итальянских гоблинов. Изысканное в своей легкости произведение искусства, как и все сокровища рода Малфоев.       Если хоть на секунду Гермионе поставить себя на место Драко, то… как их помолвка выглядела с его стороны? Что думал и чувствовал Малфой? Он надел ей на палец помолвочное кольцо, затем привел ее в мэнор, для него не зловещий и не мерзкий, а дом, где прошло его балованное чистокровное детство. Постарался помочь Гермионе с призраком прошлого – пыткой Беллатрисы – и ужасом перед этим самым мэнором. И вправду помог, пусть и методом погружения в гущу кошмара. А после, в первую официальную встречу с родителями Малфой накормил ее блюдами, которые любила Гермиона. Потом случилось фиаско на балу. Всему чистокровному обществу скандал виделся так: Гермиона Грейнджер – его невеста, мало что с запятнанным происхождением, но еще и близкая подруга врага Лорда – крутила хвостом с другим волшебником. А ведь она будущая хранительница наследия династии Малфоев и Блэков.       И после такого чудовищного позора Драко все-таки принял ее в род Малфоев. Мерлин, да она жила в мэноре как у себя дома… И Нарцисса, и даже Люциус принимали ее.       Снейп с иронией следил за мятущимися мыслями Гермионы и вклинился в их ревущий поток:       – Поэтому, если связанная обрядом обручения ведьма путается с другими волшебниками, с любым кроме жениха, то подобным поведением она оскорбляет и суженого, и весь его род, и всех предков вплоть до основателей. Бывало, за такое убивали на дуэлях, если нанесший обиду волшебник дотягивал до дуэли, разумеется.       Падма Патил поперхнулась соком и зажала рот, а сидящий с ней рядом Макмиллан едко промычал:       – И поделом.       Эрни предложил Падме носовой платок.       А Гермиона молила Мерлина поразить ее глухотой или на худой конец облагодетельствовать чарами невидимости. Ей часто приписывали ветреный нрав и склонность к кокетству, та же Скитер во время Турнира Трех Волшебников с мушиным восторгом копалась в грязном белье ярчайшей ведьмы поколения, но чтобы заслуженно…       – Что ты несешь, Северус? – сквозь зубы, тишайшим шепотом процедил Драко. И как она уловила? Отпивая сок, Малфой едва не раскрошил стакан.       По кольцу промчалась молния.       И Грейнджер – затрясло. Но ведь она не знала! Не подозревала, и никто никогда ни разу ей не намекнул! Она – осмеянная за всезнайство всезнайка, смотрела на мир также узколобо как чистокровные, только с противоположной стороны. Вдруг, именно сейчас, в Гермионе умер Гриффиндор, и ей захотелось залезть под стол, так остро она ощущала на себе липкие заносчивые взгляды слизеринцев. Тонкими росчерками бритвы, как и на том злополучном балу, когда Малфой пометил ее поцелуем. Лицо защипало, она уперлась подбородком в грудь, и… и даже мидии показались отвратными. Наискосок от нее бледная Падма ковырялась в тарелке. Никто, никто из друзей и соратников Грейнджер ни разу не поднимал тему обычаев ухаживания у чистокровных. Ни Кингсли, ни Макгонагалл. Тем более Джинни и Рон об этом не вспоминали. В кругу Уизли вообще на многие «заморочки» священных двадцати восьми смотрели проще, считая их пережитками прошлого. Но… дар? Ведь получается у Рона тоже таился дар?       Она была чужая им. Знал ли Гарри?       Дар, дар, дар… Кровь грохотала в висках, настойчиво, простуженным голосом Снейпа. Гермиона обязательно докопается до правды. Во что бы то ни стало распутает и этот клубок. Почему древа в семьях священных двадцати восьми почернели? И как упрямые чистокровные оказывались прокляты после помолвок? Только ли из-за неминуемого вырождения от браков с близкими родственниками?       А может, вся соль как раз в этих мистических дарах? Вдруг навязанные в жены ведьмы не могли стать хранительницами дара?       Магии понадобилась свежая кровь.       От свежей крови родятся сильные, чрезвычайно одаренные дети.       В груди у Грейнджер застучало так оглушительно, что она не услышала зова Драко. Он промокнул уголки губ салфеткой и теперь, уже стоя, выжидающе глядел на нее. Ей стоило протянуть ему руку и сделать шаг на встречу.       Гермиона терпела, пока они удалялись подальше от Большого зала и от своры носителей любопытных ушей. Пока миновали главный коридор, а потом две лестницы. Малфой шагал дергано, хоть и с идеально прямой спиной, и с силой зажимал ее ладонь своим локтем. Наконец они завернули за угол, ко входу в Башню. Вокруг никого не было, и Гермиона принудила Малфоя остановиться.       Она потянула его в скрытую за колонной нишу, наколдовала Силенцио.       Просто потому, что догадывалась: как только портрет Виридиана впустит их, Драко тут же захлопнет дверь своей спальни.       Малфой безразлично смотрел сквозь нее.       – Драко… – создавалось впечатление, что Гермиона обращалась к высеченной изо льда статуе, но все же она заставила себя продолжить. Вдохнула глубоко-глубоко. – Драко… – ее голос дрожал и звучал унизительно пискляво. – Я… в общем… прости меня, Малфой. Я хочу извиниться.

***

      Dolus an virtus quis in hoste requirat? – Кто станет разбирать между хитростью и доблестью, имея дело с врагом? (Латынь).