Страсть передается по наследству

      — Так вот чего ты хочешь? Тебе очень любопытно, каким клеймом я бы наградил тебя? А, главное... после чего?       — Возможно. Допустим. А со мной, грязнокровкой и чужой невестой, тебе что, слабо?       Тео сузил глаза, сердце едва не ринулось прочь из груди. Грейнджер бросает ему вызов? Или просто издевается? В карамельно-карих глазах приплясывала столь часто скрываемая ею дикость, отчаянное безумие, на которое её разум подтолкнули чувства.       Неужто чувства к нему? К Теодору-будь-он-проклят-Нотту?       — Сейчас, — непреклонно рубанул Тео. — Но не здесь. В моей спальне, в Нотт-мэноре.       В спальне, где Тео заклеймил половину Хогвартса. И Грейнджер об этом известно, если она не дура. А она не дура, отнюдь. Итак… Грейнджер всё же осмелится? Или струсит?       Как циничный ценитель низменных порывов в ведьмах, Тео не мог согласиться вручить Грейнджер своё тело и виртуозное умение пользоваться им по исконному, животному назначению, если это произойдёт не на его условиях. Сперва Тео проверит решимость Золотой Девочки нырнуть с головой в тот самый омут порока, чтобы навеки утонуть в нём. В вязком желе взрослой интимной жизни, что порой горше мёда, а иной раз слаще яда.       Что ж…       Он маниакально следил за тем, как плывёт сменой эмоций её лицо. Как смущение перетекает в оторопь, а потом и в типичную для гриффиндорцев отвагу. Мол, была на была. Здесь и сейчас. Сведённая к переносице линия её тонких тёмных бровей прекрасно дополнялась пунцовыми щеками.       Грейнджер наслышана о его репутации заядлого трахальщика, так?       И в курсе, чего ожидать в конце их… общения.       Её поверхностные вздохи выдавали то, как часто неопытное золотое сердечко отзывается на его мужскую провокацию. И уж точно, худшее, что Грейнджер могла подарить Тео — это слепое доверие. Или худшее — это попытаться разбудить в нём зверя? Царя зверей в хогвартском зверинце, который Тео пополнял с незавидной частотой.       Прозвище для неё уже давно крутилось на языке, стучалось о нёбо, просилось вырваться с рыком. Семейство кошачьих хищниц, определённо. В своём вызове восхитительно кудрявая Грейнджер была изумительна, опасна до дрожи в его магическом ядре. Эта густая грива тёмно-каштановых волос так и манила, искушала обозвать, наречь Грейнджер особенным именем — с ходу, даже без траха.       Тео сглотнул, и его кадык упёрся в воротник мантии.       Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер… Да, сегодня Тео станет думать о ней лишь так: «Грейнджер», иначе сам чересчур проникнется и раскиснет, прежде чем… возьмёт её? Она — хочет? Герм… Драккл грёбаный, Г-р-е-й-н-д-ж-е-р хочет его? Он знал, что да. Конечно, Тео знал, ведь знаки её маленького, изящного тела невозможно растолковать неверно. Её ласкающая слух хрипотца, даже мурлыканье, когда Грейнджер говорила с ним, расширенные до озёр зрачки, мурашки на нежной персиковой коже её потного затылка… Всё существо Тео тянулось к Грейнджер, каждой порой и каждой мышцей, костями, которые скоро сомкнутся вокруг неё нерушимыми оковами.       Но Тео обязан убедиться.       Он шагнул назад — прочь от неё. Так, что её тонкие, однако сильные пальцы соскользнули с его напряжённого донельзя торса.       — Ты каждый раз застёгнута чуть ли не под горло. Запусти руки под мантию и аккуратно расстегни блузку, — отрезал он. Нарочито сухим, отстранённым тоном.       Грейнджер резко втянула воздух.       На что Тео лишь приподнял левый уголок рта, не позволяя жестокой усмешке хозяина положения отразиться в глазах. А ты как думала, дорогая? Что теперь свои красивые губы кусать? Вот — поделом. Тео был умел, этого не отнять никакими неуместными чувствами. Отдать бразды правления в умелые руки Тео — значит, выполнять его приказы. И все его требования, под горьким соусом свободы, которую Тео ей в порыве щедрости пообещал. Свободы, которую сам он жаждет и обрёл-таки в своих невозможных, шлюшьих обстоятельствах.       Тео затаил дыхание.       Решится или сбежит?       Примет наглый вызов или мудро засунет голову в песок условностей?       Блядь, Мерлин, оказывается, весьма к нему благоволит. Сама судьба волею то ли магии, то ли Тёмного Лорда даровала им двоим эту летнюю ночь без запропастившегося по делам Пожирателей Малфоя. Тео своим согласием трахнуть Грейнджер предавал Драко, но разве это имело значение? Пусть. Он всю жизнь всех предавал. Сердце отстукивало секунды, липкие, будто замедленный Круциатус. Скорее всего, сердца Тео и Грейнджер грохотали в унисон.       Бум-Бум-Бум-Бум-Бум-Бум…       Истинная скрежущая гармония.       С потаённым благоговением Тео наблюдал, как её ладошки затеребили бант у горла, а потом оробело нырнули под ворот мантии чтобы, скрытно от его глаз, высвободить верхние пуговки блузки из тесных петель. Одну за другой. Одну за другой. Тягуче. Пыточно… Тео возвышался над нею, выгнув бровь, и нахмурился, когда Грейнджер замешкалась около груди.       Ткань смялась, выдавая её стыд.       — Ниже, — глухим голосом подтолкнул он. — До самой талии. Или ты наивно считаешь, что я раздаю прозвища по доброте душевной? Я не такой. Не милосердный. Место в моём знаменитом зверинце можно лишь заслужить.       Видит похотливый старец Мерлин, она сама напросилась.       И впервые за годы машинального траха Тео так маньячно смаковал румянец на нежных щеках ведьмы.       Не просто безликой ведьмы.       Гермионы Джин Грейнджер.       Она доползла пальчиками до талии и остановилась. Задрала подбородок вверх, и даже без легилименции посыл стал ясен: мол, не сдрейфила, вот она я. Для тебя.       — Распахни полы. Мне всё равно из-за мантии ничего не видно.       «Пока», — добавил Тео мысленно.       — Хорошо.       Кадык Тео непроизвольно дёрнулся.       Лучше бы её шёлковая дорогущая тряпка в малфоевском изумрудно-зелёном цвете была сделана из кольчужных колец. Вместо этого мантия Грейнджер была воздушной и мягкой, наверняка призванной обласкать её разгорячённую кожу. С невозмутимым мрамором на лице Тео всё-таки пожирал глазами свой неожиданный приз.       А ведь Грейнджер не всегда носила зелёное. Малфои позаботились, чтобы наряды будущей миссис Драко Малфой пестрили разнообразием. Малфои соблюдали приличия, а Нарцисса и тем более всегда чувствовала меру. Поэтому за месяц жизни в Хогвартсе Тео видел на Грейнджер и кремовые мантии, и дымчато-серые, и сиреневые. Но сегодня бывшая красно-золотая гриффиндорка отчего-то выбрала приверженность цветам будущего супруга.       Зелёным.       Тео доподлинно знал, что Драко с Грейнджер играет. Ночами. В игры власти и чувственности, которую он своим напором и томным шёпотом пробудил в ней. Драко был воином, хищником, а Грейнджер — его законной добычей. Трофеем. По крайней мере, Малфой мнил её таковой. И пока не признал, что кроется за его обожанием, одержимостью.       Да, и Малфой и Нотт — оба необратимо свихнулись. Утягивая за собой Грейнджер.       — Не шевелись, — отдал новый приказ Тео, осторожно, чтоб не спугнуть, поднял древко и проник кончиком в крохотный разрез её мантии. Подцепил перемычку бюстгальтера, что сковывал полные, налившиеся предвкушением холмики. — Эванеско.       Бюстгальтер Грейнджер растворился в небытие, и её восхитительные груди прыснули к нему, сквозь тонкий шёлк хвастаясь твёрдыми вишенками сосков. Вот так.       Вот так, сладкая.       Грейнджер перекатилась с пяток на носок и с трудом не рухнула на пол. О, её колени уже ослабли. Как отзывчиво. Она ценит интригу… Воспринимает Тео словно книгу, которую нужно изучить? Для него это честь — если Грейнджер исследует это вдоль и поперёк. Правда, лишь те страницы, что он позволит.       — Всё ещё хочешь продолжить? Я до сих пор был мягок, но теперь щадить не буду, — строго спросил Тео.       Одно слово — и они оба выйдут за грань.       А Тео предлагал быть ей другом, на потеху Морганы, не меньше. В его душе вдруг заклокотало сомнение. Грейнджер просит не только о прозвище — она хочет познать его. А сам Тео — хочет ли этого самопознания? Правда прошьёт насквозь не только их троих, она свяжет и уже нерушимо скрепит всех, кто их окружает: и Пожирателей, и Орденцев. Заставит плясать под свою дудку.       Тео увяз настолько, что отступить самому не удастся. Пусть Грейнджер откажется, великий в коварстве Мерлин, пусть прямо сейчас рассудительная Грейнджер ухватится за мораль и совесть, которую ей привили родители. Пусть окатит Тео ледяным презрением. Вспомнит о долге, о её клятве Драко.       Но на самом деле Тео этого не хотел.       Он как сумасшедший желал услышать её смиренное согласие. Не продолжить сейчас — всё равно, что опрокинуться в яму с голодными инферналами.       — Хорошо, — тихо позволила Грейнджер. — А ты не будешь раздеваться, Тео?       Сразу стало хуже.       Кожу Тео защипало от ненужных слоёв препятствий из мантий, рубашек и трусов между ними. От того, что они до сих пор в Башне Старост — вотчине соблазнительной интриги Малфоя. Грейнджер не понимала, о чём просит. Если Тео разденется, то вся его годами вытраханная репутация великолепного любовника мигом полетит к троллям. В тартарары… Останется только клеймо великолепного мерзавца, который набросился на свою доверчивую жертву чтобы… поглотить её.       Он сделал ещё шаг назад.       — Попробуй применить окклюменцию, — велел Тео.       Он сам лез в петлю.       За мысли Гермионы Тео сейчас бы с радостью отсыпал два ведра золота из своего личного хранилища в Гринготтсе. Впервые он не применял свой дар, чтобы подстроиться под пришедшую за благосклонностью ведьму. Подстроиться под Гермиону Грейнджер, которая уже настолько Малфой, что следы Драко ощущались везде на её теле, в мыслях при совместных уроках. Следы Драко на ней красили чувства в оттенки роз из сада Малфоев. Но Тео мог использовать весь свой слишком богатый опыт, чтобы дать ей то, в чём нуждается Грейнджер. Пусть это и разобьет ему сердце на ледышки, которые уже давно истаяли. Он смотрел на нее во все глаза – на Грейнджер, всю жизнь помешанную на знании. На владении положением. Преимуществах, которые она щедро черпала в фолиантах и талмудах.       Мерлин, ему нужно… остыть.       Давай, соберись же, Нотт, ну.       Жадный пах отвлекал своим наплевательским отношением к строгому увещеванию хозяина. Член налился кровью и теперь пульсировал в брюках, как назло, модно-узких. Ныл, до боли. Яйца грозились лопнуть.       А ведь они с Грейнджер даже не переместились в Нотт-мэнор.       — Получилось? — тихо уточнила она.       На удачу Тео плавно толкнулся в её замороженное до льда сознание и окунулся в пламенный жар. Гостиная в Башне Старост мгновенно расплылась перед глазами. Остались лишь огромные карамельно-карие омуты в пол-лица, пухлые веснушчато-розовые губы, по которым скользнул её юркий язычок. Её стон, его стон.       Явное приглашение.       — Тео? Что ты делаешь?       Дыхание Грейнджер осипло, стало восхитительно рваным — таким, какое заводило Тео с пол-оборота. У него задрожала челюсть. Пусть и растеряна, Грейнджер теперь выглядела так, словно ей доступно сокровенное знание. Точно хлебнула манны небесной. А Тео рисковал окончательно свихнуться, если копнёт глубже. Тогда фиаско на балу покажется обоим райскими кущами, выражаясь по-магловски. Он с ходу узнал это безумие, потерю контроля над легилименцией, который случался только если Тео старался проникнуть в мысли Грейнджер, без щита Драко. Если надавить, то не разум Тео спутается с разумом Грейнджер — их смятённые души окажутся сплетены, а магические ядра сплавятся в новый драгоценный металл. То будет не ритуал, а первобытное соитие.       Нет, так не пойдёт.       С остервенением Тео вонзил ногти в ладони. Боль не причинила вреда, лишь отрезвила, совсем чуть-чуть. Он спешно убрался из головы Грейнджер.       Вряд ли он сможет воплотить в жизнь свой изощрённый план мести чистокровным расистам и Тёмному Лорду лично, если поддастся древнему животному инстинкту ублажать, обладать и метить свою самку. Он хотел искупаться в мыслях Грейнджер сейчас — когда она отчаянно желала его, близости с ним. Но — нельзя.       Иначе их до срока постигнет катастрофа.       — Идём к камину. Называй Нотт-мэнор.

***

      В этот раз Тео был готов и поберёг лоб — пригнулся. Он учтиво поддержал Грейнджер за локоть, когда оба очутились в камине в его детской спальне. Лишь кончиками пальцев. Тео уставился на стену с вновь пустыми колдографиями и портретами, чувствуя, как остывает распалённое похотью нутро. Прекрасно. То, что сейчас и нужно. Остудить голову — ожесточить сердце. Которое ещё днём Тео запер на замок. Мама появилась на колдографии впервые со дня своей смерти, но перекинулась с ним, её единственным сыном, лишь парой слов. Да, ласковых. Нищенских крох. Недостаточных.       В груди валуном затяжелела вроде бы погребённая ноша, и Тео знал, что то была тоска… мальчика, который винил себя в проклятом даре. Мама… мама… На душе скребли кошки. Подле Тео Грейнджер послушно ждала, тонко чувствуя его шаткий настрой. Портрет Колумбины Нотт, опять покинутый своей хозяйкой, смотрелся оскорбительно-белёсо на фоне стен, пронизанных побегами родового древа Ноттов. Невидимыми для всех чужаков. Лишь родне. А в заботливо восстановленное, но уже не витражное окно из-за гор светила полная луна, что только начинала свой таинственный путь по небосводу.       Конечно, Тео не собирался укрощать Грейнджер в своей детской спальне.       Он был извращенцем, но не настолько.       — Сегодня полнолуние… это судьба, не иначе. Я аппарирую нас, — предупредил Тео и тут же с хлопком перенёс их обоих в свою другую спальню. Ту самую, безликую, залитую мертвенным лунным светом. Камин здесь предупредительно трещал языками пламени: услужливый Твинни разжёг его заранее. Изучил, что все полнолуния молодой наследник Теодор проводит дома.       — А твой отец разве не ощутит нас? — тревожно пискнула Грейнджер, когда Тео выровнял её покачнувшуюся фигурку. — Я запретила эльфу выдавать, что мы в Нотт-мэноре, но сам Ройстон…       — Это неважно, — перебил Тео грубо. В этой спальне он мигом надел привычную маску того, кто берёт и даёт лишь то, что соблаговолит сам. — Забудь обо всех кроме меня. С этого момента вся ответственность — только на мне. Ты — не думаешь. Только делаешь, что прикажу.       Грейнджер закусила губу. Строптивая, всё-таки… Сладкая, податливая, когда следует, но в душе — своенравная. Самая опасная ведьма.       Тео оставил её потерянно стоять у камина и отошёл вглубь спальни, к одинокому креслу. Давая ей возможность познакомиться со скудной обстановкой. С его логовом прославленного растлителя ведьм, жаждущих быть растлёнными… И Грейнджер скользила пытливо-испуганными глазами по стенам, полу и потолку. Изучала, да. Её цепкий взгляд сначала приковала кровать — главное сокровище комнаты, огромная, раз в пять больше, чем необходимо одному волшебнику. С толстым и в меру мягким матрасом. Здешний алтарь. Хотя, вернее… Его личный эшафот для приговорённых к разврату ведьм. Тео уловил момент, когда Грейнджер сделала единственно правильные выводы, и нервно сглотнула. Мысленно хмыкнул. Нет, дорогая, до кровати мы доберёмся… нескоро. Ты заслуживаешь не проходного траха, а поклонения, соблазнения… Не минут, а часов.       Мерлин, Тео! Он смаковал её явное волнение, упивался пикантными нотами предвкушения и тут же был готов послать к троллям всё — всё свое блядское искусство.       Ради неё.       Ему хотелось трахаться.       Ему так хотелось трахаться с ней.       Но вместо этого Тео плавно опустился в кресло, в котором он в последний раз принимал воронёнка, призвал было стакан с Огневиски, однако сразу же передумал. Нет, сегодня фальшь ни к чему. Наедине с н-е-ю стоит оставаться трезвым. Здесь, с Грейнджер, с невесть как наступившей ночью, коварной и бархатной, столь созвучной его рабочей комнате в ноттовских сумеречно-синих тонах. Хотя, пожалуй, дар и не позволил бы Тео опьянеть. Он ждал хода от Грейнджер. Скрестил ноги. Молчал. Что она предпримет?       Брошенная — как на витрине.       Без его указаний.       Застыв у камина в роли просительницы, в малфоевско-изумрудной мантии, под которой болтались полы смиренно расстёгнутой и распахнутой блузки. По велению Тео. Он знал, каков на её нежной, незащищённой коже этот игольчатый контраст. Со спины Грейнджер ласкает жар трескучих поленьев, спереди — морозит неизвестность и ледяной приём. Её тень, в отличие от замершей хозяйки, причудливо мерцала на стенах. Тень уже танцевала.       Грейнджер должна попросить. Они все — просят.       Просили.       И воронёнок, и тигрица, мартышка, бобриха, кобра, и прочие бесстыжие самки.       — Ты такая чужая здесь, — против воли вырвалось у него. Тео сглотнул. — Но ты лучшая, что здесь побывала. Клянусь яйцами Мерлина.       Поморщившись от его пошлости, Грейнджер всё-таки задала вопрос:       — И что теперь, Тео?       Неправильный вопрос. Однако Тео уже пришёл в себя, сложил пальцы домиком, выгнул бровь. Сидя в кресле как на троне.       — Удиви меня.       Коронная, ритуальная фраза.       Взглядом Тео неумолимо указал ей на пол. Любопытно, видит ли Грейнджер, насколько истёрты доски, коленями других прошедших через его член ведьм? Ну же, давай. Опустись, склонись передо мной. Приползи за тем, на что ты столь дерзко намекала в Башне Старост. Шли вдохи, выдохи. Сухой воздух вязал язык. Чуть подавшись вперёд, Тео почти не дышал, но Грейнджер только пялилась на него, чистым доверчивым взглядом. Казалось, она решала задачу по арифмантике. Тео не мог контролировать её мысли, и так непривычно действовал по наитию.       — Я не знаю, чем удивить тебя, Тео, — тихо, с поражением, признала она.       Тео моргнул, чувствуя, как сердце лихорадочно трепещет под рёбрами. За спиной Грейнджер пламя камина лихорадочно вторило этой хаотичной ряби:       Бум-Бум-Бум-Бум-Бум-Бум…       Опять в истинной трескучей гармонии.       Пламя разгоралось всё ярче и ярче, жарче, делая тёмные стены мэнора ещё более омерзительными. Кровать теперь напоминала бледный жертвенник, который после их соития окрасится алым. Ни мига Тео не хотел более не касаться Грейнджер. К дракклу… к инфернальному дракклу устои, впитанные с шёпотом отца, который научил Тео продавать себя за чужие секреты. Гибким броском Тео встал и двинулся к Грейнджер. Сквозь гул огня в камине слышался стук его каблуков, Тео шёл тяжелой, но как никогда уверенной поступью. Самые уверенные семь шагов за всю его никчёмную жизнь.       Грейнджер… Грейнджер.       Ты только что удивила — как никто другой. Так и просилось назвать её вульгарным невыразительным словцом: солнышком или малышкой. Его малышкой… но рот будто спотыкался о стиснутые до хруста зубы. Грейнджер заслуживала гораздо большего. Она заслужила любые сильнейшие имена мира.       Надо держаться, Тео.       — Честный ответ, Грейнджер, — самыми выверенными, мягкими нотами обволок её Тео. Протянул руку и положил ей на поясницу. — Идём ближе к лунному свету.       Не приглашение — распоряжение.       И Грейнджер послушно последовала за ним. Вторила его шагам. Он ощущал её взгляд спиной, вспотевшим затылком. Наверняка ей тоже жарко — так и надо. Ведь не невыносимо. Тео не обидит, не сейчас.       — Чёрные розы? — вдруг спросила Грейнджер.       Он резко обернулся.       Она неотрывно смотрела в окно, прямо на клумбу, которую Тео посвятил маме.       — Ты…       Он не договорил. Не смог.       Но Грейнджер словно за нить ухватила его потрясение.       — Чёрные розы сорта Inevitabilis. — её шёпот сочился благоговением. — Ядовитого и баснословно дорогого. Пожалуй, в нынешнем лунном свете самого прекрасного из всех сортов роз, коими мне довелось любоваться. Я вижу твои чары, Тео. Закольцованный мгновенный Обливиэйт. Это очень умно. Гениально. Зачем они тебе?       Он прикусил язык. Состорожничал:       — В память о маме.       Полуправда. Про этот сюрприз Грейнджер Тео подумает позже.       — Как тонко, Тео.       — Раздевайся.       На мгновение её руки сжались в кулаки, а потом Грейнджер поднесла их к банту на шее. Дёрнула завязки, ломанно повела плечами, чтобы её мантия упала к ногам. Распахнутые полы блузки колыхнулись, только подчеркнув голую грудь под ними. Она почти сняла её.       — Нет. Сначала туфли. Юбку. Чулки. — Грейнджер прикусила щёку изнутри. — Трусики разрешаю оставить.       Аккуратно она сняла сначала правую туфлю, потом левую. Запустила руки под струящуюся юбку и, нагнувшись, разделалась с ажурными чулками. А потом… с медленным и смиренным изяществом стянула юбку с бёдер. Вниз, к ступням. Тео опёрся ягодицами о подоконник и впился в её подчинение, жёстким взглядом хищника, который играет с добычей, прежде чем сожрать её. Ловил вдохи и выдохи Грейнджер. Её дыхание, прежде затаённое, сбилось.       — Вот так? — сипло уточнила Грейнджер.       Глаза в глаза.       Тео давно знал, как красиво её обнажённое тело. Для этого ему не нужно было раздевать Грейнджер полностью. Он смотрел глазами Драко, подглядывал под прикрытием их совместных уроков окклюменции. Он смотрел глазами самой Грейнджер, когда она вспоминала, как выглядит её отражение в зеркале. Средоточие женственности и манящие изгибы на худощавом теле, с выступающими косточками ключиц, рёбер, бёдер… с хрупкой линией позвоночника. Ничего особенного: как ни крути, Тео видел целый зоопарк ведьм.       В нём рычал монстр.       Когда Тео испортит Грейнджер, это станет самым тяжким его грехом. Он потёр запястья, ощутив под пальцами яростный пульс. Подушечки пальцев закололо. Эльфы поработали над ним хорошо, но сколь не старались, не сумели убрать узловатых стежков с покромсанных вен — слишком часто Тео резал себя. А Грейнджер ведь не похожа ни на кого, на самом-то деле? Как ему поступить? Благородно, по-рыцарски или сдаться червоточине внутри себя?       Предплечья напряглись, и Тео весь сжался в пружину. Представил, что сейчас будет. Вот он заходит сзади. Толкает её в спину, чтобы Грейнджер уткнулась лицом в подоконник. Её пухлые, упругие ягодицы взметнутся вверх, и тогда… Но ведь подоконник стылый и шершавый, ей с непривычки будет неудобно. Наверняка больно. Нет, он её перевернёт, чтобы Грейнджер точно осознала, кто её трахнет. Да, больно. До агонии — той же самой, что зудилась у него в паху. В брюках стало донельзя тесно и влажно, как у девственника, у которого плещет с конца.       Тео не девственник.       Девственница — Грейнджер.       Тео не врёт себе: он хочет спать с Грейнджер, и будет. Она такая же как все зверюшки, так? И единственная… Другой такой нет. От её добровольного подчинения сносило крышу, оно искушало и возбуждало, гораздо больше, чем подчинение всех других ведьм мира. Стоя здесь, перед ним, полуголой, практически голой, Грейнджер подчинялась Тео как богиня, бросала ему своё подчинение с пьедестала, гордо и высокомерно. Она подчинялась также как подчинялся он сам.       — Ты красивая. Сними блузку. И все маскировочные чары.       Лёгкий взмах, без слов. И вот она — почти его. В кремовых кружевных трусиках, в мурашках, традиционно перед окном, перед розами его умершей матери. Которые Грейнджер, в отличие от всех остальных слепых, ясно видит. Это будоражило кровь.       Тео должен довести игру до конца.       Он же обещал научить её.       На её левой руке выделялись отвратительные буквы старого шрама.       Г-р-я-з-н-о-к-р-о-в-к-а.       Грейнджер не стеснялась его. Верила в мантру, как там она время от времени себе повторяет? «Была не была, Беллатриса умерла». Блестяще сказано. Чистокровная сука Лестрейндж сдохла, чтобы грязнокровная богиня Грейнджер смогла выжить. Какая превратность фортуны. Скорее, рока.       Грейнджер стояла перед ним тихо, спокойно. Не прикрывалась, хоть на скулах и пламенели два пятна, постепенно превращаясь в кляксы на шее и груди. Тео с удовольствием скользил по ней взглядом, слушая, как сбитое дыхание уже обернулось судорожными, рваными хватаниями воздуха. Она — такая покорная для него. И такая свободная — для себя.       Тео тронул её шрам.       Нахмурился, когда ощутил неровные борозды и узлы. Чужое вмешательство в храм тела Грейнджер было насильственным оскорблением, как и шрам у него на брови. Захотелось погладить уродливые шершавые буквы, и Тео не отказал себе в прихоти. Заодно и проверит, шарахнется ли от него Грейнджер. Он снова с деликатностью прикоснулся к шраму подушечкой указательного пальца, провёл вверх — от локтя к запястью. Обласкал гнусную надпись, лелея.       Едва слышно Грейнджер выпустила из губ стон.       — Твой шрам — самое чистое, что я видел в своей похожей на половую тряпку жизни. Ты такая храбрая, что не скрываешь его от меня. Не стыдишься. Он тебя беспокоит?       — Сейчас уже значительно реже, — взволнованно ответила Грейнджер. Её голос вибрировал. Ярёмная впадинка мило колыхнулась. — Я много раз просматривала воспоминание Молли Уизли о том, как она убила Беллатрису. Это… помогло.       — А мой шрам на брови достался мне от Ройстона. Отец наградил меня им в день смерти мамы. Я благодарен, мой шрам придаёт шарма, согласна? Навевает флёр брутальности.       Грейнджер чуть пожала плечами и потянулась к его брови.       Тео отпрянул.       — Не касайся меня без моего разрешения. Сегодня я запрещаю. Я изучил твой шрам, но тебе сегодня нельзя.       Или, будь он проклят, Тео сорвётся. Грейнджер еле заметно качнулась к нему, однако сумела обуздать себя.       — Шрам не определяет тебя, Тео, — мучительный, едва различимый шёпот.       — Верно, — легко признал он, остервенело упираясь кончиком языка в отколотый зуб, который тоже его не определял. — Выбор всегда за тобой, пойми. Ты выбрала быть здесь со мной, потакать моим приказам. Обнажиться для меня. Не касаться меня. И ты ждёшь, что я сделаю с тобой дальше. Так?       Так, Грейнджер?       Ты ведёшь себя так странно.       Не развязно. Не блядски. Не испорченно.       А Теодор Нотт — всего лишь чистокровный извращенец.       О, поглоти инфернальное пекло. Как ни вертелись образы у него в воспалённом разуме, как ни молили расцвести метким прозвищем, Тео не мог дать Грейнджер клички, не мог назвать её никак, даже львёнком, хотя она была страсть как похожа. Гордая, с гривой. С дремлющей силой. С глазами, сейчас внезапно опущенными в пол.       В протест.       В наказание.       — Смотри только на меня, — хрипло и прозаично, на грани скуки велел Тео. — Это моё условие. Иначе все закончится.       Грейнджер тут же подняла глаза.       — Хорошо, — скупая похвала.       Тео неторопливо обошёл её по кругу, чувствуя мурашки в шее и плечах, от её теперь неотрывного взгляда. Он нарочно медлил. Мучил ожиданием, её и себя. Услаждался её нетерпеливым и бурным дыханием. Тео целовал её всего один раз, на Астрономической Башне, и старался забыть об этом, но вопреки себе, постоянно помнил. Напоминал, и себе, и ей. Но — рано. Пусть Тео и управлял их игрой, но на самом деле вела она, Грейнджер. Она владела положением. И с нею Тео сомневался, на какие точки давить, где кроется её ведьмина слабость, ведьмина уязвимость, сокровенное место в её душе. Какое крушение его раздутого эго, право. Тео же всегда всех разгадывал. А вот Грейнджер…       «Я не знаю, чем удивить тебя».       Как тысячей перьев по развороченной спеси. Невесомых, но неподъёмных. Она — гриффиндорка, всё же. И любит вызов. Что ж… Тео даст ей вызов.       — Свобода — такая изворотливая дрянь, — возвестил Тео. — Она приходит, когда не ждёшь. Вот ты, подумай только о себе, ладно? Подумай честно. Прямо сейчас. Твоя привязка к роду Малфоев — это как путы разума. Золотые мирные оковы. Тебе в них сладко и удобно, но ты и страшишься их, потому что боишься окончательно утратить контроль. Отдаться Драко. Отдаться мне. — По расширившимся зрачкам Грейнджер Тео понял, что прав. Он попал в яблочко. Теперь… надо додавить. — Контроль и свобода только в твоей голове. Не вовне, а внутри, понимаешь?       Щелчком пальцев, без волшебной палочки, Тео призвал из ящика стола моток довольно толстой джутовой верёвки. Припасённой на всякий случай, но до сих пор новой. Неосквернённой чужими ведьмами. Скрутил из верёвки петлю и провёл той по шее Грейнджер. По её острым соскам. Между холмиками грудей. Вниз. Плоский живот затрепетал — да, как нужно. Как Тео и надеялся. Грейнджер завела его провокация. Эта… весьма неоднозначная подоплёка.       Интересно.       Тео вложил кончик верёвки ей в левую ладонь.       — Сожми. Ощути её.       Большим и указательным пальцами Грейнджер потёрла чуть колючие волокна.       — Тебе нравятся верёвки? — сбивчиво и хрипло спросила она.       Тео нравилось, что ей важно его мнение.       Умница.       — Мне нравится давать тебе то, что тебе нужно, — как на духу поведал он Грейнджер. — Для этого я здесь, с тобой. И сейчас тебе нужно перестать ужасаться и… отпустить контроль. Контроль — это обман. Забудь о возможном плене, капкане, о клетке или как ты называешь навязанную тебе роль влюблённой невесты чистокровного наследника и Пожирателя из Ближнего Круга. Из любого положения можно извлечь выгоду, и даже путами можно наслаждаться. Всё зависит от твоего настроя и мнения. Ты сама решаешь, чего достойна. Это и есть подлинная свобода, ты так выберешь и доверишься. Но я не принуждаю, пойми. Я хочу связать тебя этой верёвкой. Ты согласна?       — Сделаешь меня беспомощной?       Какая же она наивная.       Героиня долгой, кровавой, пятилетней суки-войны.       — Власть всегда у того, кто позволяет, — мягко научил Тео. — Власть будет у тебя. Если доверишься.       Её упрямый подбородок поднялся выше.       «Хорошо».       Одними губами.       Тео не старался, но уловил упругий отголосок её падения в ловушку, которую он расставил.       — Я хочу этого, Тео, — уже вслух, громче озвучила Грейнджер.       «Я хочу тебя».       Вот что он прочёл.       — Умница. Славная девочка. — Оскрузлые банальности для его маленькой ученицы, однако ему страсть как хотелось похвалить её за львиную смелость. — Я сказал, что запрещаю себя касаться. У тебя сейчас и не будет возможности, я лишу тебя этого. Но и я не буду касаться тебя ни руками, ни губами, никак своим телом. Только верёвкой. Пока не сломаешься.       До мольбы.       Тео почувствовал, как его накрывает волной такого дикого желания, что брюки и рубашку едва не разорвало. Даже зубы зачесались. Он вытянул верёвку, чтобы обвить той тонкую, несопротивляющуюся шею Грейнджер. Завязал первый узел чуть ниже линии ключиц. Не туго, просто обозначить границы. Утвердить то, что грядёт. Следя за её откликом, за малейшими признаками неудобства или, наоборот, удовольствия. Она уже приоткрыла губы, глубоко дыша через рот. До чего же ей шло стоять вот так перед ним, с разомкнутыми губами.       Из камина, вторя его дикому напряжению, посыпались искры, и Тео перевёл взгляд к раскаленной едва ли не до бела кованной арке. За зубцами языки пламени танцевали, сплетались и расплетались. Сам древний мэнор волновался, чудил, и на стенах отображались две тени — самого Тео и Грейнджер — тени, которые, наконец, слились в одну. Сама магия Ноттов требовала их единения.       — Расставь руки.       Голос с трудом подчинялся ему.       Но Грейнджер подчинилась легко и молча сносила то, как медленно и галантно, без малейших касаний её золотистой в отблесках ревущего пламени кожи, Тео обвивал её хрупкий стан кольцами грубой веревки. Как перевязывал узлы, творя искусную сеть. Она молчала, но её дрожь, её полные нетерпеливой истомы вздохи, поджатые пальчики на аккуратных ступнях — всё кричало о том, что Гермиона познаёт этот странный, чувственный опыт. Ей щекотало нервы. Тео сделал ставку на контроль, чтобы в полной мере показать опьяняющий вкус свободы.       — А теперь заведи за спину и сомкни ладони.       Грейнджер послушно выполнила и этот приказ. До сих пор безропотная. Со сведёнными лопатками, выгнутая до упора — столь сильно, что налившиеся женственностью груди выпирали сосками вверх и настойчиво просились к нему в ладони. Но — нет. Таким ласкам ещё не настало время. Один аккуратный виток вокруг запястий, два, три… Тео проверил, чтобы нигде не тянуло и не перекрывало воздух. Грейнджер так красиво, так обольстительно дышит. Эти рваные глотки воздуха стянутой джутом ведьмы граничили с непристойностью. И верёвка, колючая и жёсткая, нежила Грейнджер во всех нужных местах, тёрла и давила там, где необходим приток или застой крови. Её взгляд подёрнулся поволокой, глаза расслабились, а веки слегка набрякли. И мысли уступили место ощущениям. Желанию до накала.       До невыносимого возбуждения.       Как же роскошно.       Остался небольшой штрих.       Тео знал своё дело.       — Ноги врозь, — хлёстко.       Всё ради неё. Небольшая заминка, а потом она развела бёдра так, чтобы Тео было удобно творить всё, что ему заблагорассудится. Чтобы он смог протянуть верёвку прямо вдоль её промежности. Закрепить на талии сзади, а потом протянуть обратно. Благоговенно Тео опустился перед Грейнджер на колени. Голова кружилась… Она стояла над ним подобно кукле, связанная и готовая, вся его. На кружевных трусиках темнело пятно смазки. Он не ошибся… Он не ошибся в ней.       И плевать, что все многолетние планы Тео вот-вот полетят к троллям.       Плевать, что если он прав — а он, без сомнения, прав, то ради мести Тео придётся… что?       Убить её — тоже?       За то, что она сделает его ещё сильнее?       Сможет ли Тео исхитриться и сделать так, что об их связи никто не узнает? Тео отправил на смерть десятки могучих волшебников, приспешников Лорда и Орденцев, и ни разу не замарал своих рук: всегда работал чужими. В этом отношении Малфой был честнее него — он авадил врагов сам. Но с Грейнджер… Вовлечены чувства. Сможет ли Тео занести клинок и хладнокровно перерезать ей горло, когда придёт время? Во сне, наяву, какая разница? Или есть иной путь? Он шумно выдохнул прямо в мокрые складки естества Грейнджер, завязал самый порочный, крупный узел и поместил ей на клитор. А потом чуть качнулся и понюхал её. Ещё. И ещё.       Этот запах — сладкий дурман, нектар ведьминого возбуждения. Рот Тео наполнился слюной. Язык защипало. Он дышал и дышал — ею, стоя на коленях, с ноющим от пытки членом. Грейнджер не пахла ничем — и всем. Головокружительным прыжком в инфернальную бездну.       Она застонала в голос.       — Почему обычно ты не пользуешься духами? — выдавил Тео в отчаянной попытке отвлечься. От чистого аромата её влечения к нему, без примесей, он сойдёт с ума. Стоило лишь чуть-чуть податься вперед, и его губы соприкоснутся с изысканной тканью трусиков, пропитанной её ведьминым соком. Он бы всосал клитор вместе с кружевом, с узлом верёвки, ей бы стало остро и сладко, а ему… Тео бы захлебнулся эйфорией, вылизывая её. Но он — не мог. Не смел. Это её выбор, только её.       — По запаху могут узнать. На войне. Мало ли… — сквозь шум в ушах донёсся до него её сдавленный ответ. Казалось, разумные объяснения тоже давались Грейнджер с превеликим усилием. — Привычка въелась с годами.       — Ты права. Отныне я узнаю тебя, будь ты хоть на краю света. Даже если мне выколют глаза.       Тео поднялся. Отошёл назад, к окну. Перед глазами плясали огненные пятна — и Грейнджер. Хрупкая, прекрасная, голая. Его погибель. Он погубит её, Мерлин свидетель. Спонтанно Тео призвал кинжал, чтобы тут же, резко, полоснуть им вдоль по предплечью. Неглубоко, но по венам вверх полоснул огонь. Кровь брызнула на бугор в брюках. Порез запульсировал, садняще и даже больно, но недостаточно. Грейнджер попыталась пошевелить руками, ногами, рвануться к нему — и изнемогла. Любые движения наверняка заставляли её вожделеть близости ещё больше. Она пошевелила ногами — и узел на клиторе впился глубже. Взвизгнула. Мукой. Блаженством. В уголках её карих глаз налились слёзы.       — Тео, ты что? Что ты со мной делаешь? Ты опять? Зачем?       Он сожрёт её.       А потом они оба умрут, будут вынуждены умереть.       — Это расплата за то, какой я есть. Я много раз причинял ведьмам боль, если они того хотели. Но, Грейндж… — а, к дракклу! — Гермиона, сейчас я хочу быть жёстким сам, по своей воле. С тобой. Ты была и остаешься такой податливой. Для меня, потому что я тебе приказал, и потому что сама выбрала. Мы оба… Помнишь, о чём я предупреждал тебя? Не поддавайся мне. А теперь — поздно.       Он и сам разумел, что его слова походили на бред.       Тео бредил. Ею.       — Ты… назвал меня Гермионой.       — Да. — Хватит притворства. — Никаких прозвищ, Гермиона. Я не хочу.       — Я не достойна?       — Ну что ты… — Тео снова подошел к ней и дал попробовать каплю своей крови. Глаза Грейнджер потрясённо распахнулись. О, да — она чувствует ржавую сладость. Конечно. — Это я не достоин.       Звон.       Роковой, высокий, в оглушительном треске пламени.       Тео бросил взгляд на пол. Её помолвочное кольцо… упало. Скатилось с её ослабевшего безымянного пальца. А он почувствовал, как его магическое нутро окатило ледяной водой — с Чёрного озера. В солнечном сплетении клубок страдания впился шипами в магическое ядро.       «А чего ты хотел?»       — Что случилось? — потерянно пробормотала Грейнджер. — Оно ведь не снималось, проворачивалось даже с трудом. Я не понимаю, как кольцо могло соскользнуть. Что Грейнджер с ним делала… Растягивала на дыбе.       — Так Драко ещё не знает? О том, что ты можешь избавиться от кольца?       Тео намеренно выбрал такие слова.       Грейнджер мотнула головой. Застонала. Никогда Тео не позволял ведьмам уходить из его спальни неудовлетворенными. Но сегодня — ради Гермионы — он нарушит принципы. Она ведь особенная. И связь между ними тремя особая, сокровенная. А связь между Драко и Гермионой… священная.       Кольцо упало.       Как молот приговора.       Тео сделает для неё, что должен. И пусть сам будто стоит на битом стекле. Он подцепил верёвку у Грейнджер на лобке и слегка натянул. Она подалась вслед, вперёд, но он не позволил ей впечататься в себя. Ослабил давление. Потянул — отпустил. Потянул снова. Мягко, жёстко. Отпустил. Потянул.       Ну же.       Гермиона задрожала всем телом, готовясь расколоться в оргазме.       И тогда Тео прекратил это сексуальное истязание. Прямо на грани. Просто поглощал взглядом её исказившееся в экстазе лицо, приоткрытые в оскале губы, зажмуренные глаза. На какое животное она всё-таки похожа? Хищная, уязвимая… Достойная воспевания, будто произведение троллева магловского искусства. Тео не может определить: то ли львица, то ли пантера…но всё мимо. Не то, не то… Она проживала своё блаженство естественно и по-королевски. А Тео рад дарить ей оргазмы ещё и ещё… всю бесконечность. Он только что… занялся с нею любовью? Причём не забрав у неё девственность, даже не тронув её. Но ей пора. Тео нагнулся и трясущимися пальцами взял кольцо с пола. Во второй раз прошептал Эванэско, чтобы все верёвки и её мокрые трусики сгинули к троллевой матери.       — Иди к Драко, — строго велел он, надевая кольцо ей обратно на безымянный палец. Растирая её затекшие запястья.       — Ч-что? Но Тео…       Гермиона было взметнула руки, устало, однако Тео не разрешил ей прильнуть к себе. Мотнул головой.       — Я знаю, что ты изнываешь от желания. Это должен быть Драко, Гермиона. Твоя невинность — для него. Иди и покажи, что твоё кольцо снимается. Прямо сейчас. Его день рождения завтра, но я знаю, что Драко родился ночью. Он оценит твой подарок. А я потом буду наслаждаться воспоминаниями об этом в твоей голове.       — Но он…       Играл с тобой. Просил тебя сдаться — добровольно. Как и сам Тео.       — О, поверь мне, Драко очень ждёт, чтобы ты к нему пришла. Не по указке, а по собственному веленью. И ты прекрати себя разубеждать. В плотской страсти нет ни капли зазорного. Особенно если вы оба жаждете этого.       Она чуть ли не хныкала.       — Я не понимаю… а ты, Тео? Разве не хочешь меня? Почему тогда отпускаешь?       — Не хочу? — не выдержав, взорвался Тео. Указал на свою уязвимость, улыбнулся так криво, что скулы едва не треснули. — Глянь вниз, мой член стоит колом. Я маньяк, Гермиона. Ведь только что признался, что стану наблюдать, как тебя берёт Драко. Я — монстр. Такой, что секс со мной уж точно не для твоего первого раза. Когда ты придешь ко мне еще раз, я не выпущу тебя уже. Трахну тебя жёстко. Я жесток и требователен везде, особенно в постели, а тебя я хочу поглотить... когда ты вернёшься, я трахну тебя. Трахну. Это не будет занятием любовью, Грейнджер. Я возьму от твоего тела всё, и так, как захочу сам.       — Когда? Не если?       До чего же она любила слова.       — Когда, Гермиона, — мрачно повторил Тео. — Когда. Я не оговорился.       Видит Мерлин, когда это случится, он не будет прислушиваться к её наивным романтическим идеалам о надлежащем сексе в миссионерской позе. Впервые в жизни Тео трахнется так, как хотел сам.       Почему она медлит? Заглядывает в его наверняка полностью чёрные глаза?       — А ласковая любовь? Ты на неё способен, Тео?       Не после вечности в рабстве.       Но это не зверюшка — это его Гермиона. Тео смягчился.       — Я не знаю. Умоляю, сейчас же иди. Сожми крепко кольцо, возьми мантию, воспользуйся моим камином. Он соединён с Малфой-мэнором. Или… для нас троих всё будет потеряно.       Грейнджер наклонилась за мантией, и Тео разодрал порез на предплечье сильнее. Она — голая, перед ним. Но с её пальца минутами ранее спало кольцо Малфоя. Тео не помогал Грейнджер надевать малфоевскую тряпку и завязывать её. Нельзя касаться, или его выдержка рассыплется прахом несбывшихся решений. Он перевёл взгляд на розы.       Хорошо.       Сейчас он сможет собрать последнюю порцию экстракта.       Жуткая… самая важная, воистину судьбоносная ночь.       — Прошу, залечи порез, — тихо сказала Грейнджер и, палочкой затушив огонь в камине, исчезла в его чёрном, сажевом своде.

***

      Тишина.       Тишина и внезапно — могильный холод.       Полностью раздавленный, Тео осел на вытертый чужими коленями пол, аккурат под подоконником. Скрючился и закрыл лицо руками. Вгрызся в запястье, потом в тыльную сторону ладони, пачкаясь кровью с пореза. Солёная и предательская. Воздуха в груди не было, совсем. Зато были хрипы. Грёбаный Мерлин… Драко, в своей скрытной манере, не сказал Гермионе про магию кольца ничего. И она не поняла до сих пор, что именно держало платиновый ободок на пальце и почему оковы спали.       Гермиона любит Драко.       Любит.       Скверно.       Она не влюблена в Драко, это не эйфория, не поверхностное увлечение. Гермиона его просто любит. Тео, разумеется, подозревал, даже твёрдо знал о её чувствах. Но чтобы те оказались настолько неистовы, преодолели чары кольца… Значит, им двоим не нужно больше внешнего принуждения. Гермиона никуда отныне не денется от Драко.       Поэтому Тео отправил Гермиону к нему.       Не сумел поступить иначе.       Блядь.       Своим собственным ботинком с размаху наступил на горло своей тяге. Услышал скрип лопнувших сосудов надежды, они застыли острым крошевом поперёк гортани. Боль — фантомная, вполне себе физически терзала ноющие рёбра.       А если бы Тео надел её на палец помолвочное кольцо Ноттов, капнул туда своей крови? Скатилось бы оно с её пальца тотчас? Вполне возможно. Малфой для неё не единственный. Просто, в отличие от Тео, он не бежал от своего предназначения, по крайней мере с Гермионой. От той судьбы, которую Тео не желал ни понимать, ни принимать. Рока — неизбежного, как лавина или гигантская волна в океане, что вот-вот обрушится на берег. Обрушится на них троих. Волосы Тео встали дыбом, как и его донельзя обиженный член. Терпеть не осталось сил. В две секунды Тео расстегнул брюки и выпустил его на свободу, крепко обхватил основание и в несколько взмахов по вздутым венам и красной головке довёл себя до пустой, бесполезной разрядки. Сперма брызнула на рубашку, липкая, тёплая. Этого было достаточно для шлюшьего инструмента, но катастрофически мало для члена волшебника Теодора Нотта.       Блядь.       Матерится как Драко.       И в который раз Тео дарит мерзавцу подарки. Сегодня, что уж говорить, для его бесценной щедрости был законный повод: Драко исполнится двадцать четыре года. И отметит он сей грёбаный праздник, тараня своим бледным членом сочное лоно Гермионы. А она сначала станет смущаться, по-девичьи стыдливо, но потом отдастся похоти, как это и заложено в ней магией и природой.       А Тео что делать?       Вот так сидеть на дощатом полу? Любоваться полнолунным светом и жалеть себя? Не тут-то было, у него другие планы. На хныканья времени нет. Раз игра с Гермионой закончилась намного раньше, чем Тео надеялся, он может заняться миссией всей своей жизни.       Сама Моргана оградила его от того, чтоб свернуть на тропу искупления.       Буркнув Скорджифай, Тео очистил рубашку и брюки, встал и бесшумно подошёл к примостившемуся в углу столу. В первом ящике хранились его цацки: любимый кинжал, пара цепочек, зажимов, повязки на глаза… Всякая мелочь для зверюшек навроде Дафны. И неприметная матовая шкатулка, на которую наведены чары незримого расширения.       Её-то Тео и открыл.       Но сначала защитил себя. Снова облачился в мантию, не пожирательскую, а другую, более плотную, с капюшоном, который можно затянуть вокруг лица. Надел магловские очки, на нос и рот — маску. Руки скользнули в перчатки из дублёной драконьей кожи. И только после этого Тео щёлкнул крышкой шкатулки.       Внутри, под мороком, стоял небольшой фиал из чёрного непрозрачного стекла. Он был заполнен почти до краёв: значит, сегодняшнее полнолуние станет последним. Тео внутренне настроился на скорую работу, осторожно взял фиал двумя пальцами, набрал полные лёгкие воздуха и аппарировал на клумбу роз, посвящённую Колумбине Нотт, в девичестве Певерелл.       Теперь дышать нельзя.       Ни единого вдоха.       Но Тео к этому был привычен. Пока в груди не застрял ком от нехватки дыхания, он успеет выжать бутон, а то и два. Чёрные лепестки роз зловеще поблёскивали в мертвенном сиянии полной луны. Именно ночному светилу они и отдавали своё ядовитое сокровище, смертельный сок, который Тео выцеживал буквально по капле в маленький фиал. Маслянистые капли стекали по узкому горлышку. Довольно — в груди началась резь.       Тео быстро закрутил крышку и аппарировал обратно в спальню, чтобы сделать несколько судорожных глотков воздуха. Сегодня он обязан закончить — интрига зашла слишком далеко. Тёмный Лорд давил на Ноттов, давил на Тео. Требовал отчёта по Грейнджер и к тому же требовал от Тео выбрать себе грязнокровую невесту, чтобы с нею зародить новых Ноттов. Может, Роули и другие Пожиратели поэтому похищали грязнокровых ведьм?       Но как они узнают, какая кому предназначена?       Даже Долохову это сейчас не под силу, до дня осеннего равновесия.       Времени просчитывать тонкие ходы не осталось.       И Тео не нужны никакие грязнокровые ведьмы, будь они хоть тысячу раз невинны.       Только одна, которую Тео сам вручил Драко.       Хватит об этом думать.       Даже мысли о маме Тео гнал от себя, чтобы не отвлечься и не забыть о дыхании. Он напряг живот и снова аппарировал на клумбу, быстро стиснул и выдоил другой бутон. Третий, четвёртый, пятый. Фиал наконец-то наполнился до краев.       С величайшим почтением Тео закрутил крышку.       В предпоследний раз.       Нужно быть тихим, эльфам не положено подглядывать, но кто их разумеет. Треск перемещений не глушился огнём в камине, ведь Гермиона затушила его. Он, крадучись, снова подошёл к шкатулке, чтобы надёжно спрятать фиал прямо в Нотт-мэноре, под носом у Ройстона. Вот уж «мой дом — моя крепость». Забавно до дрожи.       Затем Тео снял всю одежду и направленным точным Инсендио заставил её мгновенно вспыхнуть в воздухе. Та сгорела, а пепел Тео растворил очередным Эванеско.       Как и всегда, ни малейших следов преступления.       Спать не хотелось, хоть мышцы спины и плеч и ломило от изнеможения. Тео вспотел от напряжения и прыжков, был весь мокрым от пота, с него почти капало, но и в ванну не хотелось тоже. В нём поселилась пустота, то самое опустошение, когда многолетний кропотливый труд подходит к концу. Он буквально не знал, куда себя деть. Вокруг не было ни души… ни одной души из тех, кого Тео истово жаждал. Оставалось только пить, в одиночестве, пока не встретит первые лучи рассвета. Пока розы не пожухнут.       Да, этим он и займётся.       Тео не стал утруждать себя стаканом. Взял бутылку Огдена, тяжело опустился в кресло. Скрестил ноги точно старик.       Магическое ядро внезапно накалилось и взорвалось — радужным, чистым экстазом. Оргазмом Гермионы. Ярким, незамутнённым: она уже забыла о приключении с Тео, и в её мыслях, как и в её теле, царил только Драко Люциус Малфой. Ленивый, обречённый Темпус, наколдованный Тео, показал три часа ночи. Драко долго готовил её… не хотел причинять боль в её первый раз с мужчиной.       Именно такой заботы Гермиона и заслужила.       А Тео тоже проявил о ней величайшую заботу, ведь отпустил из липкой паутины своего дара. Он тоже — своим глупым сердобольным поступком — признался ей, в том, что ему далеко не наплевать, что её… счастье он поставил выше своего эгоизма. Забавно вышло. Привёл её сюда, хотел доказать себе, что она ему всё-таки безразлична, оттолкнуть её и низвести до рядовой зверушки, а вместо того возвысил до… Гермионы. Тео приложился к горлышку и принялся пить огневиски огромными глотками.       А потом отключился.

***

      — Хозяин Теодор! Проснитесь! Проснитесь, пожалуйста!       Твинни теребил его за плечо, с неприсущей послушному эльфу настойчивостью.       — Какого тролля? — сипло возмутился Тео. Глаза открывались с трудом, голова гудела как стадо гиппогрифов, не иначе. Во рту это стадо будто нагадило. Тео пошевелил ногой, и бутылки из-под Огневиски громогласно покатилась по полу.       Уши прострелило.       Противно.       — Вы очнулись ото сна, хозяин Теодор? — с почтением обратился к нему эльф. Уши по-лопушьи развевались, хотя ветра не было. Значит, Твинни обеспокоен. Даже встревожен.       — Что случилось, Твинни?       Ох, как же кисло во рту.       — Лорд Нотт требует вас к себе. Сию минуту.       Вот же троллев отец, именно сейчас? Когда Тео похож на растоптанную поганку? И чувствует себя таким же хрупким и при том крайне опасным? Огневиски превратился в отраву, что текла у Тео по венам вместо чистой крови. Он не мог терпеть даже облачков выдохов, те оскорбляли пересохшие ноздри.       — Почему, Твинни?       Лучше бы узнать заранее. В последние разы отец редко требовал, скорее, договаривался с Тео, даже когда давал ему поручения.       Глаза Твинни забегали по комнате.       — Не могу сказать. Посмотрите сами.       Тео сощурился, но ничего не понял. В руках Твинни обнаружился стакан воды, слава Мерлину. Тео схватил его и опрокинул в себя — залпом. Это освежило горло, но, к сожалению, не взгляд. В глазах по-прежнему стояла пелена.       — Мне нужно одеться.       — Твинни приготовил для вас нижнее белье и рубашку с брюками. Желаете мантию?       Какая расторопность, однако. Тео хмыкнул.       — Пожалуй. Я пока умоюсь, а ты убери бардак.       Не спальня, а полноправный бордель.       Бутылка с пола тут же исчезла и, зная старательность Твинни, уже почила с миром. А Тео взял перерыв в несколько минут, чтобы смыть с себя и горечь не-невинности Гермионы, и радость удачного полнолунного цветения чёрных роз. И подготовиться к битве с Ройстоном.       В том, что это будет именно словесная битва, Тео не сомневался. Отец не был дураком, отнюдь. Звал к себе? Он что-то почуял.

***

      Господская столовая по традиции приветствовала Тео болотными бликами чересчур низко висящей люстры. Пышностью малахита и парчи. Тео пригнулся и плавно уселся на своё привычное место, в безмолвии, которое нарушалась скрежетом столового ножа о тарелку. Отец лакомился яичницей, и жирный насыщенный запах успешно перебивал амбре изо рта Тео. Очевидно, пока Ройстон не воззовёт к нему сам, лучше молчать. Искоса Тео поглядывал на завтракающего родителя и гадал, к чему сейчас это притворство. Твинни ясно выразился: отец приказал, чтобы Тео явился. Немедленно. Ну так вот он — здесь. К чему строить из себя напыщенного и лоснящегося от важности Лорда Нотта?       Да, отец и был важным.       Только вот сегодня отчего-то позабыл обвешаться изумрудами и бриллиантами. Его мантия была по-монашески строгой и однотонно-синей.       Хм.       — Чего ты не завтракаешь, сынок? — наконец обратился к Тео Ройстон.       Да кусок в горло не лезет.       — Я не голоден, — коротко бросил Тео.       «Сынок»?       По спине побежали мурашки.       Не к добру эта ласка.       — Утомился ночью? С такой сильной гостьей?       Позвоночник заломило. Тео задействовал все своё лицедейское умение и ухмыльнулся с изрядной долей самоуничижения.       — О чём ты? Да я просто перебрал с Огневиски. Ты знаешь, все эти поиски братьев Уизли… Тёмный Лорд не привлекает меня к тому, чтобы шерстить поля и леса, но с жертвами и пленниками я работаю. Вот и захотелось расслабиться.       Яичница шлёпнулась на тарелку.       Немыслимо.       — Похвально, сынок, — покивал Ройстон, утирая салфеткой рот. — Утомился, отдохнул. Я тебя понимаю. И я тобой горжусь. Скажи, с какой ведьмой ты переспал ночью?       Тео встретился глазами с лютыми глазами отца.       — Ни с кем я нынче не спал, — совершенно честно. Каково, а?       — Правда? — удивился Ройстон. Сделал глоток какао. — Странно. А вот Кантанкерус доложил мне, что у тебя была очень бурная ночь.       Оскал Тео не дрогнул. Пусть Мерлин засвидетельствует клятву, Тео сожжёт портрет не только бесцеремонного расиста Кантанкеруса, но и каждого упёртого мёртвого предка, посмевшего совать нос в дела живого наследника Ноттов.       — Да ладно… И дедушка, конечно, поведал тебе, кто же это был, отец? Кантанкерус точно заявил, что видел у меня ведьму? В моей спальне?       — Увы, он не видел, — отрубил Ройстон по-бульдожьи. — Только почувствовал, и как только я вернулся, поспешил поделиться новостью со мной. Конечно, тебе неприятно наушничество, я разделяю твой гнев. Но Кантанкерус не желает тебе зла, ты наследник династии, сынок. Он так заботится о тебе.       Неужели.       Под столом Тео вдавил пятки в пол и напряг бёдра чуть ли не до хруста в суставах. Угрозы портретам не помогут. Разве что и впрямь их сжечь. Вместе со всем Нотт-мэнором.       Но Ройстон ловил взгляд Тео, не отпускал из вязкой паутины своих глаз прирождённого легилимента. Тео знал, что отцу его барьер не пробить. Но всё равно задействовал дар на полную мощь. Не управляй. Просто расслабляй. Дай потерять бдительность.       — Как продвигаются твои отношения с мисс Грейнджер? Грязнокровка Малфоев уже благоволит тебе?       «Прямо сейчас она трахается с Драко, отец».       — Малфой охраняет её как цербер. Но мне всё же удалось втереться в доверие. С ней непросто, но тем интереснее, отец.       — Ты уже целовал её?       Фу!       — Да, — и вновь кристально правдиво.       — Почувствовал какое-то особенное волнение? Может, сладость?       Вряд ли отцу доложили, что у Драко с Гермионой должен быть третий. Повелитель не станет болтать даже в Ближнем Кругу, Долохов тем более. Тео бы поставил на то, что Ройстон убежден, что весенние пробы крови показали на Малфоя неверно. А если и верно, то ни в коем случае Ройстон не допускал, что Драко и Гермиона действительно станут супругами, тем более посредством древнего магического обряда. Чтобы предотвратить такое мерзкое безобразие, Ройстон вполне способен применить Империус к кому-то из гостей на свадьбе Малфоев и заставить этого несчастного бросить смертельное проклятие в Гермиону.       Мол, не Нотту — так никому.       Надо будет оставаться начеку, если до свадьбы дойдет.       — Она полная неумеха, — пренебрежительно пожаловался Тео. — В Грейнджер нет на крупицы порочности.       — Но ты с ней не спал. И не спал с другой ведьмой сегодня ночью, так?       Да что за идиотский допрос?       Тео призвал с середины стола кувшин и налил себе полный стакан воды. Даже если там Веритасерум, он выкрутится. Он же и не солгал отцу ни разу за утро. Отчитался по поручению. Как и позже отчитается перед Тёмным Лордом: как приказано, в голове Грейнджер пошерудил. И она, грязнокровая невеста Драко, предана Малфоям. Безмерно отныне и навеки, связана узами, что крепче магической помолвки, крепче наручников, которые ограничивали их с Драко магию, чтобы они там, в Атриуме, не поубивали друг друга… И можно и походя намекнуть, что всё-таки Ройстон плетёт козни за спиной у Тёмного Лорда, опять же — не соврать. Ну и Пифии придётся доложить, что у Гермионы с Драко полная идиллия. Не то чтобы Пифия обрадовалась такой благой вести.       Терпение, Тео. Терпение.       — Говорю же, я не взял в постель никого сегодня. Признаюсь, меня жутко мучил стояк, и я помог себе сам…       На такую непотребную дерзость Ройстон предпочёл не отреагировать. Вместо этого он схватил палочку и направил её на покрытую парчовыми обоями стену справа от себя. Пробормотал заклинание, парча осыпалась трухой, оставив голый камень, по которому вились ветви родового древа.       — Тогда как ты объяснишь это, сынок?       Тео протёр глаза и уставился на бесчисленные ветви. Нет… он не верил.       Родовое древо Ноттов зацвело.

***

      Amantes sunt amentes. — Влюблённые — это безумные. (Латынь)