Страсть передается по наследству

      «Гермиона, ты жива? Умоляю, ответь. Джорджу показалось, что он видел тебя, когда уже запустил проклятье в Нотта. Спонтанно хотел взорвать его».       Только Тео?       Мир Гермионы треснул.       Раскуроченные закопчённые стены «Киприани» зловеще тлели с первой полосы «Ежедневного Пророка». Картина полного краха. В воздухе кружились чёрные хлопья, что когда-то были пергаментом с меню, или шторами, или платьями и пиджаками. Мантиями, поясами, туфлями… кожей, кудрями, надеждами… Мерзко воняло палёным, и уши закладывало от воплей. Конечно, в своей гостиной в Башне Старост Гермиона не могла чувствовать тошнотворного запаха и слышать отчаянные крики, но она       с-л-ы-ш-а-л-а       и       о-щ-у-щ-а-л-а.       Она знала — да поможет ей Святая Цирцея — Гермиона слишком хорошо знала, как звучит и чем пахнет война. Задыхалась, глотая слёзы, от чего колдография стала ещё чётче. Резче, детальнее. Посреди адской тьмы могильного ресторана белел стол — тот самый, якобы почётный и лучший, за которым покойный ныне мистер Ставридис услужливо расположил Драко и Гермиону. Стол уцелел, надо же. Даже не был поцарапан, хоть и валялся прямо у окна. Протего Малфоя сработало безупречно.       Ну, вокруг стола.       Шрам на предплечье Гермионы жутко зачесался, обличительная надпись «грязнокровка» разъела кожу. Нет. Нет, не сейчас. Нет. Она не позволит. «Была не была, Беллатриса умерла», — одними губами, которые двигались еле-еле, вывела Гермиона. Лестрейндж умерла. Или не умерла? Может, она возродилась? Восстала из ада, в теле бывшего друга Гермионы?       Преданного, родного…       «ДВАДЦАТЬ СЕМЬ МИРНЫХ ВОЛШЕБНИКОВ И ВЕДЬМ СТАЛИ ЖЕРТВАМИ ПОДЛОГО НАПАДЕНИЯ МЯТЕЖНИКОВ НА РЕСТОРАН В КОСОМ ПЕРЕУЛКЕ       Со вчерашнего вечера Лондон, да и вся Волшебная Британия находятся в глубоком трауре: вопиющий акт жестокости вновь окунул жителей в ужасы войны. В Косом переулке до сих пор стоит запах гари, и в самом ресторане «Киприани» можно увидеть останки обгоревших тел. Волшебники и ведьмы наслаждались вкусными морепродуктами и светской беседой, когда их настигло направленное Конфринго небывалой силы. Аврорат опрашивает свидетелей, но пока что личность изувера-преступника не установлена. За любую информацию о происшествии Министерством и лично Тёмным Лордом обещана награда в пять тысяч галлеонов.       «Теперь, после такого жуткого убийства волшебников, которые не имели возможности ни предугадать трагедию, ни тем более защититься, и речи не может идти о помиловании шайки преступников под предводительством братьев Уизли, — заявил лорд Бруствер на срочной пресс-конференции. — Это не мятежники, а террористы».       «Не известно, жив ли ещё мистер Поттер, — добавил Тёмный Лорд. — Ведь Избранного вероломно похитили, наверняка с целью давления на правительство».       Все силы Аврората брошены на поимку виновных.       Со скорбью в сердце мы следим за развитием событий.       Ваша Рита Скитер».       И впрямь не выяснили, кто это сделал? Преданный, преданный Джордж. А ведь слова «преданный» и «предать» произошли от одного корня. Неужели Джордж, пусть и на какой-то бесконечно-краткий миг, решил, что Гермиона предала своих друзей? Что в какой-то извращённой манере и ради себя она могла навредить им? Чем? Тем, что не сбежала вместе со всеми… Мерлин, она не знала, что и думать, где искать оправдания и оправданны ли они. Со времён роковой битвы за Хогвартс из всех Уизли Джордж всегда был горестным, замкнутым, сдержанным. На порядок сдержаннее Рона, в конце концов, именно поэтому Джорджу и поручили связь со шпионом.       На секунду всколыхнулась надежда: может, взрыв устроил не он? Оборотка?       «Джорджу показалось, что он видел тебя».       Толстый «Пророк» с замятыми донельзя страницами сполз на пол. К чему врать себе? К чему приплетать эту ахинею? Чушь, вздор. Сущий кошмар. Он. Конечно, то был он. Джордж. Действовал ли он по наводке шпиона? Или теперь тот крайне таинственный Пожиратель в разных масках стал мирным шпионом?       Гермиона потёрла виски, переносицу. Казалось, от догадок распухли вены на лбу. В груди стоял ком.       Как он мог? Как они — Гарри, Рон, Джинни — могли?       Мир Гермионы Джин Грейнджер треснул. И… раскололся.

***

      «Гермиона, ты жива? Умоляю, ответь. Джорджу показалось, что он видел тебя, когда уже запустил проклятье в Нотта. Спонтанно хотел взорвать его».       «Хм».       Нотт хмыкнул, но полу-украдкой, осторожно — чтобы не заметил Малфой. Заметила только сама Гермиона, ведь бархатный голос Тео раздался у неё в мыслях, и в обход Драко. Нотт нагло шерстил её разум. Ей стало морозно, но эти мурашки собирались в самых нежных местах — на сосках, животе и лобке, яблочках ягодиц и внутренней стороне бёдер. Мурашки в честь предательства особого толка. Раз за разом с Ноттом Гермиона познавала совершенно иной вид мирового раскола. Всё ещё в Хогвартсе, в Башне Старост — временной резиденции будущей четы Малфоев, а чудилось будто в вывернутой наизнанку вселенной.       «Как тебе удаётся»? — ошеломлённо потребовала Гермиона. Она с трудом держала лицо и старалась изо всех сил не дёрнуться, ведь опять сидела на коленях у Драко. И тот своим фамильным кольцом выводил круги у неё на пояснице, надавливал и растирал, вновь надавливал и растирал, под жгучим потусторонне-нефритовым взглядом Нотта.       Теодора, которого Гермиона скрытно допрашивала — прямо под носом своего жениха. Нотт играл с её логикой и управлял её восприятием, под его умным и тонким руководством чувства обострялись до голых и жадных нервов, а эмоции выплёскивались через край, бурлили и испарялись, — лишь ради того, чтобы тут же быть замороженными, в родовой манере Малфоя.       Но их двоих — Драко и Теодора — Гермионе не суждено было не ощущать.       Да, она чувствовала их. Остро, щемяще. Окуналась в них. Отзывалась им — им обоим. Бёдра Драко были как оплот постоянства. Жёсткие, жилистые, способные зажать в тиски, и всё же расслабленные в великодушном жесте доверия. Глаза Нотта были как манящий зов к знанию, как пропитанное ядом всевластия лакомство с обещанием рая.       Лёд — огонь — лёд — огонь — лёд…       Бедная Марли сошла бы с ума, ведь эльфийка неизменно старалась топить камин так, чтобы в гостиной было приятно тепло. Мол, в тепле и счастье цветёт, и сердце радуется. Словно сердца не прекращали биться летом.       Огонь — лёд — огонь — лёд — огонь.       Тянуло отвести взгляд, убраться восвояси от вездесущего нефрита, но Гермиона не смела. Это не про неё. Это не она — слишком гриффиндорка, чтобы так досадно стушеваться перед слизеринцем. Тео просто обязан это прекратить.       «Прекратить что? Учить тебя, Гермиона? — циничный смешок. — Хотеть ведьму моего единственного друга?»       Под нею Драко слегка качнул тазом, чтобы Гермиона теснее прильнула к нему ягодицами. Его член уже так знакомо стоял колом. И он того не стеснялся. Своих прав. Своего здорового, мужского отклика на неё. Малфой — живой.       «Я тоже живой, — почти застонал Нотт. Молча, разумеется, молча. — Хочешь, уберу твоё чувство вины? За наш поцелуй и все другие секреты от Драко. Ты так сильно грызешь себя, вечно добродетельная монашка Грейнджер».       Она ни тролля не могла поделать с румянцем.       Не сумела с собой совладать.       «Нет, не вмешивайся в мои чувства, — резко, грубо. — Я тоже жива. Такой, какая уж есть. Но всё-таки, как ты это делаешь, Тео?»       Как для Малфоя Тео думает одними образами, а для Гермионы — другими.       «Я умею разделять сознание, — струйкой тумана просочились в растревоженный мозг Гермионы его терпеливые объяснения. В отличие от неё, Нотт казался странно довольным. — И ты не выдашь меня Малфою, м? Тогда я не выдам, что ты болтаешь с мелкой Уизли. Малфой ненавидит предателей».       Мерлин.       Как же по-слизерински.       Нотт отправил очередной смешок прямо Гермионе в виски, вопреки угрозе не издевательский, а какой-то… мягкий и воздушный.       «Предателей?»       Он явно смаковал это мерзкое слово. «Предательница». Лезвие, а не клеймо.       «Гермиона, ты жива?..»       «Гермиона, ты жива?..»       «Гермиона, ты жива?..»       Ох… ей бы успокоить подругу, а не бороться. Джинни, наверное, с ума сходила, и Гермиона понимала настырную солнечную Уизли слишком хорошо. Война изрядно и её потрепала, война кормилась страшными выборами — не в пользу друзей. «Киприани» выгорел подчистую, и никто кроме Малфоя, Грейнджер и Нотта, не выжил. Бездумная жестокость бессмертной старухи войны опять кромсала дыру в совести Гермионы. Войны, что пила кровь. Войны, что жрала души. У Джинни одна правда, черно-белая, у Гермионы — другая, в серой палитре. И, пусть и у самой Гермионы рыльце тоже было в пушку, переступить через себя никак не удавалось — её палочка напрочь отказывалась выводить буквы для ответа. Ведь достаточно наскрести лаконичное «Да». Взмах и ещё раз взмах. Две простых закорючки. Однако… Это воспоминание — о колючках в глазах Джорджа перед тем, как тот сжёг к Мерлину весь ресторан и при этом задел чуть ли не половину Косого переулка — воспоминание стало ночным кошмаром Гермионы.       В голубых глазах мятежного Уизли бушевала абсолютная боль.       С тех пор Гермиона просыпалась среди ночи, вся в липком холодном поту, в ознобе, и, всхлипывая в кулак, беспомощно жалась к телу Малфоя. А тот растирал ей шею и плечи, бормоча на ухо милые слова утешения:       «Тшш. Всё позади, Гермиона. Я спас тебя. Я всегда тебя спасу».       И так уже почти десять дней.       Стуча зубами, Гермиона захлёбывалась своими мокрыми «Спасибо».       «С-спасибо, Д-драко».       Драко Малфой — враг — спас ей жизнь, в то время как Джордж Уизли — друг — едва не отнял её.       Лёд — огонь — лёд — огонь — лёд…       Поистине, мир раскололся. Расколотый мир Гермионы Джин Грейнджер стремительно катился к троллям. Джинни пыталась достучаться до неё уже даже не каждый день, несколько раз на дню. Пришлось оставлять заколку в спальне в Башне Старост, чтобы, пока Драко вызвали то ли на собрание Пожирателей, то ли на бурную охоту за мятежниками, тайком читать одни и те же полные сожаления строчки.       «Гермиона, ты жива? Умоляю, ответь. Джорджу показалось, что он видел тебя, когда уже запустил проклятье в Нотта. Спонтанно хотел взорвать его».       Ничегошеньки Гермиона не могла ей ответить.       Ни единого слова.       «Да».       «Нет».       Если бы Гермиона знала, где прячется сейчас Джордж Уизли, видит Святая Цирцея, она бы не сдержалась и сомкнула ладони вокруг его шеи.       Как Джордж всё-таки смог?       Ладно, Пожиратели смерти — Селвин, Уилкис, Гиббон, да сошки помельче — Гермиона и сама едва их выносила. Составляла подробные списки с грехами и способами возмездия. Сама варила боевые зелья, яды без цвета и запаха и время от времени вслед за Долоховым изобретала проклятья. Для тех, кто того заслужил. Сугубо для них. Но разве была виновата та вертихвостая секретарша Бруствера, что просто согласилась на свидание с Тео? Попала под раздачу, так по-житейски глупо, случайно, и костлявая, прожорливая старуха-война сразила безвинную ведьму своей бритвенно-острой косой.       Пусть Джордж и ненавидел Малфоя. Очевидно, ненавидел и Нотта. И других Пожирателей — тех, из всякого сброда, кто ужинал в общем зале. Но Гермиону уже давно затошнило от жертв и пушечного мяса. Она знала, что Волдеморт лютовал, отыгрываясь на приспешниках из Ближнего круга. В тот жуткий вечер, не успела Гермиона кое-как привести в чувство убитую горем Ханну Аббот, которая после вопиющей новости о пропаже Невилла свалилась в обморок, как посредством Тёмной Метки Драко вызвали на собрание.       И ему пришлось состроить беззаботно-неосведомлённую мину и срочно уйти через камин. Вместе с Тео.       То была долгая, беззвёздная ночь, которую Гермиона отмерила причитаниями Марли и бесконечными шагами по Башне Старост. Перед уходом Драко велел ей выпить Умиротворяющий бальзам и ложиться спать, но Гермиона не то что прилечь, присесть не могла. Во рту пересохло, словно Конфринго Джорджа выжгло гортань. И только Марли, которую, судя по всему, отправил к Гермионе всё тот же Драко, кое-как привела Гермиону в чувство.       «Хозяин Драко попросил Марли приглядеть за мисс Грейнджер. Хозяин Драко предупредил, что его не будет всю ночь».       Что ж, ночные бдения завели и Гермиону, и Пожирателей, и Бруствера с его доблестным Авроратом в тупик. В Отделе магического правопорядка творился сущий ад. Взрыв в Косом было никак не замять, но, как бы британцы не требовали чуть ли не карт-бланша на самосуд, расследование топталось на месте. Авроры решили, что все гости и зеваки мертвы. Гермиона буквально молилась на окклюменцию Драко и мистическую легилименцию Тео, благодаря которым ни одна душа так и не догадалась, что они тоже были там. Под огненным куполом.       И теперь Тео признался в способности дробить разум. Подсовывать Волдеморту и другим любопытным сладкую пустышку вместо мыслей. Это… жутко. Это… великолепно. Сколько бы Гермиона не перелопатила талмудов о магии, общей и родовой, она никогда не натыкалась на намёки о подобном умении, даже в «Деяниях великих волшебников тысячелетия». Если в Тео живёт не один, а два разума… — Мерлин, тогда… Да на что ещё способна тогда магия чистокровных? На… пыточное сострадание?       Пожиратели смерти страдали и могли сострадать.       Наутро после трагедии в «Киприани» измотанный донельзя Драко буквально вывалился из камина и явно из последних сил пошаркал по ступеням в свою спальню. Стоявшая у окна Гермиона окликнула его, но блондин только мотнул растрепавшейся чёлкой.       Мерлин…       Под его потухшими глазами темнели круги. Лицо заострилось и блестело от пота. Вцепившиеся в перила пальцы еле заметно дрожали. Но Драко выпрямился, чтобы буркнуть:       «Не сейчас, дорогая. Ладно? Дай поспать».       Значит, на собрании им всем досталось? И Люциусу, и Снейпу? Всем — даже тем, кто накануне вечером был далеко от Лондона? Волдеморт без разбору сорвал на безропотной пастве свою злость. Или… Малфой не поставил заглушающего, и Гермиона услышала, как он с грохотом рухнул на кровать. Похоже, прямо в мантии Пожирателя.       А Гермиона подпрыгнула, а сердце ухнуло в пятки.       Так. Решено. Она возьмёт и… пойдёт к нему. Да. Через минуту-две, пусть хоть отдышится. Драко горд, упрям, и вряд ли признает, что ему нужна её помощь. Но Гермиона почти Малфой, почти его жена, верно? Он сам не раз так говорил. И навряд ли теперь Драко оттолкнет её. Очевидно, ему сейчас очень плохо. Усилием силы воли Гермиона гасила неуместное беспокойство, назойливое воспоминание о Драко на полу в Малфой-мэноре под самым изуверским Круцио на её веку, ведь такие эмоции и мысли при осмотре пострадавшего целителем ни к чему. Где бисерная сумочка? Надо бы захватить настойку растопырника и рябиновый отвар. И наверняка крововосполняющее и восстанавливающее…       С губ едва не скатилось Акцио, Гермиона уже взмахнула древком, но внезапно раздался тихий, настойчивый стук в дверь, и не ожидая её приглашения, вошел такой же измождённый и бледный Нотт.       «Ты как, Гермиона? Поди глаз не сомкнула?»       Гермиону хватило лишь на заторможенный кивок. Что с ним? И Нотту надо помочь? Взгляд забегал: его лицо — привлекательное и в то же время измученное — шрам на брови, приоткрытые выцветшие губы, спереди — отколотый зуб. Вроде нет ни царапин, ни ран… Одет в чистую тёмно-синюю мантию. Но тогда зачем он здесь?..       О, его руки.       Святые мощи Мерлина!       В её животе зародилась дрожь, ведь Тео…       Теодор Нотт принёс ей букет фрезий. Огромный букет кремовых фрезий.       И пока Гермиона спешно приглаживала взбесившиеся за ночь кудри и застёгивала несвежую мантию под горло, — она и не заметила, что гостиная сильно выстыла за ночь, — Тео шагнул к ней. Бесшумно, как хищник, со сверкающим, таким сложным и непонятным взглядом. Вручил эту охапку восхитительных травянисто-зелёных стеблей и листьев, увенчанных кружевом хрупких цветов. Они блестели в рассветных лучах пробравшегося сквозь окно солнца. Тео… он что, свихнулся? Почему сейчас? После взрыва. После ярости Волдеморта. Ночи — судя по виду Малфоя и Нотта — крайне тяжёлой. И вдруг… Цветы — сейчас? Растерянная Гермиона сжимала внезапный букет двумя руками, а в сердце распутывался клубок шершавых, но таких стыдно-приятных нитей. Необычно чувственный, очень благородный аромат ласкал ноздри.       И живот до сих пор подрагивал.       Пока Драко ждал её.       Почему Гермиона так застыла?       Зачем колеблется? Какого драккла медлит? Прекрати, ну же, скажи «нет», Гермиона!       Она покачала головой.       Ни за какие коврижки нельзя принимать цветы от Тео, под боком у измученного грёбаным Круцио Драко.       И, конечно, Гермиона Джин Грейнджер — средоточие добродетели — не должна была. Разумеется, нет. Так ведь указано в «Идеальной чистокровной леди»? Написано чётким каллиграфическим почерком по древнему, чуть затхлому пергаменту. Обручённая ведьма ни под каким предлогом не может выказывать знаки внимания другим волшебникам, если те не состоят в близком родстве с семьей жениха или невесты. А причин принять фрезии и нет, в самом деле. Но…       Как Гермиона давно призналась и Малфою, и Нотту, вечный долг уже набил ей оскомину.       «Марли! Принеси, пожалуйста, хрустальную вазу», — сбивчиво велела она. Тео облизнул губы. Соткавшись из воздуха с резким хлопком, маленькая эльфийка выпучила глаза и не сразу выполнила приказ. Добрая, пожилая Марли так говоряще смолчала, но её ушки нервно вскидывались и опадали. А в голове Гермионы жужжал рой щекотливых вопросов. Что значит подарок Тео? Зачем он пришёл — сейчас?       Отвлёк её от Драко.       Зачем прямо при Марли Тео погладил Гермиону по пунцовой, пылающей от прилива крови скуле? Раздался писк, и эльфийка с очередным хлопком исчезла. Простые хлопки аппарации оглушали ударами кнута — по совести. Хлопок — предупреждение. Хлопок — упрёк.       А Тео облизнул губы снова.       — Не волнуйся, Драко нынче не сильно досталось от Лорда, — утешил он. Сузил глаза. — И Люциусу тоже. Больше всех Лорд пытал Долохова. Ну и братьев Лестрейнджей до кучи, потому что они явились на зов пьяными, в драбадан.       Слава Мерлину, уфф… Её плечи опустились, и вообще вся Гермиона под ладонью Нотта обмякла. Попала под чары низкого, странно-ласкающего голоса. Тем не менее она хмыкнула:       — В драбадан?       Слова…. Слова… Нотт тоже уродился словесным, но не таким топорным, как Рон. Не таким академичным как Драко. Тео жонглировал фразами и ловил только самые колкие, те самые что бьют в наиболее чувствительную точку.       Казалось, он знал о ней всё.       — А что, вроде бы так выражаются не слишком заумные маглы? Ну, или пьяные как сосиски. Или в хлам. Лестрейнджам аккурат подходит. Ты бы видела, Гермиона, в каком скотнике они обитают.       Нотт аристократично поморщился.       Значит, собрания там. В Лестрейндж-мэноре. С его губ сорвался хохот.       — Что? — обиженным взвизгом потребовала Гермиона.       Уследить за настроением Нотта было не труднее чем поймать стаю пикси.       — Такие заучки-гриффиндорки как ты чересчур быстро соображают. Однако я полагаю, Брустверу и без тебя известно, где Тёмный Лорд вершит свою власть.       Шаг назад.       — С чего ты взял, что я побегу докладывать?       Смех оборвался.       — Ты всё еще не избавилась от комплекса жертвенной героини. Мало пытаться, Гермиона. Надо наплевать. Только вот ты сможешь? Наплевать?       Тео облизывал губы, отчего его кадык перекатывался по горлу. Между ними — Гермионой и Тео — благоухал букет фрезий. А наверху Гермиону ждал жених. Драко. Спал, но ждал. Гермиона просто чувствовала его тягу под кожей. Что ей делать? Попросить Нотта уйти? Его рот, тёмно-розовый, распух и манил прижаться, поддаться… не меньше рта Драко. Она помнила тот резкий, неистовый поцелуй с Ноттом. Под покровом ночи, на Астрономической башне.       «Ты часть триады. Хотеть не только Драко заложено в тебе природой. Прими это». Так Тео отпустил ей, а заодно и себе, грех этого неправильного, запретного поцелуя.       Слабое оправдание.       Магическое ядро сжалось, отдавая пульсацией в солнечное сплетение. Гермиона чувствовала, как неведомая сила растягивала его, туда-сюда. Ведьмин инстинкт упорно толкал её наверх — к Драко. И ведьмин же инстинкт пригвождал её к полу, замереть перед Ноттом, внизу.       Тело ломало.       — Ты так странно говоришь со мной, Тео.       Ей-Мерлин, он вёл себя так, будто его изнутри тоже ломало. Обычно искренность Нотта не разрывала воздух, а просто звенела у неё в голове. Откровенно. Прямолинейно. Может, даже по-слизерински честно?       — Каким было твоё первое слово? — неожиданно спросил Нотт.       Гермиона замялась.       — «Книга». А твоё?       — Моим было «любовь». Я услышал его. Считал с мамы.       Он наклонился к ней, обволок шоколадом, присыпал солью. Глаза превратились в зелёные омуты с зеркально-чёрным зрачком. Он сказал… «любовь»?       — Это… — ей стало трудно дышать. Совсем. — Это потрясающе, Тео.       — Я к себе. А ты… иди, полежи с Драко, — мрачный, терпкий выдох прямо ей в губы. — Ему станет легче рядом с тобой, даже во сне.       Хлопок.       На этот раз дверью.       На краткий миг Нотт стиснул в кулаке капюшон её мантии, моргнул — обречённо — и ушёл.       Он ушёл.

***

      На ватных ногах Гермиона поднималась по лестнице, и голова шла кругом. Руки судорожно сжимали бисерную сумочку, а пять ступеней наверх растянулись в долгие мили дороги. Она размышляла. Запуталась. Как понять такого кукловода как Теодор Нотт? Чего, в конце концов, он добивается? Близости, дружбы, исповеди? Подлинного доверия? Он спросил её про первое слово. Для Гермионы это было таким личным, интимным воспоминанием, переживанием и апогеем опыта. Видят Мерлин и Моргана, Гермиона любила слова. Звуки и буквы тоже — одно малфоевское протяжное и чёткое «блядь» чего стоит, — но главными были слова, которые можно составить, насладиться ими и позже превратить в опасное и коварное оружие. Словесную рапиру, которой пару минут назад столь умело размахивал Нотт.       Слово «любовь» обрушилось на неё тропическим ливнем, под которым она жаждала промокнуть до нитки. Тео смущал её, приводил в смятение.       И Гермиона хотела его. Нотта. Помоги ей Святая Цирцея, она его хотела всеми порами кожи и оттого её магическое ядро скручивалось бантом. Эти губы с привкусом шоколада, эти руки с шрамами на запястьях.       Ей бы хлестать себя. Как там было написано? За неверность супруги чистокровный аристократ мог выпороть её, по ягодицам и бёдрам.       А что такое неверность? Тео знает, что это?       Зачем, в нарушение всех норм светского и родового этикета, он подарил ей цветы — из всех возможных именно фрезии, Мерлин! — ей, грязнокровке и чужой наречённой, чужой без пяти минут жене, и это сразу после того, как Нотт вернулся со срочного собрания Пожирателей смерти под предводительством Волдеморта?       Может, Нотт хотел, чтобы Гермиона иначе взглянула на Драко? И потому дерзко провоцировал их обоих? Но Драко спал как младенец, даром что в мантии Пожирателя смерти. Тихонько приоткрыв дверь в его спальню справа от лестницы, Гермиона на цыпочках прокралась к кровати, сбросила туфли и мантию и скользнула к нему под бок. Тяга к сливочно-белому платиновому блондину стала только сильнее, тяга тел обернулась тягой разумов, душ, ауры… тягой мужчины и женщины рода.       И Гермиона хотела его. Малфоя. Помоги ей Святая Цирцея, она его хотела всеми порами кожи и оттого её магическое ядро скручивалось бантом. Эти губы с привкусом цитруса, перца и кедра, этот торс с рваным шрамом на сердце.       Гермиона прильнула к нему, и Малфой тут же подстроился под неё, обхватил ладонью грудь и уткнулся носом ей в кудри. В лёгких под его пальцами, даже во сне жёсткими, стало тесно. Ей бы тоже поспать, ведь ночью Гермиона и глаз не сомкнула, но, как назло, сон не шёл. Малфой смолчал про Круцио? О чём ещё он смолчал? Она его не могла разгадать, совсем, безнадёжно не постигала. С Гермионой Драко стал не тем Драко Малфоем, которого Грейнджер ненавидела половину своей жизни, а вторую половину жизни мечтала зверски убить — руками Люциуса.       С той роковой битвы за Хогвартс она знала Драко-убийцу, коварного и жестокого потрошителя, при столкновении с которым на поле боя не выживал ни один Орденовец. Для Кингсли Малфой был целью номер один, самой важной мишенью, самой непробиваемой. Проклятия отскакивали от того Драко Малфоя точно безобидные шарики от пинг-понга. Не причиняя ни малейшего вреда.       Она знала и Драко-тирана, наследника древнего рода Малфоев и непреклонного собственника-жениха, ведь с самой помолвки в Атриуме он только и делал, что сыпал высокомерными приказами и за бунт мог наказать. Но вот этого Драко, томного, чувственного, что приходил к Гермионе и глухой, и звёздной ночью, и шептал милые и пошлые нежности в её пылающие уши — этого опасного Драко Гермиона ни капли не знала.       «Твоё горло такое податливое. Я тащусь от твоих драккловых пышных бёдер. Однажды я усею твою попку засосами, и тебе так понравится, что будешь просить ещё. Клянусь Салазаром, я сделаю это с тобой, Гермиона. Я хочу тебя. Я хочу тебя. Я хочу тебя себе».       Этого Драко Гермиона пока не познала.       А теперь она и вовсе зашла в тупик.       Всё потому, что этот новый, совершенно незнакомый ей Драко… смолчал.       Как следует выспавшись, но смешно позёвывая, помятый, вечером он спустился в гостиную и сощурился при взгляде на букет фрезий. Тот стоял рядом с розами из Малфой-мэнора.       Почудилось, что пламя в ярко разожжённом камине застыло. А её помолвочное кольцо, напротив, неистово запульсировало, палец под ободком немного прижгло. Несильно, просто стало пощипывать. Гермиона сцепила руки в замок, чтобы не выдать себя. Как дура сидела с замком из пальцев на коленях. На их с Драко диване.       «Кто?» — его ровный, сухой вопрос.       «Это Тео принёс», — её сухой, ровный ответ. Ни ноты вины не просочилось. Она проследила.       Ваза из толстого, прозрачного богемского хрусталя — из спальни Гермионы в мэноре — треснула, но не успела лопнуть: Малфой тут же щёлкнул пальцами и язвительно буркнул Репаро.       «Пусть стоят».       Камин затрещал искрами снова.       Брови Гермионы взлетели до небес.       Кольцо сжало безымянный палец тисками, а потом вдруг ослабло и начало скатываться вниз. Дрожащей правой рукой Гермиона поправила бриллиант, чтобы сидел спокойно. Сверкающие грани огромного драгоценного камня бликовали словно живые.       Драко поймёт. Должен её понять.       «Я сам спас Тео, — мимолётно уловила она. Будто в унисон с её трепетной заботой о Нотте и о самом Драко. Её мгновенно прошибло осознанием. Неужели?.. Гермионе удалось подслушать его… мысли? По родовому кольцу — мысли Малфоя? Без легилименции… Как такое возможно? Драко звучал неохотно, недовольно и с полной обречённостью: — Если Тео умрёт, я не вынесу… Хотя Нотт и сам невыносим с его чувствами к Грейнджер. Лучший друг, блядь. Тоже мне, военное трио».       Трио, трио… триада.       Что?       Нет. Бред.       Вся эта неразбериха и делёжка её между ними, двумя наследниками древних чистокровных династий Малфоев и Ноттов, словно Гермиону объявили трофеем в битве в духе гнилого рыцарства, — эта чехарда смердела фатальной ошибкой. Гермиона не смела, не могла не принять подношение Тео. Не хотела толковать значение этого подношения. А те роскошные кружевные фрезии были именно подношением, может и родовым, традиционным и ритуальным — на алтарь их чудом спасённых судеб. В груди странно кололо, нежные бутоны колыхались в безветренной гостиной. Неужто от частого дыхания Драко и самой Гермионы?       «Разве это не нарушение ваших обычаев священных двадцати восьми? — всё-таки затронула скользкую тему она. С натугой Гермиона заговорила с ним в мыслях, так, чтобы Драко догадался, что его разум открыт ей. Так было честно. — Дарить мне цветы, хотя я помолвлена с тобой? У Тео было такое лицо…»       Впервые — ранимое. Неуловимо потерянное. Обречённое. И на нем заветным нефритом горели не волшебные, а ведьмачьи глаза.       «Уж вижу. Не… просто не принимай близко к сердцу и не делай поспешных выводов, Гермиона. — Драко стало тошно от самого себя и оттого, что в отличие от Гермионы он понимал истинную причину ухаживаний Нотта. Гермиона каким-то чудом между строк поймала состояние Малфоя. На грани, но в крепких путах. В манерах. — Нотт так выразил тебе, что ценит. И мне, раз принёс фрезии сюда».       «Пускай. Но… Почему именно эти цветы? Это значит что-то… на языке цветов или как у вас принято?»       У Гермионы всегда была отменная память. Не пролетело и месяца, как Драко предупреждал её о коварстве Нотта. Цедил, что Тео ни слова не говорит впустую. Ни жеста без скрытого смысла не делает.       А тут эти роскошные цветы…       Фрезии, фрезии… Ни слова Драко не пояснил, почему именно фрезии.       «Я сказал, забудь. Пусть стоят пока не завянут. Ни слова о них больше», — приказал. Раздражённо.       Цветы не увядали.       Фрезии Нотта радовали взор до сих пор. Десять изнурительных дней, и вот снова в запечатанной паролем Юнистас Контрариорум Башне Старост у них троих проходил урок окклюменции. Снова Драко, Гермиона и Тео колдовали втроём. Сидели близко друг к другу, на расстоянии вздоха или крылышек снитча. Сливали чувства и разум. Изо всех сил Гермиона пыталась противиться искушению Нотта, который в своём намерении пленить её не ведал личных границ. Его мысли обволакивали сладким туманом. Его развязные действия в последнюю очередь напоминали таран. Вместо грубого бревна Тео обращал атаку пуховым пером, проникал в Грейнджер всё глубже и глубже.       Добрался до свидания Гермионы и Драко в Оксфорде.       «Так это ты обрекла Монтегю? Не трепли себе сердце, он более чем заслужил. Он был ублюдком, Гермиона. — Нотт мысленно присвистнул. — Я пьянею от твоих талантов. Это возбуждает. Кроткая с виду Грейнджер по-королевски ворочает памятью. Это сродни дарам чистокровных».       «Скажешь, я чудовище?»       «Скажу, что чудовищ не пожирают угрызения совести, от которых ты так не желаешь, чтобы я избавил тебя. Ты не большая злодейка чем я и Драко. По правде говоря, тебе нас никогда не перегнать в этой гонке смертей, Гермиона».       За этим тяжёлым разговором Гермиона совсем забыла, ради чего они здесь собрались. Она должна сопротивляться. Обязана. Она обязана вытолкнуть Тео из своей головы. Гермиона моргнула, сосредотачиваясь на снежных волосах Малфоя.       Снег, снег.       Глыбы, глыбы до неба, бесконечная стена — вот что ей нужно выстраивать. В ягодицы по-прежнему упирался член Драко. Интересно, там он красивый? И как пахнет член Малфоя?       Нотт фыркнул.       «Вот только об этом и размышляй при Тёмном Лорде. Бьюсь об заклад, Повелителя весьма занимает мужское достоинство Малфоя».       «Тео!»       «Возведи стены! Щит, Грейнджер, щит. Зачерпни от Малфоя».       Она послушалась. Попыталась. Ей было холодно, её было морозно. Щит Драко состоял из глыб льда, из северной мерзлоты, вечной, вечной… но Теодор умудрялся пролезть в крохотные, незаметные и орлиному взору трещинки. Если Драко узнает… Если смекнёт, что из-за тяги к Нотту у Гермионы сосёт под ложечкой, а между ног становится густо и влажно, и это в то время как она беспутно сидит на коленях у Драко, млеет от мужских прикосновений Драко… Но ведь такова её природа?       Триада.       Больше похоже на обитель терпимости. На издёвку Морганы-Фортуны, что вручила Гермионе стезю шлюхи под пологом могущественного союза.       «Почему ты подарил мне фрезии?» — стараясь держать лицо невозмутимым, вымучила Грейнджер. На лбу от натуги выступила испарина.       «Я дорожу тобой, Грейнджер, — будто в шутку признал Нотт. — Не вздумай умереть у меня на глазах. Это моя привилегия».       Привилегия… умереть?       «Что?»       С мягким смешком Тео убрался из её мыслей. Сбежал.       — Я тут сумел всё же прищучить этого выскочку Финнигана, — с ленцой обронил он уже вслух. — Ну и помойка у него в голове, скажу я вам. Не память, а кривые заплатки. Секретарша Бруствера помнила, как трахалась с ним, а вот Финниган ни сном, ни духом о том. Однако в его голове нашлись любопытные факты. Грейнджер, что ж ты не сообщила, что Финниган у нас вожак министерских головорезов?       Гермиона прекратила ластиться к стихийно напрягшемуся Малфою. Вот же драккл куцехвостый. Слизеринцы узнали.       Она обхватила себя озябшими ладонями.       — Это тайна Ордена.       Малфой тоже перестал её нежить, его большая ладонь остановилась на пояснице и там замерла. Переспросил ядовито:       — Ордена? Тео говорит не о войне и ваших секретных миссиях, дорогая. А о том, чем Финниган сейчас занимается для Бруствера. Верно я понял?       — Разумеется, Драко, десять баллов слизеринскому принцу, — дразняще подтвердил Нотт. — Как тебе понравится узнать, что я накопал на Финнигана компромат? Под началом Бруствера он ловит неугодных. И делает из них вполне угодных подпевал нашему благочестивому министру. Или как мясорубка перемалывает упрямцев в фарш. Да, Гермиона?       Желудок сделал кульбит. Она не верила. Симус? Который искал справедливость даже в щепках и занозах?       — Симус охотился только на врагов. На Пожирателей, — защитила Гермиона ирландца. Она сразу же вспомнила, как Симус тогда, при допросе на Гриммо, связал её Инкарцеро и потом выбил из-под неё стул. И его бесцеремонный вопрос: «Ты любишь Рона?» Симус не ушёл с Роном и Джорджем, он остался при Бруствере, причём на такой крайне престижной должности. Неужели Кингсли подрядил его выбивать сведения из пленников под эгидой радения Министерства за Перемирие?       — И с радостью применял к ним старое доброе Круцио, — промурлыкал Тео страшное откровение.       — Да. — Голос Гермионы сорвался. — На войне все средства хороши, вам ли не знать?       — В Министерстве идёт война, конечно. Может, Тео, ты вызнал что-то и о пропаже Лонгботтома? — спокойно спросил Драко.       От безмятежности Малфоя стало жутко.       — Ну, я мельком его прочёл. Но всё-таки выудил, что Финниган не раз навещал Лонгботтома в палате в Мунго. И много говорил с ним. Спорил. Но вот о чём, бедняга Финниган и сам не помнит. И это его ни капельки не колышет. Представьте, такой парадокс: Он помнит, что ни тролля не помнит, и чихает на это с Астрономической башни.       Гермиона поёрзала на коленях Малфоя. Куда делся Невилл? Отправился к Уизли? Но без Ханны Невилл бы не ушёл. И Гермиона надеялась — всё ещё — что Рон и Джордж не опустились до похищений. Джинни сто лет назад сказала, что слухи про Сафер и Уитворт — полная чушь, мятежники никого не принуждали. А потом Тео нашел Элис в мозгах Роули. Маглорождённые пропадали и пропадали. Однако Невилл — чистокровный…       Под кожей зудело предчувствие беды. Гермиона что-то упускает. Что-то крайне важное. Неотвратимое. Ханна осталась в Хогвартсе, ходила смурнее тучи, но показательно не желала иметь ничего общего с Гермионой. Воротила нос, словно невеста Малфоя с обручением подхватила проказу. Сидела строго рядом с Макмилланом и Бутом. Глаза краснющие, а в них — презрение. Это жгло. Пусть и с Драко, и с Тео, но по-девичьи Гермиона была одинока. Джинни далеко, тролль знает где, и тролль знает, что теперь напористая и скорая на суждение подруга думает о Гермионе. Вроде бы с Падмой Гермиона начала более-менее разговаривать по душам, но Патил частенько пропадала и пропускала обеды и ужины. Скорее всего, была в теплице с Парвати. Которую Гермиона так и не навестила снова. Вчера в Большом Зале Гермиона переборола неловкость и отважилась спросить Падму, как у Парвати настрой. Та отвела глаза, зашарила отчего-то по столу преподавателей.       «Она возится со своей мандрагорой. Я стараюсь не мешать ей, Гермиона».       «Не мешать?»       «Парвати срывается на меня. Кричит».       «О… — и кто Гермиону тянул за язык, спрашивается? Влезла не в своё дело. Но, выходит, Парвати гуляет не у сестры, а где-то ещё? — Эээ… прости, Падма. Мне правда жаль».       Патил странно на неё посмотрела. Дико и с затаённой болью.       «Это не твоя вина, Гермиона».       — А я так и не зашла к Невиллу. Пока он был в Мунго. Я думала, надолго…       Гермиона закусила губу.       — И что? — грубо резанул Драко.       — А то, что моё наплевательское отношение к ответственности даётся слишком дорогой ценой. Мои друзья страдают, Драко.       Она эгоистка. Она всё испортила. Столько народу сгинуло, а Гермиона окунулась с головой в страсть к слизеринцам, один из которых даже не был её суженым, и увлеклась интригами совсем другого порядка.       Нотт закатил глаза. У неё что, на лице всё написано?       — Ты ещё власяницу напяль, Гермиона, и голову посыпь пеплом.       Ох… Нотт и вправду читал магловские книги. Библию.       Малфой стиснул ладонями её талию и рывком ссадил на диван. По другую сторону от себя. Подальше от Тео. Теперь Драко был посередине. Его челюсти напряглись, на скулах играли желваки.       Гермиона тронула его щёку.       — Драко, ты чего?       Он дёрнулся.       — Для тебя всё это временно, так, Гермиона? Помолвка с Малфоем. Наш договор. Спишь и видишь себя с Уизли, я сам ночью слы…       — Дурак ты, Малфой, — хлёстко оборвал его Нотт. — Совсем с катушек слетел? Прекрати, не видишь, что ли, ты её ещё больше доводишь? Хочешь грёбаную правду? Я был у неё в мозгах очень глубоко. Она по уши вл… Блядь! Да Грейнджер с ума по тебе сходит. А тебе всё мало. Вместо того, чтобы лелеять её, пышешь огнём, дракон весь из себя, блядь.       Малфой поднялся и наколдовал Темпус.       Половина второго.       — Пора на собрание. Лорд не любит, когда опаздывают. Шевели задницей, Нотт. И не смей совать нос в мои отношения с Гермионой, в последний раз предупреждаю.       Он не говорил. Он шипел. Возвышался над Гермионой, весь сделанный из стали. Чужой Малфой.       Она приоткрыла было рот, чтобы разобраться, докопаться до сути внезапного взбрыка, этих странных упрёков, но Тео за его спиной мотнул головой.       «Позже», — одними губами.       — Гермиона, я провожу тебя до класса Снейпа. Сам пропущу. Приказ Лорда, — приказал чужой, колкий Малфой.       Фростовый.       Она отвыкла от его режущего льда.       — Жаль, я надеялась, что мы вместе представим контрзаклинание от проклятия гниения, — как ни в чём не бывало выдохнула Гермиона, стараясь не поднимать глаза выше малфоевского живота, чтобы он не заметил их чрезмерного блеска. — Если у вас вызов к Тому-Кого-Нельзя-Называть, разве Снейп не с вами?       — Не твоё дело. Ты не Пожирательница.       — Драко! — зарычал Нотт. — Заткнись.       — С удовольствием.       Они пошли, втроём, вниз в подземелья. Гермиона часто дышала. Не думать. Не плакать. От быстрой ходьбы волосы лезли в глаза. Заколка осталась в спальне. На случай, если Джинни напишет опять.       «Гермиона, ты жива? Умоляю, ответь. Джорджу показалось, что он видел тебя, когда уже запустил проклятье в Нотта. Спонтанно хотел взорвать его».       Жива. Не мертва. Зачем? Голова гудела, от бесконечных метаний. Зачем? Зачем, зачем…       Какая муха укусила Малфоя?       Он не поцеловал её перед уходом.       В классе Снейп при всех похвалил Гермиону за успешно выполненное задание уровня мастера заклинаний. Отметил и вклад Малфоя. Народ зашушукался, заворчал, но директору до досужих пересудов не было дела. Язвительно напомнив, что мисс Грейнджер с мистером Малфоем первые справились со сложными чарами построения заклинания от противного, Снейп присущим ему едким тоном начал диктовать принципы магической недостаточности Руфуса Селлинджера. Снова магловские физика и химия под приправой волшебства.       Чеканка шага Снейпа расходилась по рядам и звонко отражалась от толстых стен кабинета, взмахи чёрного плаща рождали небольшой ветерок. Гермиона старательно выводила каждую букву.       «Задержитесь после урока, мисс Грейнджер», — раздался в голове голос Снейпа. Она скрипнула зубами. Не голова, а проходной двор, ей-Мерлин. И всё туда захаживают слизеринцы. К чему тогда эти уроки окклюменции с Тео? Снейп вон одним махом прихлопнул любую надежду Гермионы на успех.       А если бы вместо него в её голову вторгся Волдеморт?       От одного допущения выворачивало нутро. Волдеморт снёс бы её стены защиты, даже не поцарапавшись об иллюзорные камни.       «Ну-ну, бросьте, это не в вашем характере, так сразу сдаваться. И не грейте голову о закидонах Драко. Он просто ревнует», — мысленно ухмыльнулся Снейп.       Гермиона обмякла на стуле и вдруг ощутила, как до этого ныли мышцы спины. А теперь позвоночник словно отпустило.       Ревнует? Строчки лекции расплылись у неё перед глазами. Драко ревнует? Или бесится, что его собственность — читай, его невеста, — осмелилась побеспокоиться не о нём. Его кидало из крайности в крайность. От соблазнения к отчуждению и обратно. А в промежутках проскальзывали разговоры, сокровенные, ценные, с жемчужинами латыни, с перламутром древних пергаментов из библиотеки Малфоев.       «Разве нельзя поговорить, как взрослые люди?» — поставив жирную точку в конце сумбурного, оборванного предложения, не выдержала Гермиона. Мерлин худосочный, вместо скрупулёзного записывания важнейших слов Снейпа она обсуждала свои амурные дела с ним же, на занятии по составлению заклинаний. Ещё пару фраз, и ад разверзнется, чтобы выпустить ангелов с фанфарами.       «Мой крестник скорее заавадит кого-то под горячую руку, чем приступит к разговорам о чувствах. Но вы смягчаете его, мисс Грейнджер. Это опасно, но иначе нельзя».       Она тут же насторожилась. Вскинула глаза, чтобы впиться ими в директора.       «Нельзя для чего?»       Мысленный смешок.       «В свое время сами поймёте».       Прозвенел звонок. С улиточной скоростью Гермиона копалась со своей сумкой. Не бисерной и бездонной, обычной школьной, но делала вид, будто ищет запасное перо. Когда класс опустел, она вежливо обратилась к Снейпу.       — Директор, вы хотели поговорить со мной?       Снейп уже сидел за столом, чиркая закорючки в журнале. Гермиона подошла и заглянула в ведомость. Пропусков было много.       Значит, среди студентов многие подались в Пожиратели. И теперь участвовали в возобновившихся тренировочных боях.       — Да, мисс Грейнджер. Увы, а может и к счастью, но об экскурсии в магловский мир не может быть и речи. Не после глупости, сотворённой вашими друзьями в Косом Переулке. Я знал, что от отпрысков Уизли не жди большого ума, но взорвать тридцать человек в мирное время? Честно говоря, Тёмному Лорду и министру Брустверу сейчас вообще не до нравов маглов. Мне велели сосредоточить занятия на быте чистокровных.       Гермиона поджала губы.       — Ясно.       — Ваше разочарование меня поражает, — скупо выбранил Снейп. — Даже если бы я дал добро на посещение Оксфорда, вы всерьёз думали, что зерно попало бы в благодатную почву? Не майтесь дурью, мисс Грейнджер. Уж если лорд Бруствер весьма наплевательски относится к тому, что я или вы скажем о маглах, то что говорить о детях чистокровных? А Тёмный Лорд на самом деле заинтересован лишь в принятии чистокровных устоев.       Гермиона взмахнула руками.       — И что нам делать?       Снейп захлопнул журнал.       — Важно отношение. Надо поменять отношение Лорда. И Министра. Этого не достичь сразу. Тренируйтесь с Драко и Теодором больше. А там… дело за магией.       Сузив глаза, Гермиона внимательно слушала Снейпа. За такие слова Волдеморт мог его зверски прикончить, наверняка. И это отнюдь не самые бунтарские соображения, которые высказал ей Снейп за время возобновившегося с марта знакомства. Он критиковал, смотрел на неё косо и расставлял ловушки. Будто подталкивал её к чему-то.       Её бросило в жар.       Мог Снейп быть шпионом? Всё это время, вдруг он претворял в жизнь извращённый план ещё Дамблдора? Гарри вспоминал, что Дамблдор не сопротивлялся, когда понял, что его вот-вот убьют.       Он умолял Снейпа лишить его жизни. Бормотал, что больше не может терпеть…       — Я убийца и целиком предан Тёмному Лорду, — отрезал Снейп.       — Вы прочли меня, — пробормотала она огорчённо.       — Я сделал вам одолжение. Я учу вас. Никогда не ослабляйте защиту. Ни при ком. Именно так выживают все слуги Повелителя. — Утомлённый вздох. — Вы свободны, мисс Грейнджер.       Свободна?       Снейп явно глумился над нею. Она следует правилам, драккловым правилам, превращаясь в тень себя всё больше и больше. В ту, которой пренебрегают Гарри и Рон. Которую ревнует Драко Малфой. В том мире, где Малфой-мэнор стал для неё подлинным домом.       — Тео сказал, что… в Нотт-мэноре, в их библиотеке можно найти любопытные сведения о чистокровных, которые могут пролить свет на болезнь древ, — решила рискнуть Гермиона. — Но оттуда не вынести книги, на них печать рода Ноттов. Мы подумали, что можно позаниматься окклюменцией и у Тео в гостях. Однако я не уверена, что Ройстону Нотту понравится наша идея. Особенно мои визиты, учитывая его… взгляды.       Скривив рот, Снейп потёр переносицу.       — Я открою проход по камину из Башни Старост в спальню Теодора в Нотте-мэноре. Но будьте осторожны. Ройстон — легилимент. И мерзавец.       У неё не было слов. Такой щедрости Гермиона не ожидала. На губы просилась улыбка, однако Гермиона подавила её.       — Спасибо, директор Снейп.       Благодарность от всего сердца. К Снейпу. Так непривычно.       — Идите, пока не закончилась перемена и коридоры не опустели.

***

      Она шла.       Поднималась наверх, к Большому Залу, мимо толпы проголодавшихся, ещё по лестнице в библиотеку. Расталкивая учеников. Лавируя в людском море. Но вдруг поймала себя на подозрении, на прозрении, что именно сейчас вряд ли что-то прочитает. Вернуться в Башню Старост и заказать Марли чай со сконами? Чтобы спокойно обдумать откровение, внезапно дарованное Снейпом.       Драко ревнует.       Драко ревнует её.       Драко Люциус Малфой её ревнует.       Как там гласит пословица? Ревнует значит любит?       Встав столбом посреди коридора, Гермиона как-то судорожно вынула палочку и, повинуясь порыву души, наколдовала патронуса. Выдра получилась малюткой, но на удивление столь плотной, что Гермиона отчётливо различала встопорщенные волоски на её спинке. «Драко, всё хорошо? Я очень скучаю», — сбивчиво наговорила Гермиона, и зверёк с присущей ему от природы бодростью упрыгал за пределы Хогвартса. Скоро Драко получит её послание — такое, которое прежняя Грейнджер никогда бы не отправила Малфою.       Кто-то, проходя мимо, толкнул её в плечо.       И Гермиона очнулась.       Закусила щёку изнутри. Святая Цирцея, что она опять натворила? Отправить патронус Малфою, в разгар собрания Пожирателей. Где твои хвалёные мозги, вот скажи, а, Гермиона? Драко её убьёт. Ну, не убьёт, но наверняка станет ругаться, а ещё один скандал — это меньшее, чего Гермионе хотелось. Под носом — ой, перед безносым Волдемортом — патронус выкажет слабость Гермионы. Признает чувства… её влечение к Малфою. Тролль горный, и тот уж дальновиднее, чем Золотая девочка, ей-Мерлин. Ведь у них там не просто собрание, где бы оно на сей раз не проходило. Драко и Тео отлучались почти каждый день, чтобы сразиться. В магической дуэли. В тренировочных боях, которые вновь стали обязательны для приспешников Волдеморта. Гермиону воротило от надуманных образов, от того, что муштру затевали ради того, чтобы применить навыки в бою против мятежников.       Самое страшное, что Хогвартс сплотился.       Как я вся Волшебная Британия.       Словно Гермиона нырнула на десяток лет назад, когда имя Гарри полоскали в «Пророке» и кричали, что он нагло врёт о возвращении Волдеморта. И, пусть Избранный тогда оказался кристально честен, волшебники и ведьмы склонны забывать. Склонны верить в досужие сплетни, не утруждая себя поиском истины.       И при всём этом хаосе, Драко ревнует её. Ревнует. Осознание щекотало позвоночник крыльями бабочки. Ревнует. Сколь не крути это внезапное открытие и не рассматривай со всех сторон, оно не давало умиротворения сердцу. Ревнует…       Даже любимый чай с бергамотом, куда заботливая Марли добавила дольку лимона, не лез Гермионе в горло. В Башне Старост она первым делом метнулась в спальню, чтобы проверить зачарованную протеевыми чарами заколку. Эта заколка раз за разом превращалась в грозное напоминание, что две половины Гермионы Грейнджер безнадёжно разорваны. Одна сторона кровоточила там, где скрывается Гарри, где его утешает Джинни, где беснуется от бессильной ярости Рон. Другая половина дрожала от благоговения и страсти, когда Гермиона корпела с Драко над древними рунами, а он шептал ей пошлости на латыни, когда рука Драко по-хозяйски ласкала её живот под общим одеялом. Нет таких ниток, что были б достаточно прочны и сшили Гермиону Грейнджер в неповреждённое целое.       Гермиона потёрла камешки на заколке. И, разумеется, послание Джинни — свежее — засверкало в воздухе.       «Гермиона, ты жива? Умоляю, ответь. Пожалуйста».       Коротко. Без оправданий. И она не могла ответить. Всё еще не могла.       Но, невзирая на ревность Драко, Гермиона могла спросить его, когда тот остынет, конечно. Да, решено. Гермиона попросит рассказать ей о новых любимых проклятиях Долохова. Предупреждён — значит вооружён, так? Долохов — враг, и работает у Драко под боком. А Драко всегда отличался наблюдательностью.       Постоянная бдительность, как учил Грюм. Покойный аврор был сто раз прав. И на войне его так сильно всем не хватало. Кто предскажет, случилось бы Перемирие, не умри тогда Грюм, не заступи Бруствер на пост главы Ордена...       Оставив заколку в шкатулке с хитрым замком, Гермиона спустилась в гостиную, чтобы просидеть там пару-тройку часов за безысходно остывшим чаем. Она продрогла, но не двигалась и не разжигала камин. В который раз всем нутром жаждала прихода Драко и в то же время страшилась его. Наречённая. Невеста. Жена. Послушно сидит и не мечется в ожидании приговора. Такие бредовые мысли отравляли мозг, вроде бы от рождения не куриный, но откуда в тебе вдруг взялась эта паника, Гермиона? Живот тянуло надвигающейся женской болью. Грудь болезненно налилась. Чай… стал не просто чаем, но чаем со льдом. Наконец, шикнул пароль, дверь с какой-то издевательской вялостью открылась, впустив Малфоя. Он застыл на пороге и уставился на неё. Этими штормовыми, серебристыми глазами, похожими на расправленный омут.       Не глаза — а удавка. Не глаза — а поводок. Кнут, хлыст, плётка…       Зеркало Еиналеж.       — Выдра, дорогая? — тягуче озвучил Малфой. — Что ж, должен отметить, тебе подходит. Маленькая и вертлявая. Кокетка. Совсем как ты, когда раскрепостишься.       Щеки измученной донельзя Гермионы покраснели. Шея тоже.       Так. Спокойно. Размеренно.       — Я не отвлекла тебя? — светским, фальшивым тоном прощебетала Гермиона. — Ты… извини, Драко, что не подумала.       Малфой отмахнулся, мол, ерунда. Если Гермиона верно его прочитала. Он что, не сердит?       — Не извиняйся, — наоборот, с глубоким удовлетворением сказал он. — Ты с этой юркой выдрой сделала мой день, и не только мой. Клянусь сердцем Мерлина. В нашей среде не принято выказывать чувства, а тут твоя выдра примчалась и утёрла всем нос. Или же… хм, неважно. Короче, Тёмный Лорд смеялся, причём не над тобой, а над рожами своих рабов. Ты бы видела, как повело Долохова, да так, что он пропустил Экспульсо от Яксли и пробил башкой брешь в столовой.       Удар сердца.       — Он умер?       — Нет, конечно.       Вот тролль. Натуральный, с мозгами из камня. Но умными, слишком умными. И слишком жестокими. Троллев Долохов.       — Жаль.       — Моя кровожадная дама. Моя… дорогая, — незлобно подначил Малфой.       С хищной грацией он пересёк комнату и сел с нею рядом на диван, как всегда, вплотную прижался бедром к её бедру. Положил руку ей на колено. У неё перехватило дыхание. Костяшки Малфоя были сбиты, исшорканы, да и вообще, вся ладонь исцарапана мелкими порезами. Гермиона нахмурилась.       — Что это, Драко? Тот-Кого-Нельзя-Называть снова на тебе отыгрался?       Но разве метод воспитания в исполнении Волдеморта не подразумевает непростительного Круцио? А тут… руки Драко похожи на руки уличного сорванца. На руки — сердце Гермионы дрогнуло — Рона и Джорджа, после того как те мутузили друг друга на заднем дворе Норы.       Такие раны бесполезно лечить Эпискеи, просто потому, что уже через час придётся накладывать его снова.       Лицо Малфоя расколола кривая ухмылка.       — Нет, дорогая. Это я отыгрался. На Рабастане, из всех моих чокнутых родственничков. За длинный поганый дядюшкин язык. И почему его не было в ресторане? Какое упущение Мерлина и недосмотр Уизли, однако. Но губы я ему знатно расквасил.       — Что происходит?       Её интуиция вопила, выла безутешной девой или… вдовой. Что же наделал Джордж? Какого монстра пробудил в Малфое? Руки Малфоя над её коленом сжалась в кулак, красноватые костяшки побелели. Смотрелось так жутко, что невольно Гермиона поёжилась. За этим флиртом и шутками про злосчастную выдру скрывалось что-то важное и слишком твёрдое, мстительное и неизбежное, как булыжник на шее утопленника. Ощутив скованность Гермионы, Малфой стрельнул в неё глазами.       — Я говорил тебе, обещал, Гермиона. Уничтожить любого, кто причинит тебе боль. Кто тебе навредит. Я поклялся тебе в этом своей магией. — Властные губы Малфоя скривились в оскале. Она ощутила исходящую от Малфоя ненависть. Ярость, что ледяными иглами протыкала ей кожу. И одновременно ошпаривала. Та пульсировала и исторгалась волнами из глубин его естества, из самой тёмной и спрятанной точки. Но… минуту назад Драко точно испытывал удовольствие.       В горле стала подниматься тошнота.       Драко просто пугал её сейчас. Пугал до позорной трясучки. Чуть ли не до скулежа. В нём проявилось наследие Блэков.       Безумие Беллатрисы.       «Давай, Гермиона. Была не была… сука-Лестрейндж умерла».       — Уничтожить это значит… убить, Драко?       Его взгляд на ней сам по себе таранил словно пронизывающая ауру легилименция. Он смотрел не отрываясь, напористо, но Гермиона пялилась на потухшие угли в камине. Трусиха.       — Разве ты не знаешь, что я делаю в Ближнем кругу, Гермиона?       Почему-то его тон смягчился. Почему вдруг Малфой стал опять ласков? Его пальцы разжались, чтобы начать выводить на её колене узоры. Казалось, теперь ему нет ничего важнее. Мазок, мазок… Малфой не давил, просто гладил, через пуховую шерсть модной вязанной мантии. Сегодня Гермиона предпочла укутаться в броню потеплее.       — А что если этим ты ранишь меня? Что тогда, Драко? Как ты не понима…       — Он едва не убил тебя, Гермиона. Один из тех Уизли, которых ты назвала семьей. Этот Джордж хотел, чтобы ты умерла. Я видел приговор в его глазах. И ты видела, ты это знаешь. Самообман не поможет тебе здесь, Гермиона.       Его доводы мягко стелили постель в её личной преисподней.       Невозможно.       Уму непостижимо.       «Спонтанно хотел взорвать Нотта».       Послание Джинни оправдывало её старшего брата. Било по нервам. Кричало о том, что Джордж был сам на себя не похож.       — Наверняка Джордж был не в себе. Невменяем. — Гермиона и сама уловила, сколь нерешительно бормотала притянутые за уши оправдания. — Драко, что-то произошло, чтобы он взял и вот так безрассудно спалил кучу народу. Может, он и не видел меня…       — И ты готова смириться, что твой ненаглядный Уизли чуть не отправил тебя на тот свет? — опять зло перебил Малфой. — Примириться с тем, что он чудовищно сжёг целое здание с тремя десятками людей внутри?       И это спрашивает он? Из всех людей — он?       Схватив Малфоя за запястье, Гермиона повернулась к нему всем корпусом и тишайше прошептала:       — Но ведь я смирилась с тобой, Драко. Примирилась. А ты… хоть и несёшь смерть, ты даришь её, молниеносно и, выходит, гуманно, но ты, Драко… за эти пять лет взял гораздо больше жизней.       Рука Гермионы отлетела: Малфой отшвырнул её. Резко и гибко поднялся, чтобы нависнуть над нею.       — Какая же ты умная дура, Грейнджер, — рыкнул он по-малфоевски, по драконьи, и укусил её за нижнюю губу.       Она пискнула, и Малфой сразу же зализал укус.       Гермиона отпрянула.       — Почему вы все не можете иначе? Глупые высокомерные маги! Волшебники, только недобрые. Почему счастье одних зависит от того, как скоро умрут другие? В пытках, в страданиях. Почему, Драко? Почему? — Гермиона уже визжала, прижимая ладони к солнечному сплетению, скрючившись. — Почему?       Кончики пальцев у неё на макушке. Громкий вздох. И как Гермиона умудрилась услышать его сквозь свои безнадёжные всхлипы?       — А идея с Перемирием не так уж плоха, да? Но знаешь… — Драко сполз с дивана и присел перед Гермионой на корточки, большими пальцами подцепил кудрявые пряди, заправил ей за уши. А потом растёр мокрые от слёз щеки. — Знаешь, дорогая, Тео был прав. Мне не хватает войны.       — Что?       Опять стальной взгляд.       — Я жесток. Я пять лет пестовал эту жестокость. И сейчас, хоть и гоняюсь за этими грёбаными мятежниками… Блядь, за кучей неудачников во главе с Поттером и Уизли, но мне мало, Гермиона. Тем более что до вчерашнего вечера мне было невыгодно убивать их.       «Невыгодно убивать».       Истинный Малфой. С генами психов — Блэков.       — Что ты такое говоришь, Драко?       — Не бойся меня. Если я убью Уизли, это уничтожит твой мир. Так?       Глаза в глаза. Полные слёз — в суженные до точек тьмы в зрачках и неистовые. И как Гермиона раньше не замечала, что в глазах Малфоя сосредоточена вся вселенная? За его льдистой, морозной, хладной, суровой… фростовой ширмой?       Кнут. Пряник. Кнут.       — Так.       Её трясло.       Малфой наклонился, раздвинул полы мантии, а затем и развязал бант кружевной кремовой блузки, и интимно поцеловал её в подрагивающий от рыданий живот.       — Для меня это сродни самоубийству. Ты — Малфой. Ты моя. — Будто кот, Малфой спустился чуть ниже, тёрся почти об её лобок. — Моя Грейнджер. Уизли останется жив, но я найду способ отомстить, и с этим решением ты не вправе спорить. Во мне столько гнева, Грейнджер, ты не представляешь. Этот гнев будто вулкан, который вот-вот взорвётся.       — И как сделать, чтобы ты остыл, Драко? — Что за дикое слово. Остыл? Точно стакан тёплой воды зимним утром? — Как перенаправить твой запал в другое русло? Подтянувшись наверх, Малфой прижался своим лбом к её, обдавая Гермиону свежим цитрусовым дыханием.       — Я уже всё открыл тебе. Говорил откровенно, не единожды. Trahit sua quemque voluptas. Ты знаешь, чего я хочу. И тебе стоит только попросить меня, Гермиона. — Он помедлил. Поморщился. — После собрания отец сказал, что ждёт нас в Малфой-мэноре в эту субботу. С Тео. Отец одобрил твою идею проверить древо заклинанием обратного отсчёта. — Смешок. — Ну и передавал привет «дорогой гриффиндорке Гермионе».       Святой Мерлин!       Она разбудила чувство юмора у бесстрастных, по-змеиному скользких Малфоев. А к добру ли это…

***

      Двери в комнату-хранилище семейного древа разошлись по воле Драко. Тихо вскрикнув, Гермиона распахнула ресницы. Какого… небесного благодетеля? Она ходила сюда после помолвочного бала, с Люциусом, когда после беседы с нею Долохов по прихоти Волдеморта потребовал взглянуть на воплощение династии Малфоев. И картина тогда предстала на порядок более удручающей: ствол древа был чёрным и словно изъеденным короедами. Но теперь…       — Драко, — поражённо позвала Гермиона. — Ты видишь то же, что и я?       Широкими шагами Малфой приблизился к семейному древу, которое мощно тянулось ввысь по восточной стене. В просторной комнате, в самом центре Малфой-мэнора. Здесь сплошь пустота. Мебели никакой. Только воздух и древо рода. От туфель Драко по натёртому до глянца паркету оттенка мореного дуба расходилось гулкое эхо. Цок. Цок. Цок. Так грохотала уверенность наследника Малфоев. Цок. Цок. Цок. Драко был в своём праве — хозяина.       Он шёл гордо, с прямой как струна спиной и надменно задранным подбородком. Мантия Пожирателя на его широких плечах развевалась будто от встречного ветра.       Цок. Цок. Цок.       А вот Тео — гость в этом доме, по сути чужак из враждебного рода Ноттов, приглашённый в святая святых Малфоев, — напротив, ступал мягко и бесшумно. Слегка позади Гермионы. И, казалось, Тео вовсе не дышал. Его выдавал лишь присущий ему аромат шоколада с солью, эта пряность, порочным грехом влекущая Гермиону.       А если она споткнётся? Тео непременно её поймает, так? Или Драко выбросит руку назад и подхватит её... верно? В самом деле, случись ей споткнуться, именно это и произойдёт.       И тогда они что, станут делить её? Малфой и Нотт. Каждому — по пряди её волос, каждому — по ласке и поцелую. Нежному, страстному. Или слизеринцы заключат её в кокон? Перед мысленным взором вспыхнуло воспоминание про март, и Атриум, и первое столкновение их троих, после атаки братьев Уизли и обморока обессиленной Гермионы, когда Нотт привёл её в чувство и нагло вторгся в её личное пространство, в то время как Драко держал её сзади.       Даже тогда, среди врагов, Гермионе стало до одури хорошо. Уже тогда её бросало из крайности в крайность.       Огонь — лёд — огонь — лёд… Тео — льдистый огонь. Драко — обжигающий лёд.       Гермиона тряхнула головой, прогоняя стыдные фантазии, что в последнее время становились всё ярче и навязчивее. О Тео. О Драко. О голых Тео и Драко. Об их ртах, языках, сосках, животах и кубиках пресса…       Не приведи Мерлин, Драко считает эти… образы. Поймает её искушение. По кольцу. Между бёдер всё сжалось.       В закоулках души Гермиона хотела познать не нежность, не уважение и трепет, а свирепость дракона. Не трогательность, а варварство. Горячку похоти на поле боя. Как маньячке, помешанной на эмоциональных качелях.       Нельзя. Не сейчас.       Драко её не простит.       — Полагаю, что так, дорогая, — по-видимому, не подозревая о предательских мыслях невесты, ответил Малфой. В его голосе тоже проскальзывало изумление, только, пожалуй, более сдержанное. Он внимательно изучал древо. Неверяще мотнул головой.       — Всего пару месяцев, а только глянь: мои славные предки на этих портретах помолодели лет на пятнадцать каждый. Им что, ты настолько пришлась по вкусу? Даже Брутусу и Септимусу? Будто ты дала им не кровь, а эликсир вечной молодости. Драко буравил глазами Брутуса Малфоя, известного своими статьями про мерзких грязнокровок, но спрашивал, разумеется, Гермиону. Которая замерла подле него, по правую руку. А левой Драко мазнул уже не трухлявый ствол. Тот всё ещё выглядел нездоровым, чернёным, однако вовсе не намекал, что вот-вот рассыплется в прах.       — Ей, голубки, просветите меня, — из-за их спин возмутился Нотт. — Что-то особенное с твоим древом, Драко?       — Ему стало лучше.       — Поздравляю. Хочешь сказать, кровь Грейнджер как удобрение. — Нотт утверждал.       — Хочу.       От Нотта внезапно пришла волна мурашек. Он дотронулся до них обоих, до Драко и Гермионы, сразу до двоих. Обхватил руками их шеи, положил подушечки пальцев на жилки на горле. У Гермионы внезапно пересохло во рту. Драко напружинил ноги, словно перед рывком, но не успел… что бы там он не хотел сделать. Врезать наглому Нотту?       — Скажи мне без лжи, Драко, — с затаённой мукой прошептал Тео. — Кровь Гермионы была сладкая, во время ритуала принятия её в род?       Рывок. Драко сбросил руки Тео. Обе. С себя и с неё. А Гермиона по-прежнему пялилась на древо. Листья, что окружали её с Драко портреты, заколыхались. И в воздухе запахло озоном.       — Ты свихнулся? — зашипел Драко. — Я тебя предупреждал, не смей касаться её! Гермиона оглянулась, с ужасом понимая, что её то ли фантазии, то ли мечты о связи втроём разбились о скалы дикого приступа собственничества у Малфоя. И на балу, и в Хогвартсе, и сейчас Драко был в своём праве.       «Грязнокровка принадлежит мне».       Да, Драко больше так её не называл, не оскорблял, но…       Согласно помолвочной клятве у него на неё было неоспоримое право. Вот только Тео наплевал на традиции и заскорузлые права. Он выгнул рассечённую шрамом бровь. Оскалился. В глазах замелькал дикий блеск. В тоне — насмешка.       — Ага, рехнулся, и очень давно. Не кривись, Драко. Давай, охолонь. Я всего лишь проверил догадку. Ваши сердца стучат в унисон. Я тоже наследую древней чистокровной династии и прекрасно изучил, как принимают в магический род свежую кровь. Мне пох… — Нотт покосился на Гермиону, — мне всё равно, что ты злишься. Запихни свою гордость себе в глотку, понял? Я. Спрашиваю. По делу. Кровь Гермионы для тебя — сладкая?       — Да, — негромко и спокойно признала уже сама Гермиона. Лишь бы утихомирить этих двоих. А то вместо задуманного заклинания Драко с Тео учинят магическую дуэль. Гермиона знала, что Малфой-мэнор отнюдь не будет в восторге.       Как и портреты почивших Малфоев.       Пока они шли от камина в изумрудной гостиной и вглубь, до зала с семейным древом, предки Малфоев учтиво кивали «почётному гостю». Теодору Нотту. Драко двигался стремительно, буквально мчался, и за локоть тащил Гермиону. А Тео чуть-чуть отставал и со всеми громко и выспренно здоровался.       Всё происходящее походило на сон под действием дурманящей настойки.       — В дневнике Бишопов этот признак указан как намёк на связь душ и триаду, — пояснил Тео. — А ещё на полное одобрение. Сладкая кровь весьма удачна для рода, от неё самые сильные дети.       — Я и сам в курсе, — грубо перебил Драко. — Ты лезешь не в своё дело. Хватит трепаться, давай начинать. Гермиона? Хочешь сама произнести заклинание?       О, Мерлин… Гермиона сглотнула. Он настолько ей доверяет? Лелеет её?       — Драко… — в груди лёгкие прям распирало, — это твоя привилегия. Это твои кровные предки.       Уголки губ Малфоя едва заметно приподнялись.       — Я дал тебе свою кровь. Сладкую. Ты тоже можешь, дорогая.       От его решения, принятия, заботы у неё забурлила эта самая кровь. На лбу выступила испарина: в комнате резко потеплело. И вдруг всех троих сильный порыв ветра швырнул друг к другу. У Малфой-мэнора лопнуло терпение. На инстинкте Нотт опять ухватился за Гермиону и Драко, в этот раз за предплечья. Выдохнул Юнистас Магика Коре и тут же следом Легилименс. Драко незамедлительно возвёл стены окклюменции. Вернее, окунул всех троих в воды Чёрного озера.       Но её ощущения изменились. Гермионе больше не чудилось, что она превратилась в сосульку на северном полюсе. Да, перед глазами появилась пелена, будто она плыла под толщей льда, под водой. Но водой не морозной, не зимней, а тёплой. Гермиона плотнее втиснулась в Драко и Тео, чтобы не разрывать прикосновений, и взмахнула палочкой в сторону древа, вычерчивая руну Уруз и тем самым вливая в заклинание глубинные силы всех троих.       — Инверцио Темпус.       Долю секунды ничего не происходило. А потом стрелки наколдованных Гермионой часов закрутились в обратную сторону, всё быстрее и быстрее. Три месяца назад — начало переговоров Бруствера и Волдеморта о Перемирии. Чёрное древо, пожухлые, сморщенные ветви. Полгода назад — война. Чёрное древо, пожухлые ветви, на которых с трудом держатся безжизненные листья. Год назад, два, три… Ветви стали постепенно бледнеть и напитываться силой. Стали здоровее. Пять лет назад. Драко на последней ветке на самой кроне — его облик на портрете цветущий и чистый. Двадцать лет назад. Вокруг Люциуса и Нарциссы трепещутся маленькие белые бутончики, смутно похожие на мраморные розы. Ствол не чёрный, но кора отслаивается. Сто, сто пятьдесят, триста лет назад… Древо пышело здоровьем, но Гермиона по-прежнему не понимала, в чем дело.       Она лихорадочно искала, что повлияло на изменения, которые начались со времени принятия Визенгамотом Статута о секретности. Шарила глазами по древу, невольно любуясь его безупречным прошлым. Вдруг из сердца мэнора, из библиотеки прямо в её магическое ядро толкнулись строчки. «Нельзя пренебрегать зовом природы, тем более нельзя перечить воле магии». На кончиках пальцев Гермионы затанцевали искры. Вот оно… вот оно!       Повинуясь инстинкту, идущему от неведомых Гермионе древнейших предков, и не спрашивая позволения Драко и Тео, она вычертила Уруз снова. А потом Турисаз — символ передачи энергии.       — Инверцио Темпус. — Палочка сместилась на Драко. — Коре Эссенциа Инверцио. — Палочку на Тео. — Коре Эссенциа Инверцио. Юнистас Спелле.       Всех троих основательно тряхнуло, приподняло в воздух и тотчас поставило на паркет. Драко стиснул зубы до хруста. На задворках сознания ругнулся Тео: «Ты чего творишь, Гермиона?!»       Было крайне тяжело, три заклинания вместе высасывали из неё последние соки. Держаться. Держаться… Воздух в комнате затрещал, словно перед бурей, нет — ураганом. Кровь Гермионы зашумела в ушах, словно там разразился яростный ливень. А стрелки часов Темпуса завертелись обратно по новой. На них навалилась уже не жара, а истинный зной. И здесь же, рядом, перед Гермионой вывелись две проекции магических ядер: Драко и Тео. Она глядела на них во все глаза.       К ядру Тео снова не удалось пробиться. Лишь плотный сгусток, радужный перелив нитей и волн, тот же самый, что она со Снейпом видели, когда Тео лежал без сознания на втором этаже. Живое цветное пятно, вытянутое щупальцами к стене с древом Малфоев. А вот ядро Драко… было не чёрным, а серым. Не светло-серый, скорее базальтовый, густой цвет. Тогда, после того, как Драко пытал Волдеморт, Гермиона изучала только его разрывы и не заострила внимания на цвете магического ядра. Тогда главной миссией Гермионы было спасти Драко жизнь. Сейчас её миссия — найти связь и зависимости между жизнями Драко и его родового древа.       У Тео побелели губы.       Драко изо всех сил сжал кулаки.       У Гермионы… внутренности свернуло в жгуты. Да она сейчас позорно потеряет сознание.       Взмах древком, и на одном усилии воли…       — Фините.       Драко рывком притянул Гермиону к себе, обхватил ладонями виски, в которые уже долбилась мучительная агония. Тео положил ладони ей на лопатки и — надо же! — Драко на очередную дерзость Нотта ничего не сказал.       И Гермиону отпустило.       — Что ты там натворила, Грейнджер? — как в учебном классе сфамильничал Тео.       Она закрыла слезящиеся глаза. Ноздри раздулись, с наслаждением ловя их смешанный запах: соленый цитрус, перченый шоколад. В комнате с родовым древом Малфоев похолодало. И выглядело оно как и по их приходу: лучше, чем полгода и два с половиной месяца назад, но отнюдь не идеально здоровым. Ветви практически живые и скорее живой, чем мёртвый ствол.       Её сердце защемило.       Этого недостаточно.       Теперь Гермионе известно, каким должно быть по-настоящему могущественное родовое древо.       — Тео, нам нужна снова эта книга твоей мамы, «Забытые легенды»… — невпопад изрекла Гермиона. — Там была строчка… первая строчка. На латыни. Я задам вопрос снова, и, ставлю на то, что на сей раз поймём мы гораздо больше.       — А пока, что это было, Гермиона? — теперь уже спросил Драко.       Она приоткрыла свинцовые веки, чтобы поймать его грозовые радужки. Серые.       — Ты обманул меня, Драко. Обманул всех нас. Орден и, берусь предположить, даже Пожирателей.       Его руки сместились вниз, к талии Гермионы. И обернулись крепкими обручами.       — Это не то, чем бы я стал хвастаться.       — Хвастаться? — подтолкнул из-за спины Нотт, поглаживая её позвоночник. Заставляя её обвиснуть в малфоевских оковах. А Гермиона прошептала:       — Твоя репутация, Драко… основана на страхе, который ты всем внушаешь. Беспощадный убийца. Палач во славу монстра, Того-Кого-Нельзя-Называть. Если бы ты и впрямь заавадил столько людей, сколько тебе приписывает Орден Феникса, твой отпечаток бы иссохся не лучше древа. Но он серый, Драко. Серый.       Вопреки царящему среди них троих напряжению, Гермионе хотелось смеяться.       Драко сузил глаза.       — Да. Это что-то меняет, Гермиона?       «Для меня — всё. Моя совесть не будет обливаться столькими горькими слезами. Вместо солёных морей будут лишь озёра».       Она мотнула головой.       — Я уже отвечала тебе про смирение. Я смирилась с тем, что как я думала, знала про тебя. Про то, что ты беспощадный убийца. Не буду врать, сейчас я в эйфории. Но знай, что и без того… обещание между нами в прежней силе, Драко. — Обещание остаться с ним, если не будет другого выбора. И если даже и будет… Малфой наклонил голову, и под задушенный стон Тео поцеловал её в кончик носа. — А насчёт древ... — после тихого «оха» продолжила Гермиона, — рискну поставить свою магию на то, что ваше родовое древо подобно магическим отпечаткам запятналось от непростительных заклинаний, но не только от них. Вы веками женились на чистокровных, чьи древа одинаково больны. Всех поразил недуг, спровоцированный расизмом. Все черней и черней, древа копили отдачу от непростительных, от истребления маглорождённых, древа травились ненавистью и отвращением. Дары… возможно, на их развитие тьма повлияла тоже. Так они и скрытые в них кровные узы перестали совмещаться между собой, и поэтому магия взбунтовалась единственным способом. Отторгла новые браки. Ведь иначе ваши династии выродятся. — Гермиона сглотнула. — Вы догадываетесь, к чему я веду?       Дыхание участилось. И Драко снял с её языка:       — Магия разумна. Как… божество. Живое, пусть и эфемерное, мыслящее божество. Как высшая справедливость и сила природного баланса.       Блестяще.       — Да.       — А маглорождённые, значит, не несут в себе отдачу от непростительных? — подхватил общую мысль Тео.       Гермиона кивнула. Она чувствовала. Всей кожей чувствовала, что права.       — У нас нет древ, нет мэноров, но всё же есть предки. Никто из которых не жертвовал магическим отпечатком. И мы тоже рождаемся с талантами.       — С дарами, — тихо, но строго поправил Тео. — По крайней мере ты. У тебя дар, Гермиона.       Дар.       Её совсем повело.       Да, у Гермионы дар. И она пользовалась им, за войну десятки раз, но тем не менее до жути боялась его. Боялась себя.       — И какой же? — не крик, а писк. Неужто и Нотт, и Малфой догадались? Сложили её откровения в дважды два.       Поверх её головы Тео встретился глазами с Драко. И тот восхищённо ответил:       — Я думаю, в ментальной магии, Гермиона. Не в легилименции и окклюменции, нет. Ты учишься, стараешься, однако не так быстро, как мы. Но есть заклинание, которое удалось только тебе. Чудо: Самообливиейт. И ты рассказывала про казнь Монтегю… И это ведь не единичный случай?       — Тео, почему твой магический отпечаток такой странный? Радужное пятно. — резко вторглась в слова Малфоя Гермиона. — За годы целительства я с таким ни разу не сталкивалась. И я ни драккла не смогла разглядеть.       Нотт хмыкнул, но как-то принуждённо.       Закрылся.       — И вряд ли сможешь. Если это случится, то будет подтверждением моих подозрений и одновременно крушением всех моих планов. Просто… не лезь ко мне, ладно? Она оторвала спину от его рук. И в тот же миг Нотт отступил прочь.       — Ладно. — сухое согласие. Однако, чего ожидал от Гермионы её «друг» Тео Нотт? — Что дальше?       Нотт хмыкнул ещё раз.       — Отдохнём, и добро пожаловать в Нотт-мэнор. Как я понял, мы можем никого не уведомлять о вашем визите, благодаря душке Снейпу.

***

      Animis opibusque parati — Готовы душою и действием (Латынь).